Как только вырастут шипы, пронзишь меня, но если это ты, то я буду доволен.
На самом деле, Джонхан узнал о своей родственной душе не так давно, чтобы быть в проигрыше. Но месяца два-три уже точно прошло с их первых встреч и приветствий. Они были в одной компании, место в которой нашли тринадцать самых разных и интересных личностей, и не то чтобы Джонхан прям горел этим. Своим соулмейтом, разумеется, не компанией.
Юн Джонхан всегда был мягким, в какой-то степени по-детски наивным, но где-то внутри него было то самое, что заставляло остальных думать о его серьёзности, стойкости и хладнокровности. Он всегда был уверен в себе, с успехом поступив в художественную академию и найдя подход к абсолютно каждому профессору, чему завидовали его не менее гениальные друзья. Внешне он был словно ангел, сошедший с небес, помогающий всем бескорыстно и завоёвывающий чужие сердца своей ослепительной улыбкой. Он был тем воплощением всего самого чистого и невинного, как… да разве встретишь ты таких людей на белом свете, чтоб сравнить? Джонхан был индивидуален; он со своими белокурыми волосами и чёрными, как море сонных звёзд, глазами, был невероятен, но, наверное, жизнь на этом решила закончить раскидываться дарами.
В жизни появился Хон Джису, который, сам того не зная, разбавил всю светлость Джонхана, тёмной краской грешности и вранья. А пигмент из белой краски, как водится, не вывести.
Конечно, он сначала показался милым и в какой-то степени забавным. Он и сейчас казался Джонхану милым, но что с него взять… Хон Джису тоже был частью их немаленькой компании отчасти творческих людей и отчасти деятелей точных наук. Он относился как раз к тому второму типу, и даже хотя бы это уже делало их противоположностями.
Они были противоположны во всем. Волосы Джонхана с двадцати неизменно оставались светлыми, волосы Джису – чёрными как уголь. Стиль Джонхана подразумевал собой нежного цвета растянутые свитера и светлые джинсы, гардероб Джису состоял из разносортных пиджаков, сотни белых футболок и такого же обширного ассорти брюк на все случаи жизни. Джонхан любил мечтать и романтизировать, Джису был человеком науки и нигилистом, хотя его появление всё же отразилось на мировоззрении Хана, забрав ту частичку, что развивала его мечты до глобальных масштабов.
Как только в жизни Джонхана появился Хон Джису, он забыл, что значит
мечтать. Всё, что он познал, – как колясь шипами, стремительно появляются крестики на его теле и как, сердцем схватывая пули, он слышит брешь в свой адрес.
Они с Хон Джису
не были в плохих отношениях. Они, напротив, общались довольно близко: не прямо закадычные друзья, но и не чужие люди. И на самом деле, хорошо ли это было или плохо, известно не было никому. Джонхан со стыдом в глазах просил подтянуть ему математику, потому что
правда нужно было, а Джису взамен с умиротворением смотрел на то, как Джонхан бережно выводил линии грифелем, как в задумчивости почёсывал карандашом светлую макушку, как стирал всё и вытачивал заново. В момент, когда Джису внезапно предложил себя в качестве модели на одном из вечеров, сердце немного опьянённого Джонхана смиренно осознало всю его красоту. Хон Джису был красив: по-дьявольски чёрные глаза, смотрящие, казалось, с неким вызовом, длинные, красивые, украшенные серебряными кольцами пальцы, что так чудно перебирали струны любимой чёрной гитары, алые четко очерченные губы, что приоткрывались каждый раз, когда Джису занимался чем-то с увлечением. Он весь был дьявольским и это безусловно притягивало.
Хон Джису был родственной душой Юн Джонхана.
Джонхан впервые это понял, когда Джису не в первый раз ему соврал. Он чувствовал, как на затылке огнём вырисовался чёрный крестик – первый шип, пронзивший его чистоту. Второй появился на запястье, но его удалось скрыть часами, третий – на спине, а четвёртый – на груди у сердца. Некоторые из них пропадали, когда Джису искренне и стыдливо признавался и просил прощения. Конечно, Джонхан прощал. Он же его друг.
Они не могли не. Однако неконтролируемо Хон не прекращал «недоговаривать». Крестиков впоследствие становилось всё больше, но были ли они у Джису, спросите вы? Нет.
Юн Джонхан всегда был воплощением ангела: он никогда не врал, всегда помогал людям и улыбался той ангельской улыбкой, какую могут бояться люди, считая её смертельно красивой, искренней, широкой и доброй для мира сего. Джонхан был слишком чистым для этого мира, но приобрёл серый оттенок, когда появился Хон Джису.
Хон Джису, который не знал, что Юн Джонхан – его предназначенный.
Джонхану было известно, что Джису считал своего соулмейта мёртвым, потому что
он тот ни разу не проявил себя. И на самом деле, Джонхан никогда не хотел сказать ему, что: «вот же я, подойди и возьми», – он всегда молча кивал, не говоря об их связи ни слова, как бы сочувствуя. Но больше для вида, потому что знал, что Джису уже привык, потому и врать совершенно не боялся. Ну а Джонхан верно выслушивал это, наблюдая за мастерски приспособленными к вранью глазами, которые спустя время научились стойко выдерживать чужой лучистый взгляд. Может, Хан и осуждал, но где-то глубоко в себе, – это не было так значительно для него.
Он любил наблюдать за ним издалека: Джису вдохновлял, но Джонхан никогда не рисовал его без разрешения, хотя очень хотелось. Он смиренно смотрел, как тот увлечённо решает задачи, читает научные издания, живо дискуссирует о чём-то с Мингю и с каким удовольствием перебирает аккорды на гитаре, которую как-то разрисовал Джонхан. Пожалуй, гитара, Харпер Ли и рисующий Джонхан – единственные исключения Джису в сторону искусства. И Джонхан, Бог видит, совсем не планировал в него влюбляться. Он с самого начала понял, что нет в этом ничего хорошего, что вместе они быть просто
не должны. Джису своего соула давно похоронил, так что не смешно ли будет, когда Джонхан выпрыгнет из-за кулис с чeм-то типа: «Ну знаешь, я решил сказать. Мы всё-таки давно знакомы, но я не говорил. В общем, я твой предназначенный».
Нет, это всё определённо цирк одного актёра.
Если бы умереть из-за цветов в груди можно было взаправду, то, наверное, Джонхан бы давно уже. Может быть, в его груди распустились бы фиалки. Он не знал почему. Ему просто так казалось: что любимые цветы Джису – фиалки.
И совершенно не казалось, что Джису может что-то подозревать.
– Ты какой-то не такой, – заметил как-то младший, пока они сидели в любимом литературном кафе, каждый по классике занятый своей книгой,
как думал Джонхан.
Он с тяжестью оторвал взгляд от «Анны Карениной» и с издевкой посмотрел на друга, что не первую минуту безотрывно смотрел на него – пялился. Джонхан заметил.
– Конечно, я не такой. Я занят книгой, если ты не заметил, – намекнул Юн, повертев романом и собираясь вернуться к тому.
Но Хон явно этот жест не принял за ответ. Он отложил свою книгу, мимолетно пробежавшись по корешку которой, Джонхан с удивлением глазами прочёл «Убить пересмешника».
Тогда Джису прочёл классику в первый раз и перечитывал ещё примерно миллион. Только Харпер Ли.
Пока Джонхан вёл в голове переговоры касаемо странности Джису, сам того не заметил, как лицо вышеупомянутого очутилось прямо перед его собственным. Брюнет смотрел в глаза и наощупь вытягивал из рук старшего роман, будто он как-то мешал. От смущения глаза Джонхана начали бегать, а руки неосознанно прижимать книгу обратно. Однако, тщетно.
– Хани, – позвал его Джису, пытаясь поймать взгляд. Джонхан сдался, чувствуя, с каким грохотом падало его сердце, и книга оказалась в руках младшего, что сразу же переложил её на стол, – Хани, ты сегодня сам не свой.
– Ага, типа того, – пробурчал Юн, глядя в те самые дьявольские, чёрные глаза. Как обычно обречённо тонул, ощущая чужое дыхание на своём лице.
– И чему научит эта твоя Каренина? – в очередной раз недоумевал Хон, заглядывая в книгу.
– Тому, что когда человек осознанно впускает демона в свою душу, то видит выход лишь в смерти, и потому бросается под поезд, – хмуро заверил Джонхан, всё ещё ощущая дыхание на своей щеке, – только можно немного подальше?
Джису покачал головой, глупо улыбнувшись, и вернулся на место. К слову, Джонхану очень нравилась улыбка Джису. Он считал её очаровательной, потому что глядя на него, Джису никогда не улыбался злобно и насмешливо, но, может, Джонхану это просто казалось. Казалось точно так же, как то сопоставление Джису с дьяволом, а себя – с ангелом. Ему всегда казалось, что Джису был послан Богом, чтобы искусить его, сослать на путь грешный. И Джонхан этого не понимал, не понимал того, что на самом деле нет ничего в Джису плохого. Джису хорош, умён, красив и честен. Он друг Джонхана, в конце концов. Они не могли не стать ими, потому что их связь предписана свыше.
В какой-то момент Джонхан соврал Джису, совершенно не обратив на то внимания. Это не было чем-то масштабным или из разряда «он не мой брат, а мой парень», «я полетел не в Америку, а улетел в космос». Это было чем-то незначительным, но оказалось очень даже для Джису.
Джонхан просто однажды сказал, что не сможет пойти с ним в кино, потому что заболел. На самом же деле, он заперся в своей студии и слепо смотрел на белоснежное хлопковое полотно, рука к которому никак не тянулась, в голове было лишь желание лечь и поспать, и, вполне возможно, не проснуться. Тогда его мысли вертелись вокруг да около одного Джису и их недоотношений, но он сам не заметил, как сказал ему
неправду, что стоило ему почти что жизни. Он слишком поздно осознал, что Джису теперь
что-то подозревает.
Интересно, ему тоже было больно, когда он почувствовал, как чёрный крестик огнём рисуется на его коже?
Наверное, Джонхан узнал бы, если бы открыл ему дверь. Потому что Джису прибежал сразу же после телефонного звонка, в котором Джонхан сослался на свою "болезнь". По правде говоря, он не соврал, потому что когда арт-блок не считался болезнью? Однако, если бы этот период всё-таки считался ею, то Джонхан не услышал бы, с каким треском приземляется на асфальт телефон Джису, и не услышал бы его спустя двадцать минут за дверью самолично.
Джонхан был благодарен самому себе, что всё-таки не дал второй комплект ключей Джису, а отдал его Джихуну. Потому что будь оно наоборот, он бы не сидел, слепо глядя на холст и слушая, как в дверь
ломится стучится его соулмейт. И как он до такого докатился? Он же просто сравнивал себя и
его, их, с ангелом и дьяволом, они просто были друзьями, Джонхан говорил, что им просто нельзя быть вместе, а по итогу он просто влюбился в него, но не хотел впускать в своё сердце, потому дверь продолжала оставаться просто закрытой.
Просто.
В затворничестве Джонхан провёл уже неделю. Он не видел никого из своих друзей, телефон отключил, а глядя на себя в зеркало, совершенно забил на отросшие корни теперь уже не белоснежных волос. Из дома он, так же, как и его арт-блок, не выходил. Но только первые три дня, пока холодильник не сказал, что пора. Тогда Джонхан совершил над собой усилие, и это была его первая победа, когда он, не переодеваясь из сиреневых спортивок, накинул на себя кожаную куртку и спустился в магазин на первом этаже их жилого комплекса. В тот момент он почти удивился, что за дверью его никто не поджидал с коробкой коньячных конфет, скажем. Он не хотел ни с кем контактировать, поэтому второй его победой стала расплата за покупки, когда не особо приятновыглядевшая девушка сказала ему как минимум пятьсот заученных фраз, на которые Джонхан отвечал своими сухими «да», «нет» и «по карте».
В каком-то смысле Джонхану стало проще жить, легче. Он не только теперь мог, не напрягаясь, не мыть голову каждые два дня, не заботиться о своём питании, но ещё и не чувствовать тяжелых меток на своём теле. Когда он всё же соизволил принять душ на шестой день, Хан узнал, что, оказывается, крестики могут проходить не только при очном раскаянии, но и «дистанционном». Да вся жизнь Джонхана за последнюю неделю успела стать дистанционной.
Ходя по своей немногометровой каморке в спортивных шортах, что начинали соскакивать, Джонхан задумался, что все метки могли исчезнуть просто потому, что Джису принял его как истинную пару. Что они нашли друг друга и прочее. Однако Джонхан всё ещё сомневался, что судьба правильно распорядилась их жизнями. Он всё ещё считал, что они с Джису не созданы друг для друга, потому что он ангел, а Хон – демон… Тогда у Джонхана впервые подгорела яичница.
На второй неделе так называемого затворничества к нему догадался прийти Джихун, у которого по-прежнему есть ключи от квартиры. В какой-то степени Хан был ему благодарен. Джихун, будучи младше него на год, на самом деле, казалось, был старше на все десять. Джонхан молча пригласил его пройти и даже хотел было угостить чем-нибудь, но количество продуктов в холодильнике было всё также немногочисленно. Однако Джихун сам угостил Джонхана, принеся черничные тарталетки, которые старший обожал и которые заставляли его думать о Джису, потому что издавна покупал ему их только он.
Джихун смотрел на него, а Джонхан чувствовал себя жалким, как бы не замечая взгляда, наблюдая за голубями за окном. Ему было стыдно, что всё происходит именно так, но… могло быть как-то по-другому?
– Джису уехал, – сказал между делом на второй день посещения Джихун, сидя на табурете перед холстом, за которым Джонхан пытался взять себя в руки и сделать набросок.
Карандаш вмиг соприкоснулся с холодным полом, и блондин даже не старался дотянуться до него, парализовано застыв на ровном месте и недоверчиво смотря на друга.
– Уехал? – повис вопрос в воздухе.
Джихун слабо кивнул. В этот раз он смотрел на него как-то виновато.
Вот и всё. Наверное, так и должно было произойти. Им не суждено было быть вместе, несмотря на то, что жизнь прописала их связь абсолютно по-другому. И, возможно, какая-то частичка сердца Джонхана надеялась, что Джихун ему соврал.
Однако он ему не соврал.
Включив впервые за долгое время телефон, Джонхан удосужился, что он не просто какой-то сосуд, а сосуд, за содержимое которого всё-таки любят. Он просмотрел мельком некоторые сообщения в катоке, которых за две недели скопилось больше тысячи. Он увидел ничуть не меньше пропущенных от Джису вкупе с его сообщениями. Джонхан боялся читать их, потому что знал, что заплачет. Потому что там по-любому не сообщение на тему «какое вкусное пиво, какой интересный фильм». Там, Джонхан был уверен, что-то намного серьезнее – либо извинения младшего и слова о том, что они не могут быть вместе, либо что-то более… что-то более. На большее не хватало джонхановой фантазии, потому что Хон Джису всё также не бесследно побывал в его жизни. Джонхан всё также не вспомнил, каково это, мечтать. Поэтому он не мог представить себя, который полетел бы к Джису в чужую страну, чтобы вернуть. Поэтому он решил оставить всё как есть и завести отдельный скетчбук с портретными зарисовками Хон Джису, который впоследствие и открыл ему небо. Небо над головой, небо осознания со звёздами сожаления о несказанном…
– Подожди, подожди. Не верти головой, Хансоль! Да, вот так отлично…
Парень на табурете бесконечно вертелся, а Джонхану хотелось подойти и усадить его на месте, желательно приклеить намертво. Даже несмотря на то, что он не был тем, кто мог повысить голос на своего друга или бросить замечание: он всегда молчал и говорил только по особым случаям, боясь взболтнуть лишнего о
нём. Но даже так о его страданиях, казалось, знали все.
Жизнь сделалась серой, такой же непонятной, как чёрно-белое немое кино. Немым в этом кино стал Джонхан. Спустя первый месяц он в душе стал презирать всё живое, спустя два – себя самого, спустя три – мечтал сдохнуть и оказаться на том свете. Кое-как научившись жить в тишине, пропуская общие вечера, несколько отдалившись от своих друзей, Джонхан был переполнен апатией ко всему, что окружало его. Он скучал по своей прошлой жизни, когда они с Джису проводили время вместе, когда волосы Джонхана, как и его душа, были белоснежными, ведь оказалось, что всё это было теплом. Джису никогда не был демоном, который хотел овладеть душой ангела – он был самым обычным студентом, и в кои-то веки, Джонхан признал это совсем недавно, лучшим другом. Он внезапно понял, что когда они с Джису были вместе, было хорошо, как надо. Понял, что совершенно упустил все те моменты, когда они создавали воспоминания, потому что думал только о плохом: о том, что им не суждено быть вместе. Наверное, это действительно так, ибо последнее, что Джонхан слышал о Джису, так это то, что он пустился в путешествия. За два года он изъездил много-много стран. Последний раз, когда Хан мимоходом услышал об этом, Джису был в Непале.
Конечно, он скучал. Но держал это чувство привязанности глубоко в себе, пытаясь затушить повседневными делами, работой, книгами – всем тем, что может его принять в свои объятия и поможет забыться. И это работало. За два года он, к удивлению всех близких и даже себя, резко повзрослел: начал понимать, что влюблённость – это не самое главное в этой жизни. Что есть вещи, которые могут быть в разы важней себя и собственной эгоцентричности. В конце концов, Джонхан осознал, что был эгоистом. Тем, кто думал только о себе и цинично относился ко всем остальным, и тогда ему стало по-настоящему стыдно. Ведь он, оказалось, не был центром всей Вселенной, но именно Джису заставлял его думать иначе. Джису вообще, как выяснилось, заставлял его чувствовать себя не таким, как все, – более возвышенным. Сейчас же Джонхан чувствовал себя максимально приниженным и уже в мере привык к такому повороту. Однако ему хотелось вернуть всё на круги своя, вернуть… Хан в душе вечно пытался подобрать название этого чувства и остановился на том, что это, кажется, называется любовью. Та, из-за которой он готов ждать сколько угодно и дать полную свободу, потому что вдруг Джису думает, что им нельзя сосуществовать ближе пяти метров друг к другу…
Вопреки всем подозрениям, Джонхан знал, что так преданно он ждал не зря. Будто сжалившись над ним, Бог шептал о том, что ожидание того стоит. Хан знал, что придёт время, когда он сможет свободно улыбнуться, что когда-нибудь
он скажет о том, что всё не зря, что конец стоил ожидания. Джонхан безоговорочно верил в это, потому что они оба виноваты друг пред другом, и только они смогут простить. Поэтому он ждал, занимая себя тем, что любил, и заполняя страницы частичками Джису, который застыл в его памяти.
Спустя два года Джонхан понял, каким разным Джису бывал. Он, следуя по цепочке своей острой памяти, вспоминал, каким бывал серьёзным Су, когда работал, когда читал, каким лицо его бывало категоричным, когда он наблюдал то, что ему неприятно, каким умиротворённым и гладким казалось, когда он читал «Убить пересмешника», и каким нежным и любящим казалось, когда он был с Джонханом. Он вспоминал лишь о хорошем, выпустив на ветер гнев и разочарование от их недоговорённостей и крестиков на теле. Ведь сейчас их не было и никогда уже не будет. Потому что они приняли друг друга.
Иногда Джонхану, как сейчас, хотелось спрятаться где-то внутри себя, чтобы никто не нашёл и никто не тревожил, никто не помогал и не мешал думать и винить себя. Ему нравилось то, что он мог давать волю эмоциям, находясь в одиночестве, и никому об этом не рассказывать. Его не грызла за это совесть.
Джонхан сидел на холодном подоконнике уже своей новой, честно заработанной квартирки-студии, укрывшись клетчатым пледом, который ему привёз Сынчоль из Сингапура. За стеклом, что было укрыто прозрачными капельками, с неба спускались остальные, не менее прозрачные и наверняка холодные, и с грохотом бились о крышу и навесы. Дым от остывающего чая строил пути и охватывал новые территории, пока аккуратные руки удерживали толстую книгу, а глаза впитывали текст уже не впервые читавшегося «Убить пересмешника». Джонхан всегда был скептичен к Харпер Ли, но ведь что-то же Джису нашёл в этом. Просто Хан пока не мог понять, что именно… Когда они приходили в то литературное кафе, которое было по-прежнему живо и работало, Джису всё чаще брал именно этот роман и читал его с карандашом. Может, он отмечал там что-то, а не просто насиловал страницы грифелем, как всегда шутил Джонхан. Может, там было что-то важное…
Внезапно для самого себя Джонхан вскочил с подоконника и чуть не опрокинул на тёплый плед зелёный чай. Отбросив книгу, он поспешил к гардеробу и натянул первые попавшиеся брюки и мятую рубашку, а уже на выходе из дома вспомнил о том, что на улице весна, и накинул серое пальто. Зонт, конечно же, не взял и понял это, лишь когда лифт звонко оповестил, что прибыл на первый этаж. Тогда ему было уже всё равно, потому что ноги непроизвольно стали бежать, рассекая немногочисленный поток людей с разноцветными зонтами.
Колокольчики над дверью, нарушая тишину, оповестили о новом госте и, когда дверь за ним закрылась, тот по памяти моментально скрылся меж двух книжных стеллажей, игнорируя приветствие баристы. Глаза бегали от одного корешка к другому, вверх-вниз, судорожно пытаясь заприметить бежевыми буквами на бордовом корешке написанное: «Убить пересмешника». Пальцы оглаживали ряды книг, пытаясь счесть названия, и терпение уже начинало потихоньку покидать Джонхана, как и уверенность во всём происходящем. В его голову начали закрадываться мысли о том, что он просто вообразил себе, как это бывает со всеми людьми, что становятся к своей цели всё ближе и ближе. Разумная сторона Хана говорила ему именно об этом, но не поясняла, почему Джонхан зацепился именно за эту книгу, а не за справочник по ядерной физике, из которых у Джису в комнате собралась уже целая коллекция.
– Ну и где же она, – продолжал под нос себе причитать Джонхан, в третий раз пересматривая корешки.
Харпер Ли и её роман никогда не казались Джонхану чем-то востребованным, потому что эта книга всегда занимала своё почётное место на третьей полке и брал её только Хон Джису. Где она теперь, когда так нужна? На какую полку её могли переставить, заменив место чем-то другим?
– Может, вам помочь? – спросил из ниоткуда появившийся приятный женский голос, и когда Джонхан обернулся, столкнулся с именем Чон Хиджин, что было напечатано на маленьком бейджике и прикреплено к груди.
Какое-то время Джонхан, покусывая губу, слепо смотрел на неё, пока она выжидающе, с профессиональной улыбкой смотрела, в свою очередь, на него, а затем сказал:
– Не могу найти «Убить пересмешника», вы его куда-то переставили?
Девушка во мгновение мотнула головой и, так же улыбаясь, ответила Джонхану, что книгу взял другой молодой человек, и указала на кого-то у окна.
Повернув голову к окну с желанием изъять эту грешную книгу из рук неизвестно кого, Джонхан смело ступил к столику у окна, за которым они вечно сидели с Джису, но в последний момент остановился и стал просто смотреть, как этот самый Джису переворачивал страницу и начинал читать следующую.
Джонхан не думал, что это может быть так просто. То, что одна лишь мысль и воспоминание о Джису охватили его разум, и он сломя голову принёс свою душу в их место, чтобы столкнуться тут с… ним самим. Хан никогда не думал, что после их «разрыва», с которого прошло два года, с которого их жизни изменились и который стал ошибкой одного лишь Джонхана, он смог бы так просто встретить
его в
их месте. Это казалось заоблачным, галлюцинацией, плодом воображения, но ничем из этого на самом деле не являлось. Мысли в голове смешались, а он продолжал стоять на ровном месте всё такой же промокший, мокрыми глазами смотревший на чужую спину. Сомнений в том, что это он, не было. Это был тот самый человек, который был ему приписан в сценарии этой жизни, которого Джонхан боялся принимать, но любил. Не он выбирал, кого любить.
Он любил всё это время, которое его лишь проверяло, а он стойко всё выдерживал и сохранял то чувство. И как бы это не казалось странно и смешно, но Джонхан вспомнил, как много лет назад, ещё в старшей школе, спорил с учителем по литературе, которую так обожал, что вся наша любовь может поместиться в одном человеке, в сосуде, состоящем из костей, мышц и души. Разумеется, это мысль была на её стороне. Джонхан, будучи молодым и глупым, утверждал обратное, а сейчас надумывал найти её спустя столько лет и лично извиниться. Потому что это оказалось правдой.
Его сосуд сидел к нему спиной, а он боялся подойти к нему, пусть и знал, что Джису поймёт без слов. Они были связаны гораздо сильнее, чем обычные люди, и могли чувствовать друг друга, как сейчас Джису чувствовал Джонхана. Джонхан был уверен в этом, когда медленно подходил к нему со спины.
– Никогда не понимал, почему ты так любишь эту книгу… – задумчиво произнёс над чужим ухом, выглядывая из-за плеча, Джонхан.
Джису даже не вздрогнул и не оторвал взгляда от страницы, а лишь перелистнул на следующую, на которой простым карандашом были сделаны пометки.
– Потому что она глаголет истину, – размеренно отвечал Джису, от голоса которого по спине Хана пробежался табун мурашек. Он скучал.
– Ты какой-то не такой, – хмыкнув, заметил старший, садясь на стул напротив и разглядывая такого же не менее повзрослевшего Джису.
– Конечно, я не такой. Я занят книгой, если ты не заметил, – нахмурился по-детски Хон.
– И чему учит тебя этот Атикус Финч? – с издевкой поставил вопрос Джонхан, получая чужой осознанный взгляд, в котором узнал себя самого и понял, что Джису чувствовал всё то, что чувствовал он.
Джису смотрел на него и улыбался так, как улыбаются обычно, глядя на любимых людей, жизнь ради которых отдать не жалко. Улыбался и отвечал:
– Тому, что нельзя по-настоящему понять человека, пока не походишь в его шкуре.
– Думаешь, это истина? – наивно спросил Джонхан.
– Я думаю, что это пережил.
