Колесо Сансары

Восьмая дрожит осиновым листом на ветру, а он крепко прижимает её к себе, раскачиваясь из стороны в сторону, и его тоже трясет. Она дрожит в беззвучной истерике, он — от неконтролируемого ужаса. В комнате пахнет кровью, а простыни из белых вновь превратились в алые, и в этот раз он едва не опоздал. К завтрашнему утру раны снова заживут, — регенерация у Восьмой быстрее, чем у саламандры, — а сейчас она обнимает его туго перебинтованными руками, и он спиной чувствует, что бинты уже пропитались насквозь.

***

Восьмая сломлена с самого детства — отец пытал её, тренируя выносливость и регенерацию. Она всегда была закрытой, так что из остальных воспитанников академии всю жизнь общалась только с Четвертым и Пятым. Один сломлен точно так же, как и она, а второй просто любит её до потери пульса, поэтому старался и старается быть рядом. Любовь Пятого взаимна, и всё же он чувствует себя так, будто живет в кошмаре уже второй год подряд. До его исчезновения в будущем всё было относительно хорошо — Восьмая с его помощью постепенно выбиралась из ямы, в которую её столкнула жизнь, училась чувствовать что-то, кроме боли и страха, а он в свою очередь просто был счастлив. А потом какие-то черти потянули его испробовать путешествия во времени и…. Восьмая почти не меняется за годы — стволовые клетки, регенерация, все дела… Но, господи, какой же неживой она кажется! Фарфоровая кожа, обтягивающая кости. Иссиня-черные мешки под стеклянными глазами и мертвый взгляд. Вечно обмотанные бинтами руки и запах крови, витающий вокруг — ходячий труп, просто ходячий труп. Пять узнает, что все эти годы её каким-то чудом вытаскивали с того света: самоубийство уже давно входит в её список планов на неделю. Он проклинает себя последними словами и идет вымаливать у неё прощение. И колесо Сансары совершает первый оборот. Идёт уже второй год, и Пятый живет в нескончаемом кошмаре, в котором каждый телефонный звонок вызывает неизменную панику, подступающую к горлу, и каждый раз страшно уходить из дома и страшно возвращаться домой. Восьмая пытается покончить с собой слишком часто, и он каждый чертов раз успевает в последний момент, и каждый чертов раз понимает, что ещё бы пару минут, ещё бы всего пару минут… Врачам Восьмая не дается даже с боем, а раны при её желании заживают слишком быстро, так что поймать её с поличным и сдать профессионалам у Пятого не получается, приходится обрабатывать, бинтовать и промывать самому, благо, подготовка в Комиссии предполагала курс оказания первой помощи. Запах её смерти всегда так близко, что сводит с ума окончательно. Им пропиталась его одежда и её волосы, постельное белье, подушки и старый клетчатый плед. Им пахнут её поцелуи и все острые предметы в доме, которые Пять постоянно прячет куда подальше. Этот запах методично и безжалостно ломает его кости, и ему впору лезть на стену. Он спрашивает, постоянно спрашивает, почему она делает это. Почему делает это и с собой, и с ним, если знает, что всем стабильно становится во сто крат хуже от её попыток. И Восьмая каждый раз отвечает, что больше так не может, что на неё давят эти поганые стены, давят ужасные воспоминания и кошмары, что Монокль оставил на ней отпечаток на всю жизнь и что она, черт возьми, устала от всего этого. И Пятый едва не плачет, потому что он тоже не может так больше, тоже устал и на него тоже давит всё вокруг с колоссальной силой, но ради неё он проглатывает слезы и обещает себе и ей вытащить их из этого дерьма. Но так невыносимо больно и страшно, когда он приходит домой, а она не отзывается, когда ему в панике звонит Клаус и говорит, что Бель не отвечает на звонки, когда он сам бросает все дела, связанные с Апокалипсисом, потому что прошло уже более пяти минут с его последнего сообщения, а оно все еще не просмотрено. Нервы Пятого тактично намекают, что они все вместе летят в Тартарары с подобным режимом, но он стоически продолжает гнуть свою линию и лишь вновь и вновь телепортируется домой, чтобы проведать Восьмую. Потому что он любит её до невозможности. Потому что по-другому попросту не может. Его любовь похожа на нож, подставленный горлу, когда ещё не больно, но выдохнуть уже страшно, и приходится быть всегда начеку, чтобы лезвие-таки не впилось в кожу и не распороло к чертям жилки, так напряженно бьющиеся на шее. Это как беспрестанная ходьба по болоту, когда жизненно необходима осторожность, но он раз за разом оступается и падает в трясину, и раз за разом с трудом выбирается и встает на прежнюю дорогу. Трудно, непредсказуемо и зачастую больно, как заноза под ноготь, и всё же, наверное, даже Клаус не так сильно зависим от своих амфетаминов и тяжелой наркоты, как Пятый зависим от Восьмой, её голоса, объятий и поцелуев с отвратным привкусом смерти. Такие, как он, не созданы, чтобы быть однолюбами. Они вообще не созданы любить. И Пять своим примером ломает все сложившиеся стереотипы к чертям собачьим, а его в свою очередь к чертям ломает ситуация, и каждый день он чувствует себя так, будто его переехали. Любовь — это больно, это почти всегда больно, а любить — значит терпеть эту боль. И он терпит. И колесо Сансары все вертится и вертится, вскрывая вены им обоим. Пять снова приходит домой, и страх разгорается в нем с новой силой, когда в ответ на зов его встречает гробовая тишина и он понимает, что дома кроме Восьмой никого нет, а значит, за ней никто не присматривает. Он швыряет искусственный глаз, — такую важную зацепку в деле об Апокалипсисе, — на пол, а тот с возмущенным стуком укатывается неизвестно куда, но плевать Пятый хочет на этот глаз и на весь поганый мир, потому что прямо сейчас весь его мир под угрозой. Весь его мир сейчас где-то в этом доме, наверняка истекает кровью и надеется, что его никто не найдет до момента, когда из легких вырвется последний вздох. Он поочередно перемещается в ванную, в кладовую, в кабинет Монокля, но Бель не находит нигде, поэтому последние силы бросает на перемещение в её комнату, пока каждая клеточка его организма трясется от животного ужаса. И он не ошибается. Воздух спертый, с явственным привкусом металла. Дышать тяжело то ли от этого привкуса, то ли от страха — Пятый не знает и знать не хочет, сейчас он не обратил бы внимание даже на перерезанную глотку. — Бель, мать твою, — ругается, как это всегда свойственно ему в стрессовых ситуациях, но голос дрожит и надламывается, и выглядит это не угрожающе, а как-то жалко, — нет, нет, пожалуйста, нет… Он едва ли не подскакивает к её телу. Мертвенно-бледная, «гусиная» кожа сразу же привлекает внимание. Лицо осунувшееся, черты неестественно заостренные, а глаза запавшие, с темными кругами под ними. Дело плохо, дело чертовски плохо. Сколько же крови она потеряла, боже правый? Пять прижимает ледяную руку к её шее. Пульс есть. Есть! Слабый и едва чувствующийся, но всё ещё есть, и гора на плечах Пятого становится на унцию легче, а горло сдавливает чуть-чуть меньше. Его собственное сердце оглушительно колотится в ушах, и он боле не слышит звенящую тишину комнаты. Да и к черту, к черту, к черту, неважно… Восьмая запутана в алых простынях, рядом валяется перепачканное бритвенное лезвие, и Пятый почти сразу различает на её руках глубокие борозды, змеящиеся от кисти до локтя. Прорезала вдоль, а не поперёк. Да ещё так глубоко… А раньше ведь всегда резала поперёк… Он судорожно достает аптечку, предусмотрительно лежащую тут же, в ящике тумбочки. Поганые бинты как назло лежат где-то на дне, и он расшвыривает по комнате какие-то таблетки, пузырьки и лейкопластыри, неосознанно бормоча слова успокоения не то себе, не то ей: — Сейчас…сейчас-сейчас, подожди немного… Всё будет хорошо, слышишь? Сейчас мы тебя подлечим, и все будет хорошо, обещаю… Ты только держись, только не оставляй меня, ладно? Я тебя так люблю, ты же знаешь? Пожалуйста, держись… Трясущиеся руки в конце-концов нашаривают шершавый моток, и сердце переворачивается в груди. Пять кое-как рвет бинт, — не до красоты сейчас, боже, не до красоты, — и быстро оборачивает вокруг запястий, затягивая туго-туго. Кровь темная и густая — явно венозная, а не артериальная, потому что артериальная била бы ярко-красным фонтаном — он видел такое на миссиях. Он пускается в пространные размышления об артериальной и венозной крови, потому что ему просто жизненно необходимо говорить, издавать какие-то звуки. От этого становится немного легче. И ещё не всё потеряно, хоть вся постель залита кровью. У Пятого все руки в крови, и ему еще никогда не было настолько жутко от вида крови на них, хотя таких случаев было несметное количество. Он мог бы без зазрения совести купаться в крови убитых им людей, но сейчас небольшая лужица вызывает в нем неприкрытый ужас, и это уже что-то из разряда фантастики. Он и кровь Бель видел уже много раз раньше: на полу, на простынях, на коже, иногда на своем лице, когда порезы были совсем глубокими, но сейчас всё по-другому, вовсе не как раньше. В этот раз счет идет не на минуты, а на секунды и, появись он на пару секунд позже, всё было бы потеряно. Пять вздрагивает, и осознание этого факта выбивает оставшийся воздух из его груди. Руки кажутся какими-то не своими, грязными и зараженными, будто бы это он вскрыл вены Восьмой, а не в очередной раз спас её. Харгривз не понимает, почему вдруг такое отторжение, но ему катастрофически хочется встать под душ и смыть с себя всё: кровь, пот, слёзы, выступившие на глазах, этот липкий страх и душащее напряжение. Он вновь проверяет её пульс, мягко целует в прохладный лоб и, пошатываясь, идет в сторону ванной, прихватив с собой испачканное лезвие. Надо сломать его, измять и выкинуть к чертям. Уничтожить, потому что эта стальная мразь едва не лишила его самого дорогого, что у него когда-либо было. Вся ненависть, на которую он только способен, концентрируется сейчас на маленькой металлической пластинке с заострёнными краями, и это снова похоже на что-то фантастическое. Пять стоит под мощным потоком горячей воды, бьющей в лицо. Стоит прямо в одежде, потому что слишком обессилен и шокирован, чтобы раздеться, да и зачем, впрочем? Всё равно придется стирать. Плевать, что так не делают. Плевать, что он потом будет оставлять водяной шлейф за собой. Ему сейчас так глубоко наплевать, что ощущение, будто всё вокруг исчезло, кроме лейки душа и обжигающих струй кипятка, стекающих по его лицу вниз, вниз, вниз, вниз… Они стекают, а ему в какой-то дикий момент кажется, что это и не вода вовсе, а её кровь, и что он сейчас захлебнется в ней и умрет здесь же, в ванной. И колесо Сансары делает ещё один оборот. Он не может сказать, когда именно она приходит в сознание — он сидит возле неё, периодически проваливаясь в сон у изножья её кровати, так что время для него превращается в понятие абстрактное. Зато он точно знает, что, очнувшись, она первым делом зовет его по имени. — Пять? — голосок слабый и сиплый, но для него громче иерихонской трубы и приятнее музыки айнур. Он подскакивает на месте, мгновенно просыпаясь, моргает пару раз, и тут же кидается к ней. Садится на край кровати и аккуратно обнимает, сажая её и прижимая к себе. Она ещё слишком слаба, чтобы самостоятельно держать свое тело, поэтому лишь обмякает в его руках и прикрывает глаза, а его будто прорывает и он несет какой-то тихий бред, не понимая самого себя: — Только попробуй ещё раз…такое… Я тебе… Да ты хоть представляешь своей головой?.. Да я чуть не умер тут… И вообще…только посмей… — Я тоже тебя люблю, — бормочет Восьмая и зарывается носом в воротник его пиджака. Восьмая дрожит осиновым листом на ветру, а он крепко прижимает её к себе, раскачиваясь из стороны в сторону, и его тоже трясет. Она дрожит в беззвучной истерике, он — от неконтролируемого ужаса. В комнате пахнет кровью, а простыни из алых уже вновь стали белыми, но в этот раз он едва не опоздал. К завтрашнему утру раны снова заживут, а сейчас она обнимает его туго перебинтованными руками, и он спиной чувствует, что бинты уже пропитались насквозь. — Прости, Пять, — шепчет едва ли громче шелеста травы, но он четко слышит каждое слово. Он понимает, за что она извиняется. И понимает, что извиняться есть за что. И всё же… — Ничего, принцесса, ничего, — судорожно выдыхает ей в макушку и обнимает ещё крепче. Объятия «как в последний раз» давно перестали быть для него фигуральным выражением. — Пять, — тихо начинает она, — можно тебя попросить? Этот вопрос Пятому кажется максимально странным, потому что она прекрасно знает, что ради неё он сделает всё возможное и невозможное, так что он несколько насторожен. — Конечно, солнце, что такое? — Помоги мне…с…с этим всем. Я правда, правда хочу перестать, но одна не справлюсь и…и я больше не хочу делать тебе больно. Пятый чувствует, как к горлу подступают слезы, и почти физически не может открыть рот, поэтому вместо ответа целует её в губы. Так нежно, как не целовал ещё никогда. И колесо Сансары все вертится и вертится. Но, быть может, завтра будет лучше?