Все хорошо

      Все хорошо.       Эти слова Максим повторяет как мантру каждое утро и каждый вечер. Все уже хорошо.       Они живут на Ваниной даче около месяца. После возвращения из купола ни один из них не в состоянии выпустить остальных из поля своего зрения. И меньше всех – Максим. Стоит отцу выйти из комнаты, Ване уйти гулять с Овсяном, а Васе – отойти на расстояние вытянутой руки, как Максим напрягается и начинает искать их глазами.       - Все в порядке, воробушек, они придут, - убеждает его однажды Вася, когда Ваня и Овсянка не возвращаются с улицы через обычные полчаса. Максим тут же заставляет себя расслабиться и пожимает плечами.       - Да, я знаю, конечно.       Он отчаянно пытается скрыть от них все: ломку без сигарет и алкоголя, страх быть покинутым, иррациональную веру, что за пределами его поля зрения люди пропадают, стираются, как силуэты его семьи за чертой купола тогда, год назад.       Он снова твердит, что не расклеился, чтобы они не устали от его нытья и полусумасшедших загонов, чтобы не отвернулись.       Но правда в том, что расклеились они все – каждый по-своему. И каждый скрывал это от остальных.       Крепче всех оказался Ваня, и поэтому именно он берет на себя заботу об остальных. По вечерам он ласково, но непреклонно загоняет Валю и Васю спать по комнатам, чтобы они не просидели за работой всю ночь; он следит, чтобы Максим ел свой обед, а не сидел, уставясь невидящим взглядом в тарелку, пока все не остынет; он объясняет Черному Котлу, которого за ту ужасную неделю уже привык называть Костей, что смолить по полночи – не лучшая идея, особенно на глазах у сына, которого они пытаются отучить от сигарет с бог весть чем.       В первые три ночи после переезда на дачу Максим не спит вовсе. Он смотрит на Васю, держа ладонь на его груди, чувствует, как она поднимается и опускается от дыхания. Ухом прижимается к ребрам, слушает сердце. Живой, живой. У галлюцинации, даже самой сильной, не билось сердце, и она не дышала. Вася сонно прижимает его к себе, целует. Максим не расслабляется – засыпать еще нельзя, ведь в другой комнате спят отец и Штоллен, и нужно проверить их. Он никогда не входит к ним в комнату, тем более, без разрешения, просто каждый вечер напрягает слух, прислушиваясь к их шагам, к закрывающейся двери. Он запоминает: они там, внутри. Они не исчезнут оттуда. Иногда кто-то из них встает, идет на кухню или в туалет, и Макс вновь обращается в слух. Он точно знает, кто из них встал – шаги отца медленнее, тяжелее, он просыпается обычно около часа или двух ночи. Штоллен, если и встает, то ближе к утру, идет легче, быстрее, движется более нервно.       Ваню сторожит Овсянка, и за него Максим более спокоен. Если Ваня встает, то Овсянка тут же бежит следом, цокая когтями так, что слышно и с первого этажа.       Три ночи почти без сна приносят головокружение, рассеянное внимание и апатию. Промозглое и холодное утро с нависшим небом мертвенно белого цвета не облегчает ситуации. Чириканье Мерс и Бенц сливается в раздражающий белый шум. Макс очухивается, когда чувствует, что его трясут за плечо. Он замечает, что над ним склонился отец:       - Ты в порядке?       - Да, конечно, а что может быть не в порядке? – парень пожимает плечами и сосредоточенно разглядывает кофейную жижу в своей кружке, раздумывая, не налить ли себе еще. Курить хочется до тошноты, но черта с два он теперь спокойно сходит за сигаретами. Остается только переждать приступ, сглотнув ком вязкой слюны.       - Ну, не знаю, может быть, то, что ты смотрел в стену последние полчаса, практически не мигая? – отец садится за стол напротив него. Позади Максима Ваня возится с Овсяном, насыпая ему корм и весело приговаривая «отойди, все же на голову тебе попадет! Никто у тебя не отнимает, обжора!» Пес нетерпеливо топчется у миски, стуча по полу когтями.       Максим досадливо морщится. Опять носятся с ним, как с писаной торбой. Раньше отец никогда не стал бы хлопать над ним крыльями, как мать-наседка. Да и получается это у него не слишком естественно.       - Я в норме, - он выбирается из-за стола и берет кружку, чтобы отнести ее в раковину. И именно сейчас его предатель-организм решает подложить ему свинью. Раковина, до этого стоящая прямо, начинает заваливаться набок, а пол, видимо, твердо вознамерился занять место стены.       «Что за?..» - было последней мыслью Максима перед полным отключением сознания.        - Максим! – Котел вскакивает из-за стола, увидев, что ноги сына подкосились, и он начал падать. Ваня успевает к нему раньше. Он подхватывает Макса за секунду до столкновения с полом, кладет на пол, легонько бьет по щекам. Котел опускается рядом на колени, нащупывая ниточку пульса на тонком запястье. Сквозь кожу Максима просвечивают вены и прощупываются кости, под веками залегли синие тени. Он истончился и страшно похудел.       «Это ты виноват».       Котел отгоняет от себя голос, так похожий на голос психопата, из лап которого они едва вырвали Штоллена, мягко приподнимает сына за плечи, поворачивает к себе и берет на руки, чтобы отнести на диван. Ваня беспокойно смотрит вслед. Прибежавшие на шум Вася и Штоллен уступают ему дорогу.       - Что с ним? – Вася идет следом за Котлом, пытаясь заглянуть Максиму в лицо, - что произошло?       Ему отвечает Ваня:       - Я не знаю, он с утра был какой-то странный, вялый, руки тряслись... Выпил две кружки кофе, встал и... И просто упал.       - Как он спит? – спрашивает Штоллен. Котел, уже уложивший сына на диван, поднимает голову и смотрит на профессора и стажера, как на спасение, с застывшей в глазах немой мольбой родителя, чей ребенок тяжело болен.       - Плохо, - Вася качает головой, мучительно сведя брови на переносице. – То есть, я не отслеживал, но... Он засыпает всегда позже меня, а когда я просыпаюсь, он уже не спит, он... – Стажер сглатывает и продолжает, - смотрит на меня или в окно...       Он поднимает испуганные глаза на Штоллена.       - Я ни разу за все время не видел, чтобы он спал...       Штоллен качает головой.       - Истощение. Ему нужно спать, надо есть. Мы не заставляем его.       - Как его заставить? – откликается Котел тихо и устало, - заталкивать еду и снотворное в рот? Привязывать к постели, чтобы спал? Может, еще электрошок по методу этого сумасшедшего психиатра попробуем? – Штоллен вздрагивает, и Котел тут же жалеет о сказанном, но уже поздно.       Некоторые дни лучше обычного. Некоторые – хуже.       В то мартовское утро, когда весь снег сошел, обнажив сухую землю с редкими еще не сгнившими листьями, северный ветер воет в щелях дома особенно отчаянно, будто плачет за каждого из них, проливая слезы и издавая стоны боли, которые они себе позволить не могут.       Хлопает входная дверь. Кто-то ушел? Странно, даже не попрощавшись, что ли?.. В голове яркой картинкой вспыхивает воспоминание: точно так же хлопнула дверь, когда Максим, проводив отца, Васю и Ваню к куполу, вернулся в квартиру один. Один.       В ушах звенит, и Максим чувствует ужас, какого никогда еще не испытывал. Легкие будто разрастаются, сжимая между собой бешено бьющееся сердце, замедляя приток крови. Максим вдыхает глубже, пытаясь захватить больше кислорода, но грудная клетка не раздается достаточно широко, и он хватает ртом воздух, как утопающий. Руки трясутся, а к горлу подступает тошнота. Максим привычно ищет рядом бутылку, но их больше нет. Боже, как страшно. Только не уходите, не бросайте меня одного, кричите, ругайтесь, но не уходите, не уходите...       Максим поднимается. Черт, и ноги трясутся, как желе. Он часто дышит, пытаясь вынырнуть из-под цунами погребающего его под собой ужаса, но позорно проигрывает. Он хочет бежать, прятаться, но прятаться не от чего, что ты испугался, дурак? Ты на собственной кухне, ты дома, все хорошо, все...       Кто-то зовет его, хватает его за руки, плечи, обнимает, крепко прижимает к себе. Максим чувствует, кто это – мыло, слабый аромат лаборатории, который, кажется, пристал к стажеру навсегда, и пробивающийся через все его собственный, ни на что не похожий сладкий запах. Макс вцепляется дрожащими пальцами в рубашку Васи, но страх не уходит. Ему кажется, что одиночество обступает его отовсюду, выползая из темных углов, в ушах стоит эхо издевательского женского хохота, но одновременно совсем рядом Вася успокаивающе и уверенно говорит ему на ухо:       - Не бойся, не бойся, я здесь, мы все с тобой, не бойся. Дыши медленнее. Медленно. Я с тобой. Дыши, за мной повторяй. Вдох... Выдох. Вдох... Выдох. Не так глубоко.       - Не уходите, - сипло выдавливает Максим единственную фразу, оставшуюся в его словарном запасе. Он делает именно то, что запретил себе. Ненадолго же его жалкой выдержки хватило.       - Мой воробушек, - голос Васи надламывается, и он обнимает Максима крепче, обхватывая его, вжимая в себя изо всех сил, - мой маленький, храбрый воробушек. Мы здесь. Мы с тобой. Я не уйду.       Максим качает головой, смаргивая пленку слез и утыкаясь Васе в шею. Нет, он не этого хотел. Он хотел быть сильным, таким же, как прежде. Таким же сильным, как отец. Его отец бы не стал плакать и не цепляться за любимого человека, как капризный ребенок.       - Кто ушел? – его все еще трясет, но он должен знать, кого из них он больше не дождется.       - Никто, - Вася отстраняется, берет Максима за подбородок и с тревогой смотрит ему в глаза, - дверь была приоткрыта и захлопнулась от ветра. Мы все здесь.       Как бы в подтверждение его слов, в кухню забегает Овсян, виляя хвостом. Он тычется Максиму в колени, юлит рядом, пытается втиснуться между ним и Васей. Вася чуть отступает, и Овсянка пролезает меж их ногами, толкает Максима носом.       - Пойдем ляжем? Ты весь дрожишь, - ласково предлагает Вася.       Максим качает головой и отходит от него совсем, выпуская из объятий. Сердце все еще ноет, но он уже успокоился.       - Не надо. Идите, я в норме.       - В какой еще... – Вася хмурится. – Тебе нужно лечь, ты еле стоишь.       Максим бессильно опускает плечи и идет на кровать. Пережитая паника, хоть и произошла глубоко внутри него, измотала, отняв все силы. Сердце все еще колотится, как сумасшедшее. Вася следует за ним, как тень, садится рядом, кладет прохладную ладонь на его лоб. Прикосновения ощущаются так приятно, что Максим постепенно расслабляется и задремывает.       Он не слышит, как в его комнату заходит отец и садится у его ног. Вася сидит у изголовья, положив ладонь на лоб Максима. Котел коротко дергает головой, и Вася осторожно поднимается, целует Максима в лоб и выходит вслед за Котлом, прикрыв дверь.       - Скорее всего, в ближайшее время лучше ему не станет, - тихо бросает Котел. Он трогает свой карман, пока не вспоминает, что сигарет там нет – выбросил, поддавшись на уговоры Вани.       Вася молча смотрит на него.       - Возможно, будет хуже, - Котел еще понижает голос. – И я хочу, чтобы ты это понимал.       Вася продолжает буравить его взглядом, в котором медленно проявляется яростный гнев. Котел отвечает ему взглядом, полным льда.       - Это не та болезнь, которая пройдет сама собой. Это может никогда не пройти. Ему нужно постоянное внимание, постоянный уход. – Котел говорит ровно, безжизненно. – Все изменилось. Он изменился. Ты должен подумать, готов ли ты на такое. Подумать сейчас. И если твой ответ «нет» - уйти сейчас.       В его голосе лязгает сталь, но Вася не отступает ни на миллиметр. Его глаза блестят от сдерживаемой ярости.       - Я никогда, - цедит он сквозь стиснутые зубы, голос сочится ядом, - никуда. Не уйду отсюда. Или от него. Это мое последнее слово. И я буду вам весьма признателен, Константин Романович, если разговор на данную тему станет у нас с вами последним.       Котел слегка прищуривается и кивает. Трудно сказать, удовлетворен ли он тем, что увидел, но этот разговор он действительно больше не заводит.       

***

      -Ты, - голос Васи ровный, спокойный. Даже скучающий. Он кладет руку на рубильник. - Ты мучил его годами. Издевался. И называл это терапией. Знаешь, кто я такой?       Он обращается к мужчине с резко очерченными чертами лица, темными усами и гладко зачесанными назад волосами. Мужчина привязан к больничной койке и надежно зафиксирован. К его лбу примотан ремень с исходящими от висков проводами. Мужчина не может ответить: его рот заткнут другим таким же ремнем, поэтому он просто поднимает брови, не отрывая глаз от мучителя. Впрочем, Вася и не ждет ответа. Он улыбается.       -Я его сын. И сейчас, уважаемый доктор, я пропишу вам лечение. Вы ведь не против?..       Он поворачивает рубильник. Аппарат издает треск, и тело на койке выгибается дугой.       

***

      Максим просыпается, и он снова в проклятой квартире. Он слышит возню в прихожей и выбегает из спальни в одних трусах. Вася и Котел собираются уходить. Услышав его, отец заправляет концы шнурков в голенища берц и выпрямляется.       - Куда вы, - голос Макса большое похож на писк, и он не в состоянии шевельнуть и мускулом.       - За Штолленом, - твердо отрезает отец, холодно глядя на него. Странно, разве в прошлый раз было так?..       - Я пойду с вами, - он пытается двинуться, но взгляд Котла будто приковывает его к полу.       - Ты нам помешаешь, - Вася качает головой, с жалостью глядя на него, - тебе лучше будет... Оставаться в безопасности.       «Ты слишком слаб, у нас не будет возможности сражаться и одновременно прикрывать тебя», - вот что он говорит на самом деле. Голос Васи наслаивается на голос. Настоящие слова за фальшивыми, как настоящий лес за деревянными, грубо раскрашенными декорациями деревьев. Максим не может объяснить этого, но во сне он скорее не слышит фразу Васи, а видит ее, оба ее слоя. Он поднимает глаза на папу. У Котла за спиной раскрываются черные крылья, глаза тоже чернеют. Они больше не в прихожей, а на улице возле купола. Вася и отец поворачиваются к нему спиной и шагают внутрь. Макс истошно вскрикивает, пытается двинуться, чтобы бежать за ними, удержать, не пустить, но он будто парализован.       - Почему?! – кричит он. – Почему вы уходите?       - Потому что мы нужнее ему, - бросает ему отец.       Сознание Максима выбрасывает его из сна так же резко, как и погрузило в него. Он часто дышит, мелко дрожа от страха, пальцы проводят по подушке и рефлекторно отдергиваются – наволочка слева пропиталась чем-то мокрым. Макс шмыгает носом и растерянно приподнимается. Откуда на подушке вода?..       С подбородка что-то капает на постель. Черт! Это же с его лица и капает! Разревелся, как младенец...       «Потому что мы нужнее ему».       - Это неправда, - шепчет Максим и дергается, когда на его плечо ложится рука. Он не хочет оборачиваться и видеть Васю. Стыд за себя смешивается с детской обидой, и он не готов смотреть любимому в глаза.       - Максим, - шепчет Вася. Максим вслушивается: нет, второго слоя больше нет. Вася говорит искренне. – Ты испугался? Я здесь, я с тобой. Пожалуйста, посмотри на меня.       - Прости, я тебя разбудил? – Максим даже горд тем, как ровно прозвучал его голос. Будто не он рыдал во сне, как маленький. Вася задевает его мокрую подушку локтем, и, видимо, осознает, что произошло. Он поворачивает Максима к себе и гладит его мокрые щеки.       - Ты не разбудил... Тебе что-то снилось? Хочешь мне рассказать?       Максим мотает головой и убирает Васины ладони от своего лица.       - Нет, все хорошо. Пожалуйста, я не хочу об этом говорить.       Вася тут же кивает и протягивает руку.       - Пойдем ко мне на подушку, у меня сухо, - шепчет он.       «Конечно», - думает Макс, устраиваясь на худом Васином плече, - «ты никогда не плачешь...»       Заснуть, однако же, не получается у обоих. Максим пытается выкинуть из головы мерзкий сон и унять дрожь в пальцах. Ему кажется, что он сломан, как деревянная фигурка, которую уронили с большой высоты – треснул во всех направлениях, а держится исключительно потому, что его еще никто не трогал. Тронь – и развалится на отдельные бесформенные куски дерева, которые никто не догадается правильно склеить. Он вцепляется в свою футболку, там, где чувствует источник разлома. Там, где бьется сердце, которое постоянно болит. Вася дотрагивается до его сведенной судорогой ладони.       - Пожалуйста, давай поговорим, я...       Макс не дает ему закончить, впиваясь в губы поцелуем. Ему не нужны слова. У слов почти всегда есть двойное дно. Грубые декорации, за которыми прячется настоящее. Слова нельзя почувствовать. Тело – можно.       Они целуются жадно и отчаянно. Согревшись под одеялом, оба пышут жаром. Максим прижимается к Васе, гладит его лопатки, трется об него бедрами, сходя с ума от счастья от каждого прикосновения к коже, от каждого поцелуя, пытаясь запомнить каждый навсегда. Теперь он знает им цену. Вася оплетает его ногами, скользит кончиком влажного языка по открытой шее Максима, вызывая слабый стон удовольствия, но больше ничего не делает, не ложится на спину под ним, ничего не приказывает, просто целует, ласкает, успокаивает, гладит его скулы, сцеловывает остатки слез.       Обычно во время секса, когда Макс быстро и правильно подчиняется, Вася, задыхаясь под его толчками, сладко стонет «хороший мальчик, сильнее, еще, мой хороший, мой любимый». Он приказывает и он ведет, но он всегда нижний. Они так привыкли, и обоих это более чем устраивало.       Но не сейчас. Сейчас Максим не хочет брать. Он хочет отдать все, что у него есть, он хочет почувствовать Васю, убедиться, что он здесь и никуда не денется. Почувствовать по-настоящему. Он медлит, подбирая слова для просьбы.       - Я хочу быть снизу сегодня, - говорит он. Вася отрывается от его шеи и смотрит растерянно широко раскрытыми глазами. Не хочет?..       - Это... мы никогда этого не делали раньше, - медленно произносит он. – Тебе может быть... Неприятно.       - Я хочу, - Максим вцепляется в Васины плечи, - пожалуйста...       Вася еще раз оценивающе оглядывает его лицо, натыкается на отчаянный взгляд и качает головой.       - Не лучшая идея, Максим. Не сейчас. Ты еще не готов.       Тот вздрагивает, как от пощечины и отворачивается. В ушах встает двойной голос из сна. «Тебе лучше будет... Оставаться в безопасности».       - Я просто не хочу сделать тебе больно, - Вася ловит его подбородок, поворачивает к себе, смотрит серьезно и прислоняется к его лбу своим. Максим отстраняется, улыбается криво, болезненно.       - Или ты меня больше не хочешь.       Конечно. Каким он увидел Макса, когда вернулся? Лохматый, с сигаретой в зубах, одуревший от наркоты. Пустые бутылки под раковиной. Надо сказать спасибо, что Вася еще терпит его рядом с собой, как терпят тяжело больного родственника, любовь к которому давно растворилась в бесконечной усталости и превратилась в раздражение – и деть этого овоща некуда, и пользы никакой. Больше ему все равно ничего не светит.       Вася, однако же, удивляет его своей реакцией. Он сильно встряхивает Макса и прижимает его к себе изо всех сил.       - Как ты можешь... Если бы ты знал... – он замолкает ненадолго. – Я только о тебе и думал там... Как увижу тебя, как ты мне улыбнешься, как я обниму тебя... Как поцелую тебя...       Он шепчет последнюю фразу, уже касаясь губ Максима своими. Макс стонет и тянется к нему. Они снова целуются, падая на постель, стаскивая друг с друга одежду. Для одного из них прошла неделя, каждую секунду которой он мог погибнуть. Для второго – год, в течение которого он умирал каждый вечер и каждое утро воскресал заново. Но они льнули друг к другу с абсолютно одинаковой одержимостью. Касаться Васи, чувствовать его запах, тепло, знать, что он здесь – это было лучше любой галлюцинации. Этого ему не могли дать никакие наркотики, кроме одного.       - Тебе будет больно, - шепчет Вася, когда Максим тянет его на себя.       Усмешка.       - Больнее, чем то время без тебя? Вряд ли.       Вася коротко вжимает его в себя, целует его лицо, затем слезает с постели, ищет что-то в сумке и возвращается уже с тюбиком в руках.       - Ты хочешь лицом ко мне или?..       - Спиной, - быстро отвечает Максим и ложится на живот, уткнувшись в подушку. Вася, который обычно любит видеть все, на удивление не спорит. Он склоняется к уху Максима и шепчет:       - Раздвинь ноги и подними бедра.       Короткий, отрывистый приказ возбуждает сильнее прелюдии. Максим послушно поднимает бедра и тихо ахает, почувствовав, как скользит внутри влажное тепло языка, дотрагиваясь до колечка мышц. Он вцепляется зубами в подушку, хочет дотронуться до своего напрягшегося члена, но Вася крепко держит его за бедра, не давая опуститься, и долго, мучительно долго вылизывает, только слегка дразня языком мошонку и основание члена. Когда Макс уже доведен до бессвязных всхлипов, Вася отрывается от него.       - Скажи мне, чего ты хочешь.       - Тебя, - длинно стонет Максим, утыкаясь в подушку.       - М-м. Недостаточно точная формулировка, - Вася пробегается пальцами по выгнутой перед ним спине, и Максим снова всхлипывает. – Хорошие мальчики точно знают, чего они хотят. Ты ведь мой хороший мальчик?       - Хочу, чтобы ты меня трахнул, - шепчет Максим и тут же чувствует, как Вася прижимается к его спине всем телом. Он медленно вводит в него палец, растягивает.       - Скажи мне, если тебе станет больно.       Максу не больно, и когда в него входит второй палец. Он стонет и подается назад, просит еще. Ощущение странное, необычное, но не болезненное.       - Мой хороший, послушный мальчик, - шепчет Вася и медленно входит в него. Становится немного больно, несмотря на смазку, но Максим будто назло себе же насаживается, поднимая бедра выше. Он хочет кричать, но тогда перебудит весь дом, поэтому сдерживается и только тихонько постанывает. Вася двигается внутри очень осторожно, медленно, и дрожит. Ему становится трудно сдерживаться, и Максим бормочет срывающимся голосом:       - Я хочу быстрее...       Вася хрипло постанывает и отвечает ему:       - Расслабься. Расслабься, я держу тебя.       Максим послушно расслабляет напряженное тело и чувствует Васину руку, нежно ласкающую его бедро. Толчки внутри ускоряются, они оба движутся навстречу друг другу, сталкиваясь и разъединяясь. Вася сжимает руки на бедрах Максима, Максим сжимается на его члене и чувствует, что кончает. Через несколько бешеных, задыхающихся толчков Вася опускается на Максима сверху и тяжело дышит, касаясь губами его взмокшего затылка. Через какое-то время Максим разворачивается, притягивает Васю в свои объятия, покрывает его лицо поцелуями. Вася крепко держит его, гладит по волосам, успокаивая посторгазменную дрожь.       - Тебе нужно поспать. Как минимум десять часов.       - Что, будешь трахать меня до отключки? – Максим смеется, и у Васи заходится сердце от красоты этого звука. Как давно он его не слышал.       - Звучит, как отличный план, - Вася оскаливается и наваливается сверху. – Но предпочел бы, чтобы в этот раз ты трахнул меня, воробушек.       - Как скажешь, папочка, - Максим прихватывает зубами мочку Васиного уха, выбивая из него довольный стон.       Иные дни лучше обычного.       В иные дни Максим смеется, а Ваня напевает, пока нарезает на кухне морковку в суп.       В такие дни Вася мурлычет Вульф дурацкие песни из мультфильмов, пока чистит террариум, а она восседает на его голове на манер короны. Штоллен не отгоняет Бенц, которая неожиданно для всех прониклась к нему горячей любовью, а позволяет ей ездить на его плече, пока он слоняется по дому или участку. В такие дни на бледном, осунувшемся лице Котла появляется что-то похожее на улыбку.       Но его ввалившиеся глаза все неотступно следуют то за сыном, то за Штолленом.       Штоллен оправляется после травмы так же, как Максим – долго и тяжело. Иногда Котла поражает, до чего они оба похожи в своей боли и в своем упрямом молчании. Штоллен может говорить только ночью, только рядом с Костей, когда дом затихает, и они лежат в постели. Валя накрывается почти с головой, утыкаясь в крепкую грудь Кости, и прерывисто вздыхает.       - О чем ты думаешь? – спрашивает Костя, вплетая пальцы в тугие кудряшки. Валя закапывается глубже в одеяло и молчит. Костя легонько щекочет его шею.       - Знаешь же, что не отмолчишься.       - Это я виноват, - Валя шепчет едва слышно, так, что Котлу приходится напрягать слух, - это я во всем виноват.       - Нет, - Костя устало вздыхает и прижимается губами ко лбу Штоллена, - мы говорили об этом уже раз сто. И ты знаешь, кто виноват.       - Я сам ушел туда! – шипит Штоллен, отталкивая объятия, которых он не заслужил, уворачиваясь от поцелуев. – Сам! Никто не заставлял меня! И утянул вас за собой... И Максима...       Он затихает. Котел коротко закрывает глаза. Имя сына отзывается в их сердцах тупой болью. Его Штоллен избегает старательнее, чем остальных, не попадается ему на пути, даже не ест одновременно с ним. Максим никак на это не реагирует – ни положительно, ни отрицательно. Он не говорит ни о Штоллене, ни с ним самим.       Иногда Котлу кажется, что они все сидят на бомбе замедленного действия. Обезвредить ее невозможно, и он обреченно слушает равнодушное тиканье, гадая, когда рванет.       И она рванула.       Штоллен сидит в комнате, когда слышит из соседней комнаты странный стук и поднимает голову, тревожно оглядываясь. Стук повторяется. Бум. Бум. Глухие звуки ударов о стену. Штоллен нерешительно встаёт и выходит из комнаты. Ваня и Вася уехали за продуктами, а Костя пошел выгуливать собаку. Штоллен был уверен, что и Максим пошел с ним. Он никогда не оставался один…       Профессор подходит к комнате, откуда раздаются звуки и заглядывает внутрь. Максим сидит на полу у стены и периодически, сильно зажмурившись, бьется об нее затылком. Ему больно, он кусает губы, но все равно продолжает. При виде этого зрелища Штоллена охватывает ужас. Забыв обо всем на свете, он бросается в комнату и успевает подставить руку за секунду до очередного удара. Максим открывает глаза и шокированно смотрит на Штоллена. Тот опускается на колени и ощупывает затылок мальчика в поисках повреждений.       -Вы же ушли, - удивлённо бросает Максим, будто Штоллен застал его не за самоповреждением, а за поеданием конфет перед обедом. Профессор качает головой.       -Так сильно себя ненавидишь?..       Максим вздрагивает, упирается взглядом Штоллену прямо в лицо. Испытывает. Понимает ли он? Можно ли ему довериться?       -Вас тоже, - глухо говорит он наконец. - Я знаю, что я не должен. Я знаю, что вы не виноваты. Но они ушли к вам. Они бросили меня. Я не могу перестать об этом думать. И ненавижу себя за это.       Штоллен горько улыбается.       -Ты не прав только в одном. Я действительно виноват. Это из-за меня ты мучился целый год. Это я отнял у тебя отца. Прости меня. Если сможешь, пожалуйста, прости меня. Я не хотел, но кому сейчас от этого легче?       Лицо Максима перекашивается в гримасе, у губ пролегает горькая складка. Он шепчет:       -Я ненавижу себя за то, что не могу вас простить.       -Не надо, - отвечает Штоллен. - Хотя бы один человек должен дать мне то, что я заслужил. Но не ценой твоей боли. Ты можешь ненавидеть меня, сколько угодно, ты будешь прав. Но я умоляю, не причиняй себе вред. Я никогда никого ни о чем не просил. Я прошу сейчас: не делай себе больно, - голос Штоллена надламывается, и он давится воздухом. Максим смотрит на него широко раскрытыми глазами. Они оба - обнаженные нервы, вспоротые сердца. Штоллен все еще держит руку на затылке Максима, и тот подаётся вперёд, утыкается в халат, рыдает отчаянно. Штоллен прижимает его к себе, и Максим чувствует, что он тоже трясется от слёз. Рядом слышатся шаги.       -Валя, что вы?.. Что произошло?! Здесь кто-то был? Вас кто-то ранил?       Отец забрасывает Штоллена вопросами, опускаясь рядом на колени, беспомощно обнимает обоих. Овсянка сует Максиму на колени обслюнявленный мячик, и парень слабо улыбается сквозь слёзы, цепляясь одной рукой за халат, другой - за чёрное пальто.       -Папа, прости, что я такой слабак, - он задыхается, - лучше бы я тогда нажал на курок… Лучше бы нажал… легче было бы… всем…       -Какой ещё курок? - растерянно спрашивает Котёл. - Максим…       Он осекается, когда до него доходит.       Боже. Боже. Если бы его ребенок, называющий себя слабаком, был хоть на йоту слабее, они бы не успели, не успели…       Он хватает Макса за руки, заставляет посмотреть на себя. Штоллен беспомощно держит его за плечо, поглаживая.       -Когда я сказал, что нам нужен здесь кто-то, чтобы вернуться, - твердо чеканит Котел, - я не шутил. Ты даже не представляешь, насколько… там… теряется связь с реальностью. Ты забываешь собственное лицо, имя. Порой ты не помнишь, зачем пошел туда. Лево, право, верх, низ, день, ночь - там ничего этого не существует. Космос, управляемый психопатами. Понимаешь?       Максим не понимает, но кивает. Рука Штоллена на его плече слегка сжимается.       -И только одна вещь держала нас там на плаву. Только один север там был у нашего компаса.       Максим смотрит больными, усталыми глазами.       -Ты, Максим. Ты. - Котел притягивает сына к себе, обнимает, утыкается в тощее плечо. - Тебе казалось, что ты ничего не делал. Но если бы тебя не было… Если бы тебя не стало… - Со стороны Штоллена послышался прерывистый вздох. - Мы бы остались в этом аду навсегда. Я, Валя, Вася. И даже Ваня.       У Максима стоит ком в горле. Он не может поверить, что все то время, когда он слонялся по квартире, спал в обнимку с Васиным свитером и сознательно накачивался до отключки, он мог кому-то помочь.       - Папа, я сейчас опять начну плакать, и вам не понравится, - он слегка выворачивается из-под руки отца, чтобы вдохнуть, но жмется ближе, усаживаясь поудобнее. - А почему у тебя вся одежда в земле какой-то, листьях?       Он отряхивает запыленные рукава папы. Котел косится на сидящего рядом Овсянку.       -Мы с псом слегка не сошлись во мнениях относительно места для прогулки.       Пес весело тявкает, понимая, что говорят о нем, и уходит встречать Ваню и Васю.       -Что, проиграл собаке в битве упрямцев? - поддразнивает Штоллен, вынимая из смоляных волос листик. Максим неприлично вытирает нос рукавом.       -О, у вас групповые обнимашки? - радостно спрашивает Ваня, заходя в комнату. - Можно присоединиться?       -Тебе только б пообниматься, - бурчит Штоллен, когда Ваня хватает их всех в медвежьи объятия, - да аккуратнее, Селезнев, очки сломаешь!       Ваня добродушно смеется, прекрасно зная, чего стоит бубнеж лучшего друга. Максим чувствует Васины пальцы, сжимающие его собственные, и тепло остальных, собравшееся вокруг него защитным куполом. Он глубоко дышит, запоминая каждое прикосновение.       Неожиданно вышедшее перед самым закатом солнце заливает комнату золотом, и людям внутри нее тепло.       

***

      В палату, стены которой бесконечно идут телевизионными помехами и перестраиваются, врывается Ваня. Он мгновенно бросается к Васе, оттаскивает его от рубильника и встряхивает за шиворот.       -Нам нужно уходить! - кричит он. На его виске запеклась кровь.       -Не раньше, чем я с ним закончу, - шипит Вася.       Ваня всматривается в потемневшее лицо.       -Тогда выбирай - спасти Валю или отомстить его мучителю. У тебя не хватит времени на обоих. Выбирай - стать твоим отцом или идти своей дорогой.       Вася вскидывается, точно очнувшись от кошмара, оглядывается по сторонам. Облупленные зеленые стены палаты стали новыми, недавно окрашенными в сине-белый, а доисторическое оборудование превратилось в новейшее. И тут же пошли серо-черными помехами. Вася кивает и выбегает вслед за Ваней из комнаты. Привязанный к койке мужчина мычит, когда стены вокруг него рушатся.

***

      Штоллен говорит очень мало и мало ест – только если Ваня загонит его за стол угрозами «попрошу Максима натравить на тебя канареек, засранец этакий». Максим смеется и добавляет:       - Они у папы натасканные, могут и глаза выклевать.       Котел ухмыляется. Штоллен бухтит, бросает общую тетрадь синего цвета и идет на кухню, где с трудом глотает едва ли половину порции и снова уходит к себе и пишет что-то. Он над чем-то работает. Вася, который обычно неохотно отходит от Максима, иногда уходит к нему на несколько часов и они тихо, отрывисто обсуждают не понятные больше никому вещи. Ваня негромко предупреждает: когда Валя в таком состоянии, раздражать его опасно.       - Наговорит ерунды, будет жалеть, что обидел, а извиняться он никогда не умел, - Ваня качает головой.       Максим вспоминает их разговор наедине и помалкивает. Увидеть в глазах Штоллена раскаяние и отражение его собственной вины было.. Неожиданно. Безумец, которому Максим никогда не доверял, из-за которого каждую ночь боялся за отца, оказался таким же сломленным грузом вины, растерянным, не знающим, что делать, человеком. И даже весьма симпатичным.       Погода улучшается вместе с состоянием Максима. Чаще выходит солнце, на улице становится очень приятно и тепло, Васе становится легче вытащить его на улицу. Макс легче переносит одиночество, когда находит себе занятие – под навесом около дачи стоит давно не работающий Москвич.       - А что с ним не так? – Максим щурится, разглядывая слегка поеденную ржавчиной машину веселенького желтого цвета.       Ваня пожимает мощными плечами и чешет в затылке.       - Честно? Не знаю. Он просто не едет. Я уже сдался. Механизмы – это слегка не мое... Я больше с людьми люблю дело иметь, с животными... – Он неловко улыбается.       Максим отвечает на его улыбку.       - Посмотрим, что можно сделать.       Он притаскивает с первого этажа инструменты и ковыряется в автомобиле, пока не темнеет, и Вася не приходит за ним.       - Ты под этой тачкой лежишь больше, чем подо мной, - услышав откуда-то сверху родной голос, Максим от неожиданности ударяется лбом о бампер и краснеет.       - Ох! – Вася склоняется над ним, - ты как, не ушибся?       Макс потирает лоб и ухмыляется.       - Если у тебя есть претензия, что я недостаточно под тобой лежу, то подобного рода жалобы принимаются только в оральной форме. И только в постели.       Они оба смеются и идут к дому. Вася стирает большим пальцем мазут с щеки Максима, тот целует его на ходу.       - Как машина?       - Трамблер накрылся медным тазом, всего-то навсего, - отвечает Максим, разминая шею. – Это хорошая новость. Плохая новость в том, что придется покупать новый, с этим я сделал все, что мог, и реанимировать пациента не удалось. – Последнюю фразу он договаривает уже в доме.       - Время смерти?       Максим смотрит на часы.       - Семнадцать тридцать три.       - Кто умер? – зовет Котел из гостиной на первом этаже.       - Трамблер у Москвича, пап, - Максим заглядывает в его книгу. – Опять твоя скучища про Карфагенские войны?       - Пунические. Ты мал еще, чтобы понять величие этой цивилизации, - Котел легонько щелкает сына по носу. Тот только фыркает.       Максим привычно обходит дом, чтобы убедиться, что все на месте. Через пару минут он буквально скатывается к лестнице и кидается к отцу.       - А где... Где профессор?       Котел тревожно приподнимается. Вася тут же оказывается рядом и кладет руку на плечо Максима.       - Он уехал ненадолго, сынок, - медленно объясняет Котел, - в лабораторию. Он разве тебе не сказал?..       - Он обещал, что вернется через час. – Вася зорко смотрит, не начинается ли паника, готовый подхватить.       - Зачем, - Максим часто дышит, но неконтролируемый ужас не приходит. Он осознает, что происходит, он уговаривает себя, что Штоллен не мог бросить их навсегда, даже из-за его опрометчивых слов, но ведь вероятность всегда есть...       - Поработать, - Котел встает, - он просто поработает и приедет, я обещаю. Я обещаю. Я когда-нибудь лгал тебе?       Максим качает головой, но глядит с ужасом. Он садится на диван, берет книгу о Пунических войнах, бездумно скользит взглядом по строчкам. Потом отшвыривает, ходит из стороны в сторону. Ему хочется спросить «он ведь не бросил нас?», но он не брошенный на произвол судьбы малыш, а взрослый мужчина. Сказали, вернется – значит, вернется, и не донимай людей своими глупостями, ругает он себя, засовывая дрожащие руки в карманы брюк. Его снова тошнит. Вася и Котел беспомощно переглядываются и тоже ждут.       Ваня выгуливает Овсянку недалеко от дома – так, чтобы Максим увидел их из окна. Пес, чувствуя общее состояние, не бегает, весело копаясь в земле и пугая белок, а быстро отбегает к дереву, нюхает его и трусит к хозяину, тычась ему носом в ладонь, заглядывает в глаза. Ваня сидит на пне, подняв плечи. Несмотря на то, что на улице не холодно, фантомные ноги неприятно ноют. В сумерках лес выглядит жутковато. Ваня щурится и легонько шипит от боли.       - Что, Овесыч? – вздыхает он, ероша теплую шерсть пса, - хреново мне...       Это самая большая жалоба, которую он себе позволяет перед другим живым существом. Ни к чему обременять и без того измученных друзей.       Овсянка скулит и вертится перед Ваней. Он поворачивается к дому, отбегает от хозяина на пару шагов и поворачивается, глядит вопросительно.       Ваня тяжело поднимается.       – Не хочешь больше гулять?       Овсянка коротко гавкает и бежит к дому. Пойдем, хозяин, как бы зовет он. Нечего тут делать, а дома тепло, и кормят вкусно.       На подходе к дому Овсянка бросается к высокой фигуре в сером пальто, скачет вокруг и громко лает.       - Ну все, все, - безуспешно пытается угомонить собаку Штоллен, - я тебе косточек не принес сегодня все равно.       Он устало вздыхает, ерошит и без того лохматые кудри. Из его кармана торчат две колбы с синей и красной жидкостью.       - Валя, - в голосе Вани слышится укоризна, - ты почему же Максиму не сказал, что уедешь? Он... Он волновался.       Штоллен замирает на пороге, как олень перед фарами автомобиля.       - Максим волновался? – спрашивает он странным, чужим каким-то голосом.       Ваня качает головой.       - Валя, ты самый гениальный человек, которого я знаю. Но иногда... Очень часто... Ты такой тупица!       Штоллен опускает голову, устало трет переносицу.       - Ладно, пошли уже, - Ваня вздыхает, открывает дверь и сразу зовет:       - Мы с Валей пришли!       Максим, бездумно вертевший в руках старый поводок, бросает его и в мгновение ока оказывается у двери. Он оглядывает Штоллена, будто убеждаясь в реальности происходящего (привычка, которая есть у них всех), затем осторожно протягивает руки, обхватывает Штоллена за плечи и утыкается в колючий воротник пальто. От пальто приятно пахнет улицей, выхлопным газом машины и свежим воздухом.       - Из-извини, - Штоллен заикается, он сильно устал. – Я не думал, что... Что ты будешь волноваться.       Максим сжимает его сильнее.       - Я с-сказал Васе, - пробует оправдаться Штоллен. Почти одновременно с ним Максим глухо произносит:       - Вам кто-нибудь говорил, что иногда нужно поменьше думать, дядя Валя?       - Говорили... Сегодня, - неуверенно отвечает Штоллен и обнимает Максима в ответ. Он поднимает глаза на улыбающихся Ваню, Васю и Костю, слабо улыбается им в ответ.       В его кармане – составы, помогающие при абстинентном синдроме.       Они не знают, как долго еще проживут так. Но они знают, что завтра найдут друг друга там же, где и вчера. Для людей, побывавших в мире, где единственный север у компаса – это любовь друг к другу, этого достаточно.