Poison

      В полумрачной комнате, стеклянная стена которой смотрит на город в огнях, пахнет дорогими духами, перемешанными между собой. Разноцветные блики касаются бледных щек и прикрытых век. Но призрачные огоньки — не единственное, что ласкает совершенно расслабленное лицо.       Спина все сильнее вжимается в стену, выпирающие позвонки и лопатки отдают болью, которую Хёнвон перестал чувствовать в тот момент, как чужие пальцы коснулись его через тонкую ткань безразмерной рубахи. Сердце стучит через раз, останавливается, когда влажные губы и язык чертят мокрые дорожки по шее, а затем снова набирает темп, разгоняя огненную кровь, отравленную запретной любовью. В этом некому признаться, этим не с кем поделиться, невозможно спросить совета. Правильно ли он делает? Умом понимает, что вряд ли готов пойти до конца, но сердце — глупый орган.       Каждый раз фарфоровая кожа горит огнем от прикосновений мягких подушечек пальцев, перебирающих сантиметр за сантиметром, изучая все изгибы тела. Хёнвон прикрывает глаза, прячась от реальности, запрокидывает голову и чувствует, как на шее расцветают бурые пятна. Пусть так. Ведь утром именно они скажут ему, что все было реально. Свободная рука сплетает пальцы, припечатывает к шершавой стене сильнее. Пальцы Хёнвона всегда холодные, даже если по венам бежит лавовый поток. Светлые волосы всегда идеально уложены, даже если в них уже тысячный раз за вечер скользит чужая рука.       Он не дает трогать свои губы, не решается на такой шаг. Думает, что после такого окончательно потеряет голову. Он держится. Но, когда крепкие руки сбрасывают с острых плеч хлопковую ткань, когда обнаженный торс прижимается к его собственному, тогда становится трудно дышать. Воздуха не хватает, и губы приоткрываются, чтобы со свистом втянуть горячий, терпкий аромат близости. Он сорвется. Возможно, сегодня. — Держи крепче, — шепчет он и срывает вздох на последнем слове.       Тонкие пальцы впиваются в мощные предплечья, чувствуют набухшие вены и крепкие мышцы, царапают кожу. Земля его давно не держит, держит только колено, протиснутое между ног. Держит голос, стальные руки, даже запах дорогого парфюма... Его парфюма. Особенного, перемешанного с запахом любимого тела, сросшегося с ним. — Я ведь могу и заставить, — слышит Хёнвон возбужденный шепот у самого уха и позволяет себе улыбнуться.       Он хочет слышать эти слова, хочет, чтобы эти самые руки держали его насильно, чтобы этот глубокий голос вынес его за черту неопределенности. Узкие штаны сдавливают пах, кровь стучит в висках. Хочется отключить голову, довериться, полностью отдаться. Он не может.       Хосок выглядит грубо, и Хёнвон действительно верит, что он может заставить. А еще он знает, что наедине тот совсем не такой, каким хочет казаться. Сейчас, когда его большой палец сминает пухлые губы на один бок и пытается приоткрыть их, чтобы попасть в горячий рот, Хёнвон отворачивается и смущенно улыбается. — Знаю, что можешь, — отвечает он. — Как знаю и то, что ты не будешь этого делать.       Пальцы хватаются за подбородок и насильно поворачивают лицо. Хосок хочет видеть эту кукольную улыбку, на которую способен только ребенок. Или Хёнвон. — Почему же не буду? — щурится Хосок и пытается коснуться губ. Хёнвон снова отворачивается. — Потому что это не интересно.       И он прав. В ответ остается только хитро улыбнуться. — Ответь мне, почему ты такой? — спрашивает Хосок, вытягивая руки Хёнвона вдоль тела и зажимая крепкими тисками тонкие запястья.       Тот не пытается вырваться, только трется о широкое колено, упертое в стену. — Какой?       Хосок не отвечает, припадает губами к уху, втягивает запах волос и прихватывает зубами хрящ до недовольного шипения, после чего широко лижет его, подобно большому, ласковому коту. — Красивый, — выдыхает он в ухо. — Ты сдашься, Хён, и отдашься. Глупо скрывать, что ты этого хочешь.       Действительно глупо. Ведь он сам приглашает Хосока к себе домой, сам заводит его своим поведением, сам заставляет прижимать к стене или кухонному столу. Дальше тянуть невозможно. Желание сводит с ума, кружит голову, вскрывает ее ржавым консервным ножом. Невидимые нити рвут тело на части, и только чужие руки дают ощущение реальности и полноценности. Его руки. Он уже не может представить, что их когда-нибудь не будет.       Хёнвон позволяет себе в первый раз прижаться щекой к его щеке, легко касается мягкими губами уха и шепчет так дерзко, что сам покрывается мурашками. — Когда я скажу да — игра закончится.       Глаза зажмуриваются от резкого движения. Увесистая ладонь ударяет в стену всего в нескольких миллиметрах от головы Хёнвона, затем туда же припечатывается кулак. Громко. Трещат сбитые в кровь костяшки пальцев.       Хосок отзывается рыком, сжимает зубы в оскале и хватает наглеца под бедрами, таща голой спиной по стене. Игра? Для него это игра? Парень припечатывает лбом грудь, сам почти не дышит, пытаясь хоть как-то втянуть воздух сквозь сомкнутые зубы. Натренированное тело дрожит. Наверное, впервые.       Оба молчат и тяжело дышат. Возможно, боятся. Друг друга. Дальнейших действий. Боятся, что оба сделали что-то лишнее.       Стройные ноги Хёнвона опоясывают талию, руки мягко обвивают шею, а губы едва касаются горячей макушки через взъерошенные волосы. Слышится облегченный выдох, и руки удобно перехватывают парнишку под задницей. — Мы же никому об этом не расскажем? — боязно спрашивает Хёнвон, скользя ладонями по рельефной спине.       Хосок отрицательно мотает головой и, не произнося и слова, мажет поцелуями по выпирающим костям ключиц, а на языке остается горьковатый привкус духов. Ладони Хёнвона прикрывают его уши, тонкие пальцы вплетаются во влажные волосы, чтобы поднять голову. — Тут нечем кичиться, — спокойно отвечает Хосок, глядя в выразительные глаза. — Мы оба больны, и наше лекарство — это мы сами. Просто не бойся.       Страх невозможно просто выбросить из головы, равно, как и невозможно сейчас попрощаться до завтра. Как они делали всегда, когда чувствовали, что линия на песке стирается. Большие пальцы гладят скулы, дыхание обжигает щеку, и требовательные губы касаются уголка рта.       В крови закипает яд, сердце замирает. В следующую секунду Хёнвон чувствует вместо твердого оргалита мягкий матрас. Глаза открываются, а губы дрожат. Это не страх.       Хосок улыбается, глядя сверху вниз, убирает волосы Хёнвона со лба, слышит смиренный выдох. Немое согласие. — Так и знал, что ты не удержишься, — беззлобно смеется он, касается кончика носа губами, замечая в ответ робкий кивок. — За что ты мне такой встретился? — Хёнвон больше не отворачивается, изучая искорки тепла и азарта одновременно, сверкающие в темных глазах. — Где я свернул не туда, что начинаю с ума сходить, когда ты рядом?       А в ответ кривая усмешка. — Никогда не знаешь, где споткнешься, верно? Тесный контакт зло пошутил над тобой, но, похоже, сейчас ты рад, что это случилось.       Хёнвону нечего ответить. Он снова не может дышать, не может пошевелиться, а в голове только вспышки фантомной боли, пузырь которой обязательно порвется, если прогнать приятеля прямо сейчас. Пути назад нет. Но есть ли он вперед? Он решает проверить. Осторожно берет чужую кисть, подносит пальцы к губам, трогает их кончиком языка.       Томный вздох. Похоже, что Хосок теряет свою решимость, тает под напускной нежностью, прикрывает веки. Длинные пальцы снова в его волосах, притягивают ближе, навстречу влажному дыханию. Сколько раз он представлял эти мягкие губы на своих, сколько раз он мысленно терзал их и кусал, но сейчас готов признаться, что ошибался во всем. Они гораздо мягче и соблазнительнее, чем в самых смелых мечтах. — Да... — шепчет Хёнвон в приоткрытые губы и, не дожидаясь ответа, лижет их языком.       Внутри себя становится тесно, пальцы впиваются в широкие лопатки, скребут спину, а язык ныряет в рот, сплетаясь в нем с чужим. Поясница выгибается, а неудержимый стон прокатывается вибрацией и заставляет вгрызаться друг в друга сильнее.       Игра действительно закончилась в тот момент, когда яд полностью выжег кровь, когда разлился в ней одним единственным именем...