Трибут дистрикта 11

Братья и сестры жмутся у моих ног, обнимая, пряча мокрые лица в подоле юбки. Мама просила их не плакать, но они никак не могут удержать себя в руках. Старшая из ребят поднимает голову от моего плеча, чтобы встревоженно взглянуть мне в глаза. Она уже знает о Жатве достаточно, чтобы волноваться всерьёз. Мне едва исполнилось двенадцать, но мое имя вписано уже на десяти карточках. Сейчас я единственная в семье могу получать тессеры; старшая из детей, я никогда не дам своих младших братьев и сестренок в обиду. Глядя в лицо сестры, я улыбаюсь ей, стараясь успокоить. «Все будет хорошо. Обещаю.» — произношу я одними губами, проводя рукой по её волосам. Она прижимается к моей ладони, стискивая руки в кулаки. «Все будет в порядке» — повторяю я для себя мысленно, выдыхая. Я чувствую, что это самое важное обещание в моей жизни, которое я обязана сдержать. * Вся семья крепко стискивает меня в объятиях перед тем, как толпа оттесняет меня к одногодкам. Тонкие, горячие пальцы сестры все ещё ощущаются на моем запястье, разгоняя лихорадочный жар по всему телу. Порывы холодного ветра резко контрастируют с ним, заставляя дрожать. Не понимаю, из-за чего: от прохлады или от напряжения, но и не стремлюсь понять. Вижу, как мама протягивает сестрёнке ладонь, и они выстраиваются в огромное кольцо вокруг детей, как и все остальные родственники. Это словно отрезает будущих трибутов от всего мира, их ловят в ловушку, из которой не выбраться. Ворох мелких кудряшек вздымается вверх, поднимаемый ветром, а затем моя семья пропадает из вида, заслоняемая толпой. * Бодрый мужчина в комбинезоне преувеличенно восхищенно произносит традиционную речь о восстании дистриктов и победе Капитолия, скользя хищным взглядом по толпе девушек и юношей. Словно ястреб, ищущий свою жертву. Те, кто попал на Жатву впервые, испуганно съеживаются от страха, непроизвольно цепляясь за руки незнакомых детей, стоящих рядом. Сейчас все равны — и дети из бедных районов, и сын мэра, чьи светлые волосы отчётливо выделяются в толпе загорелых брюнетов. Любой может отправится на смерть. Все взгляды направлены на Рубаку, когда он опускает руку в стеклянный шар и ловко выхватывает листок, картинно вертя его между пальцев. Снова возвращаясь на середину сцены к кафедре, он разворачивает карточку, но с его губ не слетает ни слова. Он торжествует, наслаждаясь паникой замершей толпы. Молчание затягивается, и ловя на себе взгляд мэра, он наконец произносит:  — Девушка-трибут 74-х Голодных игр из дистрикта 11. — после драматичной паузы воздух разрезает звук моего имени, в повисшей мёртвой тишине раздается высокий короткий крик, который почти тут же прерывается, словно девушке зажали рот ладонью. Кто-то пытается прорваться сквозь толпу ко мне, кажется, я даже замечаю мелкие кудри, собранные в два пучка, которые я заплетала сестрёнке перед Жатвой. Хочу обернуться, но тело словно окаменело, превращая меня в безжизненную ватную куклу. В животе что-то сжимается, и мир перед глазами расплывается в цветную лужицу. В голове звенит от гула, пробегающего среди толпы. Кто-то подхватывает меня под руки и встряхивает, возвращая в реальность. «Иди, иди туда» — шепчут на ухо, подталкивая к сцене. Ноги едва слушаются, волосы разлетаются по ветру, падая на лицо, когда я ступаю по деревянным ступеням, выходя к кафедре. Все внутри меня негодует, поротивясь этому, прося остановится, но уже ничего не поделаешь. «Вероятность того, что выберут именно меня была меньше одного процента, даже не смотря на то, что я взяла пайки, так почему?..» — бьётся в голове отчаянная мысль, когда плечо стискивает горячая ладонь. Встречаюсь взглядом с Рубакой и ощущаю себя жертвой, пойманой хищником. Он смотрит насмешливо, искривляя губы в короткой ухмылке. Должно быть, он ожидает, что я сейчас расплáчусь. Но, кажется вспомнив о своих обязанностях ментора, он поднимает голову, громко спрашивая, нет ли добровольцев. Я смотрю на детей. В первых рядах стоят те, кто в последний раз участвует в жатве. Встречаюсь с ними взглядом, но они лишь испуганно и стыдливо отводят глаза. Ветер шумит в ушах, и голос Рубаки слышен словно сквозь вату, но можно отчётливо разобрать его слова. «Ну, раз добровольцев нет.» — он обращается ко всем людям на площади, но я уверена, что эта фраза должна была окончательно сломить меня. Когда Рубака отходит ко второму шару, чтобы узнать имя юноши-трибута, я поднимаю голову, глядя в толпу. Зря, наверное. Наткнувшись взглядом на хрупкую фигурку, которую сотрясают рыдания, я с трудом сохраняю самообладание. Стараясь отвечься, прислушиваюсь к словам Рубаки. Он произносит имя второго трибута из одиннадцатого дистрикта — Цепа, и когда он останавливается рядом со мной, я вспоминаю, что пару раз видела его в дистрикте. Нелюдимый и замкнутый, должно быть, ему трудно будет завоевать любовь зрителей и спонсоров. Но люди перед сценой думают о другом. Их взгляды, полные жалости, устремлены на меня. Я знаю, что у них в головах сейчас — когда Цеп будет готов убивать, первой стану я. Невысокая, хрупкая, слишком юная для Игр — идеальная жертва. Мэр зачитывает договор, мы жмем друг другу руки. Начинается гимн, мы с Цепом поворачиваемся к толпе. Я упираюсь невидящим взглядом в чуть видную полосу неба, сереющую над крышами домов. Едва последние ноты гимна затихают, нас берут под стражу и ведут к Дому правосудия. Миротворец доводит меня до комнаты и оставляет одну. Главное — не плакать, когда мама и остальные придут попрощаться. На свидание с родственниками отведен целый час, и вряд ли я смогу выдержать столько времени в одной комнате с сестренкой. «Может, она не придёт?» — секундная надежда развеивается, оставляя только одну мысль — «Нет, лучше бы пришла». Когда дверь отворяется, я все ещё стою посреди комнаты. Едва успеваю обернуться, как утопаю в объятиях матери. Она плачет, заливая слезами мою блузку. Обхватываю руками плечи и прячу лицо в ее волосах. Через пару минут мы отходим друг от друга. Я окидываю комнату беглым взглядом, и понимаю, что кроме нас здесь никого нет. Хочу спросить про сестру, но в этот момент дверь отворяется и она замирает на пороге. Ее щеки сухие, но глаза все еще покрасневшие. Я протягиваю к ней руки, и она безвольно падает в мои объятия. Прижимая ее к себе, я бездумно шепчу извинения. Хочется заплакать, но слез нет. Она тоже не плачет, закрыв глаза, крепко сжимает мои плечи. Жаль, что она не пришла раньше — все время, отведённое на прощание, мы тратим не произнося ни слова. Когда в дверях появляется миротворец, я целую ее в макушку, маму с сестрой выводят за дверь. Меня и Цепа ведут на перрон. Мы стоим плечом к плечу, на нас со всех сторон направлены камеры, объективы которых стараются уловить обреченоость или слёзы, если они хоть на секунду покажутся на лице. Скоростной поезд до Капитолия длинной серой змеёй растянулся среди зелёных вспаханных полей и кажется до тошноты лишним. Женщина в возрасте, Сидер — менторша — провожает меня до комнаты, и я, едва услышав, как закрывается дверь купе, падаю на кровать. Ноги не держат, от волнения и ужаса болит все тело, и я с трудом сдерживаю подступающую истерику. Через пару дней я буду мертва. Мысль обухом ударяет по голове, и ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Я чувствую боль, что-то острым краем впивается мне в руку. Опускаю глаза, в пальцах зажата крошечная глиняная кукла в расписной цветастой юбке. Сразу вспоминается прошлое лето, когда я нашла у устья мелкой речки залежи глины. Мы, я, сестры и брятья, тогда все вместе лепили фигуры, а утром на следующий день, когда они высохнут, красили. Та, которую я держу на ладони, подарок сестры. Не знаю уж, когда она успела всунуть ее мне в руку, зачем принесла на жатву, но я безмерно благодарна. Это маленькое напоминание о доме, от том, что меня там ждут помогает не сдаться с самого начала, не попытавшись победить. Ставлю куклу на подоконник, за которым с немыслимой скоростью проносятся просторы полей. Засматриваюсь, и когда поезд вдруг на секунду притормаживает, все с полок по инерции летит на пол. Фигурка скользит по отполированному дереву. Она силой ударяется о паркет, и у меня замирает сердце. «Хоть бы не разбилась». Наклоняюсь к ней и осторожно поднимаю. У меня в пальцах остаётся только неровный кусок — нижняя часть груди и юбка. Трещина прошла сквозь глиняное сердце и расколола его на две части. На глазах наворачиваются слезы. Последнего воспоминания о прежней жизни больше нет.