Скажи мне, что со мной стало?

      Капитан Козлов, конечно, помнил день, когда священник первый раз повесился. Полицейскому тогда было чуть за тридцать, в его сердце еще пылали энтузиазм и желание помогать (этого чувства он уже не помнил, возможно, что-то похожее на угрызения совести?), а также любопытство, которое не давало ему спокойно спать в час ночи. Собственно, из-за него молодой полицейский и оказался у ворот монастыря. С тех пор прошло семь лет. Удивительно, как быстро черствеет душа: от былой пытливости остается лишь безнадежная агония и щепотка алкоголизма. Если бы вы спросили тридцатилетнего Козлова, зачем же тот пошел в полицию, он бы покрутил пальцем у виска и с присущей ему в те годы горячностью заверил бы вас, что надо же кому-то бороться с системой, иначе она поглотит всех без исключения, не гнушаясь высших сливок и низших люмпенов. А сейчас полицейский бы просто печально вздохнул или закатил глаза, если бы вы застали его в хорошем настроении. Он стал самой системой. Не всей, конечно, но важным звеном цепи уж точно. Козлов стал тем, кого презирал в юношеские годы, с кем хотел бороться и кого мечтал побеждать, протаптывая дорогу справедливости. В отце Илье он видел соратника, идейность которого горела таким же синим пламенем в течение этих семи лет. Когда Козлов увидел его висящим под потолком, внутри что-то умерло. Что-то, что потом гнило не переставая, что отравляло максималистские стремления, юношеские мечты и, что самое страшное, — надежду на лучшее будущее. Благодаря опыту работы в полиции мужчина не растерялся и мгновенно схватил нож с деревянного стола; буквально в три движения разрезав веревку, Козлов опустился ниц проверить жизнеспособность бледного тела. Полицейский проверил пульс на шее, затем на запястье, наклонился над священником и прислушался. Сердце, выпрыгивая из груди, не давало сосредоточиться на чем-то одном. В мыслях не то что бы каша, а какое-то месиво из страха, жалости к себе и ужаса, накатывающего с каждым мигом все сильнее. Уже через пару минут зашел Хозяин в совершенно новом желтом дождевике. Отвратительный цвет. Цвет бессмыслия, тоски и наступающего безумия. Столько лет спустя мужчина ходил в точно таком же. Что это? Незыблемая любовь к цвету «детской неожиданности» или завидная тяга к однообразию? Хозяин попросил положить тело на кровать и отойти, не мельтеша у него перед глазами. Внутри разрываясь от паники, но снаружи с абсолютно безучастным лицом, повинуясь спокойному голосу, Козлов оттащил священника на кровать и кое-как уложил его, тотчас отпрыгнув на пару шагов назад, как бы безукоризненно отдавая жизнь приятеля незнакомому человеку. Конечно, позже он все узнал. Узнал, зачем повесился отец Илья, кто этот человек в жизнерадостном дождевике, а также, не без изумления уяснил, что больше никогда не сможет вернуться домой. С тех пор всё изменилось. Полицейскому было тяжело свыкнуться с мыслью, что он скорее всего никогда больше не подержит на руках почти годовалого сына, не обнимет жену и не приедет в гости к матери и отцу. Тяжело — это, конечно, не то слово. Глупое. Не описывающее и доли того, что Козлову пришлось испытать. Друзьями с батюшкой они так и не стали, просто потому что были слишком разными. Хотя священник был на несколько лет старше, их мутация от идейных и полных веры в человечество людей до почти беспринципных, изнемождённых, голодных до любого чувства кроме апатии, уже больше похожих на пуганных зверей представителей человеческого рода проходила почти одновременно. Батюшка вешался раз в несколько месяцев, затем раз в несколько недель, а иногда и того чаще. Козлов бухал, что попадалось под руку, по вечерам философствуя о жизни с зэками, роднее и человечнее которых он не нашел никого во всей деревне. Жизнь текла, струилась сквозь пальцы и зыбким песком ускользала за поворотом. Что такое надежда? Как выглядит большой город? Каково это: проснуться, не чувствуя полную опустошенность, растерянность и собственную беспомощность? Поправив фуражку, Козлов улыбнулся лучу солнца, поглаживающего лицо мужчины сквозь загрязненное окно нивы. Он уже не помнил ответ ни на один из этих вопросов, но всё равно принял решение не сдаваться и все-таки выбраться из зыбучих «Топей» ради семьи, которая, он был уверен, всё еще ждет его, даже если на это уйдут месяцы, годы или десятилетия. Его существование — больше не есть движение, семья или стремление к чему-то большему, а лишь набор ритуалов, от которых любой другой бы давно сошел с ума. Но Козлов не был любым. Неожиданно нащупав гулкий голос надежды где-то внутри, как мелкие деньги на дне кармана старой кожанки, мужчина решил стойко держать удар судьбы хотя бы сегодня, а та, он знал, обязательно даст ему взамен шанс на счастливое грядущее.