Серебряными молниями

В Транзитории некоторые вещи немного не такие, как привычны для нарисованных героев, например целая куча предметов кругом, которые не понятно для чего созданы, какие-то провода… Кваки, став человеком от одного заряда электричества, вдруг громко чихнул, напугав Скипирич, отбросив своим дыханием так далеко, что, казалось, все твое бумажное тельце развалится на части. Не было Скипирич так страшно за себя, как за Омидэ. Бабочка всегда была нежной, хрупкой, полностью оправдывая материал, из которого состоит, могла расплакаться или упасть в обморок от страха. До чего же жутко сознавать, что она сейчас напугана, увидев своих друзей людьми. Страх и за то, что так теперь будет всегда, что Транзистория навсегда поглотила их всех, наполнял душу бывшего настенного рисунка. Скипирич первым же делом жалуется Кваки на то, что Омидэ нигде не видно. Тот, печально улыбаясь, говорит о том, что скорее всего ее можно теперь увидеть только в телевизоре. «Но мы и так в нем», — дрожа, произносит Скипирич, только в следующий момент понимая, что ее друг сказал первое, что пришло в голову лишь для того, чтобы ее успокоить. Именно в этот момент болезненный стук под ребрами раскрыл для нее правду — не увидеть Омидэ больше никогда в этой жизни означало смерть. Именно в этот самый страшный момент ее жизни из нее вырывается отчаянное: «Но я же люблю ее». Скипирич, не в силах вынести разлуку, громко кричит имя бабочки, чувствуя, что еще немного и распадется на части, хоть теперь она и не из бумаги. Спасает ее в этот миг только тоненький голосок, который она узнает где угодно. Омидэ никуда не исчезла — она поблизости, просто боится. Смахнув слезы, Скипирич впервые вместо Кваки берет ситуацию в свои руки, сказав: «Нам нужно что-то спеть, чтобы она не боялась. До этого в своей жизни она видела только цветы. Давай, Кваки, не время раскисать». Каждый куплет простой песенки заставляет Скипирич дрожать, но она буквально чувствует, как хрупкая бабочка из бумаги, слыша голоса друзей, собирает все свое мужество, чтобы подлететь к электричеству. В природе, конечно же, это было бы концом, но в Транзистории — все наоборот. Каждый куплет заставляет представлять движения ее красных крылышек. Проходят долгие минуты, и вдруг слышно шипение, как будто что-то попало на контакты. Скипирич, как и Кваки, оборачиваются на этот звук, замечая перед собой девушку в диковинном платье. Задается вопросом о том, кто это только Кваки, Скипирич же, взглянув единственный раз в улыбающееся лицо, узнает свою бабочку, произнося: «Настолько красивая девушка может быть только Омидэ». С этими словами она срывается с места для того, чтобы помочь ей подняться, чтобы обнять и крепко прижать к себе. Омидэ же, не настолько хрупкая как обычно, принимает эти объятия, а потом, уткнувшись в грудь Скипирич тихо шепчет: «Спасибо, я всегда знала, что ты умеешь меня успокаивать». Скипирич же не может оторвать взгляд от ее человеческого лица. Стоило жить рисунком вечность, чтобы хоть раз увидеть Омидэ именно такой. У нее не находится слов, а бабочка, ставшая человеком, произносит: «Я тоже тебя люблю». Эти слова расставляют все на свои места, Кваки, как истинный джентельмен отворачивается со смущенной улыбкой, когда влюбленные обмениваются первым поцелуем. Оказалось, так просто принять правду о том, что ты очень давно и безнадежно влюблена. Рисунок не видел этих тонкостей, зато человек сразу ухватил суть. Тормозисторы совершают жуткие поступки, но их способности открывают тайны, которые раньше нельзя было постичь, не испытав страха или боли. Скипирич, вернувшись, как и ее друг с возлюбленной, вновь в облик рисунка на стене двух девочек-сестер, никогда не забудет те человеческие объятия, что ей хоть раз удалось пережить. И сильное, оглушающее биение сердца. Став один-единственный раз человеком, она поняла, что и рисунком будет вечность смотреть только на Омидэ.