Часть 1
В общаге утро наступило: Прокрались первые лучи, И солнце ярко осветило Весь хаос, что прятался в ночи. Открыв глаза и сев в кровати, Чонгук с прищуром оглядел Из чьих-то душащих объятий Следы дурных вчерашних дел. «Я у Тэтэ, — подумал парень, — Но руки точно не его». И подскочил вдруг, как ошпарен, Не понимая ничего. Он помнил мало: день рожденья, Юнги, ворчливый, как всегда, Своё бескрайнее смущенье И чувство жуткого стыда. И что ж такого приключилось? Чонгук хотел бы это знать. Чего, скажите-ка на милость, Успел он хёну наболтать?! Но тут гора под одеялом Зашевелилась, расползлась, И в тельце заспанном и вялом Чонгук Тэхёна опознал. Он бледен был и очень долго Не мог глаза свои открыть, Как канитель, торчала чёлка Не в силах ужас этот скрыть. А там и лидер подтянулся — Из шкафа выпал с грудой брюк, Хотя, похоже, не проснулся, Проделав этот дивный трюк. Сокджин, как зомби из могилы, Из-под кровати вдруг восстал, И перегар его нехилый Даже Чонгука напугал. Чимин, услышав про Мартини, Достал откуда-то извне, На зависть вашему Гудини, Бутылку с вермутом на дне. И тут проснулись все бантаны И осмотрели кавардак. Застыли все, как истуканы, В глазах — немой вопрос «Как так?!» Висит на люстре чьё-то худи, Под ним — обломки от стола И Джонни Уокер в этой груде, Как верный знак победы зла. Трусы на кактусах надеты, Герань отдельно от горшка, А в нём — бычки и сигареты Ещё пускают дым слегка. «Твою же мать! — воскликнул Хоби, Переходя на ультразвук. — Какой зараза твердолобый Сломал мой новый ноутбук?!» «Наверно, я, — Намджун смутился, — Хотел колонки подключить. Разъём никак не находился…» «Ты новый вздумал сотворить?» «Какая мерзость, — Тэ скривился, Едва лишь ноги опустив, И вдруг над тапками склонился… Не излучая позитив. — Кто догадался чапагури Мне в тапок щедро навалить?» «Должно быть, тот же, кто по дури Решил рамён с носком сварить…» Чимин поднял одну кастрюльку, Туда-сюда её качнул, Носок в лапше печально булькнул И наконец-то утонул. «Я говорил, — Юнги напомнил И отвернулся от друзей, — Что точно быть беде огромной. Не понимают, хоть убей…» Чонгук всё это слушал молча Он просветления достиг: Ни гул в мозгу, ни голод волчий Не волновали в этот миг, Ведь где-то там, под одеялом, Похлеще белой кочерги Стальной прохладой обжигая, Наручник их сцепил с Юнги. Все разбредались понемногу Последним «зомби» уходил. И лишь Тэхён вздыхал, ей-богу, Меж бардаком, как меж могил. «Как жаль подушечку из шёлка, Она ведь так была юна… И вместо вазы лишь осколки!.. Моя герань совсем больна!.. А вы чего тут развалились?» — Сказал Тэхён, нахмурив лоб, И пальцы лихо в ткань вцепились, Таща за одеял сугроб. Но Юнги-клещ вцепился тоже, Укрытье он отвоевал, Покой их не был потревожен В горе уютных одеял. Тэхён рукой махнул и скоро Забыл про них и был таков. Юнги скосил свой взгляд с укором: «Где ключ от чёртовых оков?» Чонгук повел плечом с досадой, Карманы вывернув свои. «Конфетка, штопор и… помада? Штаны, похоже, не мои…» Откинув резко одеяла, Гук оглядел бардак вокруг, Но вновь смущенье обуяло — Юнги сидел совсем без брюк. Он, оттянув края футболки, Как так и надо, поднялся И принялся искать на полке, У ног копилки-порося. Чонгук и так глядел и эдак, Узлом чуть шею не скрутил И сделал вывод напоследок: Юнги без брюк безбожно мил! «Куда ж ты, мелочь, провалился?.. — Бурчал Юнги, пиная хлам. — Ты хочешь, чтобы папа злился? Учти — уж я тебе задам…» «Послушай, хён, быть может, проще Мне их сломать, всего делов? Вот здесь крепления потоньше… Вот тут… сейчас… почти готов…» Но злой наручник не сдавался! Как будто правда был стальным, Хрустел, скрипел, а не поддался Попыткам сильным, но пустым. «Ну что ж, похоже будем вместе На веки вечные с тобой, — Сказал Юнги. — А все протесты Без сожаления — долой». Он вдруг приблизился вплотную, И у Чонгука в голове Все мысли стерлись подчистую, Всё растворилось в колдовстве. «Так близко! — думал Гук, — так близко! Что в этот сон не верю я! Моя ворчливая Не-Киска Стоит без брюк… и без белья…» Дыханье спёрло от волненья, Чонгук зажмурился чуть-чуть И свой «подарок» в день рожденья Рискнул в объятья притянуть. Едва коснулся губ прохлады, Хотел вкусить запретный плод… Как чертыхнулся от досады: «Чего вернулся, винзавод?» Сокджин ехидною усмешкой Ответил на его вопрос, Закинул ключ в рамён и спешно За дверью снова спрятал нос. Чонгук с Юнги переглянулись. «Ну что? — Юнги вздохнул. — Идём… Оковы навсегда сомкнулись, Теперь навеки мы вдвоём». И, прихватив трусы с колючек, Побрёл он прочь, ворча про душ, Забив на тот злосчастный ключик, Как на бессмысленную чушь. Чонгук послушно плёлся следом И улыбался всё сильней. Тому похмелья вкус неведом, Кто пьян влюблённостью своей.
