Мир без меня

      Чирк.       Спичка летит в сторону, тухнет в полёте и ударяется об бетонную стену. — Одасаку, если ты будешь так много курить, то умрёшь раньше меня.       Дазай смотрит на Оду искусственно сердито, в своей привычной игривой манере, скрещивает руки на груди, как капризный ребёнок. Ода разворачивается и становится напротив, через метр от него, наклоняет голову слегка в бок и смотрит в ответ. — Как будто мать застукала, честное слово, — сигарета между мозолистыми пальцами тлеет. Дазай перекатывается с пятки на носок, закатывает глаза. — Поделиться? — Давай.       Ода курит дешёвые, но крепкие сигареты в мнущихся, почти бумажных упаковках, которые также дёшево и некрасиво блестят — большего зарплата исполнителя низшего ранга не позволяет — он почти уверен, что Дазай на такие в табачной даже не смотрит, если он туда ходит, конечно, но тот принимает из его рук пачку и с удовольствием затягивается.       Они идут бок о бок так, что их плечи почти что соприкасаются.       На улицах Йокогамы удивительно пусто, обычно в субботние вечера тут ошиваются подростки, но не видно совершенно никого. На балконах и в окнах не горит свет, возможно, что сейчас довольно-таки позднее время, потому что ни Ода, ни Дазай не смотрели на часы, пряча руки в карманах. Идут молча. Тишину прерывает лишь гул машин — трасса относительно рядом, всего через несколько улиц. Их дорога проходит через длинные переулки, хотя Ода не знает, куда они идут. Местность не особо знакома, в потёмках не видно даже номеров домов, не говоря уже об указателях; здешние фонари едва-едва освещают тротуар.       Моросит. Ещё с дня небо затянуло низкими тучами, синоптики передавали, что будет просто облачно. Ода слишком поздно осознаёт, что прогнозам вообще верить нельзя и зонт нужно было брать. Вздрагивает — уже холодает. Когда уже появится хоть одно кафе, куда они могли бы зайти? Желательно, чтобы там было немного теплее, чем на улице, и кофе покрепче и погорячее. Хотя мечтать о кофе бессмысленно — скорее всего, уже слишком поздно, и рабочее время давно закончилось.       Издалека начинает играть музыка, спокойная и тихая, нельзя разобрать и слова (Сакуноске мысленно ликует, ещё не ночь, значит, кофе он выпьет), Ода поднимает взгляд — вбитая с детства привычка смотреть под ноги — перед ним, чуть ли не бегом, идёт Дазай и пританцовывает даже не в такт.       Ода решает отдышаться возле стены, опирается на неё лопатками, окончательно затягивается до самого фильтра и наблюдает за другом. Тот уже, кажется, и забыл, что с ним кто-то шёл: закрывая глаза, покачивается из стороны в сторону и подпевает тихонечко. У него звонкий голос с удивительно мягким и нежным тембром, певучий, особенно с дазаевской манерой растягивать гласные звуки. — Не знал, что ты фанат Синатры, — насмешливо. — Да ладно, тебе, Одасаку. Хорошая же песня.       «Самое то для влюблённых парочек», — добавляет мысленно Ода. — Не спорю. Куда дальше?       Дазай приостанавливает своё маленькое импровизированное шоу для одного зрителя «антрактом» возле него. Глядит с хитрым прищуром. — Ты знаешь, куда.       Они поворачивают на развилке вправо, проходят меж двух рядков аккуратных старых многоэтажек, а затем по простой асфальтированной тропинке. Она кажется очень знакомой, возможно, это простое дежавю, но Ода следует за Дазаем, как за путеводителем.       Из пышных кустов показывается каменистая набережная. Она не особо популярна как у туристов, так и у местных — не самое живописное в общем взгляде местечко, труднопроходимое, нет оборудованного пляжа. Лишь одинокая беседка стоит где-то вдали, между зарослей высоченной травы и краем воды. Дазай ступает по камням, перешагивая с одного крупного на другой, шлепает по грязной смеси воды тёплого дождя и пыли своими неимоверно дорогими высокими ботинками, совершенно о них не заботясь. Вход в эту беседку слишком затоплен, поэтому Дазай просто перелезает через боковую ограду, смеясь как ребёнок, совершивший шалость. Ода вздыхает с укором и перелазит следом, тот хихикает ещё больше, наблюдая за тем, как взрослый парень, щетинистый, с пистолетами за пазухой пытается повторить за ним и не упасть на скользких валунах. Ода смеётся в ответ, отмечая, что Дазай слишком давно не улыбался так искренне, и что ему этого не хватало.       Скрипящие деревянные скамейки стоят друг напротив друга так близко, что колени Оды при каждом невольно движении бьются о чужие.       Дазай всё ещё улыбается.       Над неспокойным, буйным морем сквозь тучи показывается почти что ночное тёмное небо, отдающее лёгкой синевой. Раскатывается гроза: гремит ужасно, оглушающе, где-то на горизонте сверкает длинная, ветвистая молния. — Дазай, — тот поднимает глаза с своих колен. — Крыша железная.       Первое правило поведения на водоёмах при плохой погоде: не сидеть в беседках с железными крышами. Второе: не находиться возле водоёмов. Они пролетают по обоим.       Дазай лишь болтает ногами, едва не пачкая приятелю брюки. — Ну и что? — хмыкает. — Ударит и ударит.       Действительно. — Если честно, я разочарован тем, что наш невинный маленький Анго играл на две стороны, — Осаму ненадолго замолкает, видно, напряжён: играют желваки на заостренных скулах, но он снова надевает свою маску безучастного, скрещивает руки за головой, так и сидит полулёжа.       Ода не отвечает, вспоминает сегодняшний разговор в «Люпине», то, как Анго ушёл, хлопнул тяжёлой дверью и скрылся в темноте за ней, оставив после себя фотокарточку и обрывки информации о Мимике. — Одасаку, — он мычит в ответ. — Даже не смей лезть на этого Жида. Уверен, Анго был не прав, и он не такой уж и неуловимый. — Я ничего не могу тебе обещать, Дазай, — Ода понимает все его опасения. Он знает, что никто так не близок Дазаю, как они, но вот Анго ушёл, даже не попрощавшись, не допив свой стакан, а из их трио остались только двое. Но если так будет нужно — он пойдёт на Жида и с голыми руками.       Гром раскатывается снова, ещё шире, ещё громче. Ода кладёт свою руку на ладонь Дазая, чувствует холод — может, он холодный сам по себе, может, замёрз. Его мозолистые сильные пальцы подушечками проходят по покрасневшим выпирающим костяшкам, настолько невинно, будто они в средней школе, классе так восьмом, с бушующим эндорфином и большой подростковой тягой к экпериментам ищут любого случая прикоснуться. У Дазая уголки губ тянутся вверх; знает, что этот жест — дружеский жест приободрения, внутри становится тепло, несмотря на то, что с моря тянет влажным ветром, а тёмные непослушные прядки по его направлению липнут ко всему лицу, особенно к бинтам, да так, что ничего не видно. Ода ненавязчиво оглаживает маленькую, по сравнению со своей, кисть, отдельно проводит по тонким, изящным и длинным пальцам, успокаивая.       «Я здесь».       «Я никуда не денусь».       Оде нравится, что на этот раз Дазай не одёргивает руку, отшучиваясь, а лишь спокойно принимает поддержку. Хоть он и не ведёт себя привычно, как клоун, вечно веселящий всех своими юморесками и вечно при параде, Оде легче видеть его растрёпанного от ветра, с грязными ботинками и замызганными штанами, грустно и тихо над чем-то задумавшегося.       Потемневшие от влаги бинты липнут к рукам.       Коричневые уродливые следы от крови расплываются на, по всей видимости, наспех намотанной марле. В общих чертах Ода знает, что Дазай прячет под бинтами: как-то доводилось видеть то, как он распарывает плотные слои ткани после рабочего дня — тогда он пригласил его на стакан-другой. На его коже сплошь расцветали шрамы. Где-то совсем новые, которые ещё не успели зажить, где-то старые, от порезов, оставшихся на предплечьях белыми некрасивыми полосками. Редкими были шрамы от пуль и ожогов; об их происхождении можно было только догадываться. Раны на теле Дазая прибавляются неизбежно с каждым новым днем. — Пойдём? Совсем уже темно.       Месяц был едва-едва виден на темнющем небе, всё ещё затянутом, казалось, недвижимыми тучами. — Куда предлагаешь? — Давай ко мне? Я так понял, что это будет ближе всего. Только сначала надо будет заскочить в магазин.       Ода думает: «Лишь бы согласился». Такой ужасный вечер не хочется проводить одному, плюс у него есть бинты для Дазая — ему просто жаль смотреть на чужие руки в старых потёртых бинтах. — А давай.       Они оба еле-еле перелазят обратно. Камни стали ещё более скользкими; Дазай ловко перепрыгивает с отступа на отступ так же, как и на пути сюда, а Ода плетётся позади него, мысленно проклиная всё побережье за существование.       На протоптанной тропинке Осаму опирается на плечо Одасаку — движение всё же утомляет — и их разница в росте становится ещё более заметной. Он не опускает руку с крепкого, широкого плеча даже когда проходит с десяток минут и целая улица, позволяет Оде подхватить его возле тонких рёбер и тащить разнеженное тело, которое изредка выдаёт что-то наподобие «О-да-са-ку, я устал, неси меня». В ответ получает укор: «Ты такими темпами совсем перестанешь ходить». Дазай лениво перебирает ногами и думает, что легче было бы вызвать такси.       Свежий воздух дует в лицо, спутывая растрёпанные волосы ещё больше. Где там магазин?       Когда за подворотней показывается неоновая вывеска небольшого супермаркета, оба вздыхают с облегчением: Ода снимает с себя чужую руку, разминает уставший сустав, а Дазай думает, что они уже совсем скоро придут в квартиру, где можно будет согреться и лечь отдыхать.       В магазине один берёт быстрозаваримый суп, яйца, кофе в пакетиках и немного сладостей для знакомых детей-сирот, а другой хватает сразу несколько банок энергетиков и едва сдерживается, чтобы не открыть прежде, чем дойдёт до кассы.       Ода смотрит слегка недовольно, поджимает губы, взглядом говорит: «Это вредно, ты убьёшь своё сердце». Дазай, замечая это, хмыкает: «Хуже не будет».       На кассе на них смотрят с удивлением, особенно на Дазая, хмурого, с устрашающим мрачным видом. Ему не привыкать. — Что интересного купил? — он смотрит в одовские пакеты, тяжёлые на вид, большие, такие, что и сам Ода их едва тащит и оглядывается, чтобы не пришлось нести на своём горбу ещё и одного разленившегося Исполнителя. — Поесть на этот вечер, особенно тебе. Ты как давно ел хоть что-нибудь? — Как мило, что ты заботишься обо мне, Одасаку! — звучит, как привычная ему ирония.       На самом деле, он и вправду иногда забывает о том, что у организма есть какая-либо потребность в еде. Забивает её алкоголем в «Люпине» или работой на износ, а Ода, как строгий отец, приносит ему контейнеры в кабинет и пихает под локоть, шутит, чтобы съел всё, иначе запрёт его и будет кормить с ложечки.        Доходят они без лишних приключений. Дазай, пользуясь чужой невнимательностью, выхватывает из кармана ключи от квартиры и идёт вперёд, оставляя Оду наедине с пакетами. Многочисленные ключи звякают друг о друга, пока один еле-еле заходит в скважину — Осаму точно помнит, какой из них нужен. Подходящий парень хмыкает, перехватывает связку, ненадолго соприкасаясь руками, открывает дверь. «Без меня и дверь открыть не можешь», — щёлкает по носу. У него сегодня на удивление приподнятое настроение, раз позволяет себе подшучивать.       Заваливается Дазай в дом, как в свой, и наспех снимает с себя ботинки и промокшее пальто, идёт на кухню прямо по коридору. У Одасаку маленькая кухонька в тёмных тонах и ничего лишнего: окно, видное ещё с прихожей, на подоконнике почти увядшие, неизвестные никому цветы, стол с диванчиком в углу, а возле стены напротив небольшие тумбы и плита с холодильником. Ничего необычного. Ода заходит следом, оставляет пакеты на полу и открывает форточку. После холодного уличного воздуха в помещении слишком душно. Он ставит чайник на плиту, а сам садится рядом с Дазаем. Так хотелось просто отдышаться, без лишних движений.       Чайник закипает слишком быстро. Дазай смотрит на уставшего Оду, кажется, уже засыпающего, и сам выключает газ. В пакете он находит пакетик растворимого кофе три-в-одном. «Как вообще можно пить эту дрянь», — думает и одновременно с этим насыпает в две чашки, другу и себе. Ода приоткрывает один глаз и наблюдает за этим.       Дазай просто великолепен.       Уличный свет, от фонаря и луны, смешивается на его коже, отражается удивительными оттенками на лице, едва задевая бинты на хрупкой шее и светлую рубашку. Из искусственного освещения работает только горизонтальная лампа над плитой, но она освещает слишком мало. Вся остальная квартира погружена в полумрак, но это не мешает хорошо видеть Дазая, делающего привычные дела настолько красиво и изящно, что нельзя сказать, будто эти превосходные руки, воплощение самой эстетики, окрашены кровью.       Сладкая истома разливается по телу, когда яркие карие глаза, сверкая во тьме, нежно смотрят. Ода улыбается своим мыслям.       Взгляд Оды с глаз медленно опускается на точёные скулы, затрагивает шею. Дазай, снова севший рядом, будто бы специально касается её свободной рукой — другой держит чашку — легонько потирает мокрые бинты, поглаживает пальцами выступающее адамово яблоко… Ода совсем забыл про бинты. — Давай пойдём в зал? Тут холодновато, — предлагает он, через секунду вспоминает, что сам же открыл форточку. Дазай в ответ на приглашение кивает.       Зал немного больше, чем кухня; всё в таких же тёмных тонах. Отдельной спальни в доме нет, зато есть два дивана, стоящие в форме буквы «г». Дазай запрыгивает на один из них с ногами, садится полулёжа, опираясь лопатками на высокие подлокотники. Одасаку же включает лампу на тумбе рядом с ним, садится на незанятый краешек возле его бёдер. Без вопросов притрагивается к узлу бинтов; Дазай вздрагивает, для него все те части тела, что сокрыты под плотными слоями различной ткани — интимны, их нельзя касаться никому, но Ода касается и касается, не встречая сопротивления. Кожа покрывается мурашками, кажется, Осаму никогда к этому не привыкнет, но это же Одасаку, он близкий, ему можно трогать больные места, ему можно довериться полностью, поэтому ослабшая левая рука почти что расслабляется. Напряжение где-то глубоко всё равно держится. Ода неспешно распутывает многочисленные узлы, обнажает тонкое предплечье. Ещё больше шрамов появилось с тех пор, как Дазай предстал предстал перед ним без бинтов. Ода невесомо проводит по красным, недавним следам от порезов; до жути больно и обидно, что его друг делает это с собой, а он совсем никак не может на это повлиять — тошно от себя же и своей беспомощности — внешне он остаётся спокойным. «Это же его жизнь, я не имею права туда лезть», — мелькает эта мысль, но её перебивает желание быть тут, быть рядом, быть хоть какой-то поддержкой из нежных чувств и побуждений. Ода поправляет Дазаю рукава, когда заканчивает с запястьями, присаживается ближе и касается тонкой шеи, снимая всё с неё. На шее шрамов не меньше: давние ожоги, следы от ножевых, даже гематома — видимо, снова сошёлся с Чуей в драке. Каким бы важным человеком в мафии не был Дазай, в душе он все ещё оставался мальчишкой, юнцом, у которого чешутся руки подраться с соседским мальчишкой. Ода едва сдерживается, чтобы не погладить раны дольше приемливого, приласкать юношу: его чувства, так давно спрятанные ото всех и от себя в закромах, в коробочке с пометой «Никогда не открывать», вырываются наружу жгучим теплом по телу. Руку, тянущуюся за желаниями, Ода одёргивает — нельзя. Нет. Это не неправильно, но что-то подсказывает, что не стоит идти на риск, а сердце одновременно с этим клокочет; Ода только сейчас осознаёт, насколько же Дазай ему доверяет, подставляя хрупкую шею для болезненных касаний с закрытыми глазами. Он словно обнажён, даже не снимая одежды.       Шеи и рук больше никто не касается, не наматывает новые повязки.       Оде приходится встать вопреки своим воле, чтобы достать для гостя постельное бельё: по такой погоде его никуда не отпустит, промокшего и озябшего. Возле шкафа Ода чувствует (или ему просто хочется чувствовать) чей-то цепкий взгляд на своей широкой спине, скрытой сейчас лишь одной полосатой рубашкой. Взгляд обводит все контуры, все складочки на одежде; обернуться бы, но парень этого не делает. Ода кидает в руки Дазаю комплект простыни, одеяла и подушки, расстилает себе и попутно включает телевизор. Он чёртов жаворонок, по расписанию рано ложится и рано встаёт, а засыпать в тишине, за исключением бухтения Дазаем суицидальной песенки собственного авторства под нос, не хотелось.       Сейчас передают рекламную паузу между двумя программами.       Ода уже думает ложиться, оставив Дазая-сову со сбитым режимом одного, но его тут же отвлекают: — Тут сейчас будет интересный фильм, не хочешь посмотреть?       Ладно, сон может подождать.       Эта неделя, полная конфликтов организаций и постоянных войн, выдалась неимоверно тяжёлой, что мышцы напрягались от переутомления, и голова была забита только работой, поэтому отвлечься на какой-нибудь фильм, особенно с такой прекрасной компанией, звучит как неплохой план. — А давай.       Ода устраивается на нерастеленном дазаевском диване — он напротив телевизора — кладёт ногу на ногу, раскидывает руки в стороны по спинке дивана. Кротко и изредка смотрит на Дазая, сидящего рядом и прижимающего колени к своей груди, такого нежного и уютного сейчас — только Оде позволено видеть его таким, спокойным и слегка уставшим, с расстёгнутой на три верхних пуговицы рубашке и без привычной усмешки на лице.       Первые десять минут фильма проходят на удивление быстро; это была картина про супергероев, кажется, что-то из Марвел — заставка была успешно пропущена — но это и не имеет большого значения.       Главный герой попадает в ужаснейшую ситуацию, из которой нельзя найти выход, до ужаса банальный и всё же драматичный момент, и Дазай жмётся боком к Оде, скорее неосознанно, чем специально, и это вгоняет его в ступор, но он расслабленно опускает руку со спинки на дружеское плечо и обнимает; удивлённые глаза откровенно пялятся. Чужие руки аккуратно, осторожно обвивают талию, а нос утыкается меж двух верхних рёбер и часто-часто вдыхает. Дазай сопит, трётся о ладонь, которая осмелилась погладить его по щеке, а Ода всё больше убеждается, что он похож на кота, который ластится к любому, кто может дать ему недостающую ласку, и Одасаку её даёт, нежно и с трепетом проводит по лицу длинными пальцами, которые, кажется, способны одним касанием забрать всё плохое. Дазай теряется в ощущениях: одна рука ласкает плечо и изредка шею, задевая ключицы, а другая изучает скулы, челюсть; он не знает, где приятнее, поэтому жмётся ближе к крепкому телу, даёт себе расслабиться, поддаться Оде и его неимоверным успокаивающим чарам. — Эй, не засыпай.       С этими словами Ода обхватывает пальцами острый подбородок и целует щёку, наблюдая. Дазай быстро-быстро моргает, глядит в глаза удивлённо и недоверяюще, вдрагивает от неожиданности, но не возражает, и его щёки поочерёдно осыпают поцелуями, переходят на всё лицо: лоб, нос, прикрытые веки. У Оды дыхание перехватывает, когда Дазай подаётся вперёд и тянется к нему. У Осаму сладкие губы, их хочется пробовать на вкус постоянно и не отвлекаясь, но он разрывает поцелуй сам, пересаживается на чужие колени и смотрит на друга, убирает его пряди за уши. — Ты такой красивый, Одасаку.       Смотрит маняще, облизывает припухшие губы, и Ода наконец-то может сжать бёдра Дазая, как только захочет, целовать нежную, оголённую шею и получать в ответ неровное дыхание. Полустон проносится над ухом, стоит только прикусить где-то рядом с кадыком, а пальцы путают рыжие прядки. От Дазая пахнет саке, дешёвыми одовскими сигаретами и немного яблочным сиропом. Ода проводит носом по изгибам, вдыхает его аромат, изредка целуя его раны. Он обязательно прикоснётся ко всем: ночь только начиналась.       Им определённо не стоит делать этого. Не стоит ревностно кусать губы, дорвавшись до желаемого, не стоит ласкать друг друга везде, как страстные любовники, не стоит выдыхать признания в любви, как только не свои руки спускаются ещё ниже.       Возможно, что вся нежная любовь разобьётся о реальность, тем более их реальность в лице жизни Мафии. Возможно, что завтрашняя пуля заденет те места, где сегодня проходились поцелуи.       Хотя какая разница, что будет завтра?