Надежда, которую я утратил

      Создавалось ощущение, что чертова скала была бесконечной. Чем выше она тянулась, тем меньше становилось удобных выступов для зацепа, а потому пальцы периодически соскальзывали. Тело на секунду дергалось в рефлекторном желании выхватить кунай, но тут же успокаивалось, и рука вновь тянулась выше. Соблазн использовать хирайшин сейчас был велик как никогда, останавливала только невозможность дать выход чакре. Тобирама держал ее под строгим контролем — ему нельзя оказаться замеченным, иначе весь смысл этого восхождения сгорит в аматэрасу.       Последний рывок, и Тобирама перемахнул на неожиданно плоский участок скалы. Ступни с трудом умещались на узком выступе, перед лицом стояла жесткая, ничем не примечательная стена породы. Точнее непримечательная для остальных. Сенджу же сразу подметил две печати, скрытые за большими камнями, и тонкую прорезь прямо посередине утеса — это точно здесь, восприятие даже подавленной чакры его не подвело.       Физических сил раздвинуть части «двери» у него не хватит, любая попытка деактивировать формулы отправит их хозяину сигнал. Если же Тобирама поставит поверх свой барьер, тогда всплеск чакры в этой зоне также не останется без внимания.       Вариант был только один…       Сенджу приложил ладонь к прорези, концентрируясь на окружающей обстановке. В округе стояла глухая тишина, в радиусе пяти километров ни одного шиноби. Его не должен был никто услышать, кроме обладателя тонкого теплого огонька внутри скалы. Сжав пальцы в кулак, Тобирама несильно замахнулся. Два удара подряд вибрацией разошлись по породе и закончились коротким хлопком: их сигнал не менялся уже много лет.       Не успел Тобирама убрать руку, как скала бесшумно разошлась перед ним ровно настолько, чтобы впустить внутрь. Узкая пещера уходила вглубь неровными стенами, скрываясь в практически беспроглядной тьме. Ему пришлось сильно напрячь зрение, чтобы увидеть очертания знакомой фигуры.       — Я уже не ждал, что ты придешь.       Насмешливый тон укусил за ребра, в любой другой ситуации вызвав бы раздражение. Но сейчас Тобирама пропустил это мимо, выцепляя из контекста совершенно иное:       — Не ждал, но верил.       Изуна умел скрывать чакру так, что ни один сенсор не мог засечь его. В первую очередь, он развивал навык для битв с самим Сенджу. Только с годами эта способность менялась, балансируя на грани допустимого, пока Изуна не нащупал нужную точку: он выпускал ровно столько чакры, чтобы ни один вражеский шиноби не смог почувствовать его, кроме Тобирамы. И последние недели тонкий сигнал не покидал его сознание, показывая четкое желание Учихи быть выслеженным.       Тем более печати настроили так, чтобы оба брата могли на них воздействовать.       — Как и я верил, что ты жив.       Тобирама ступил дальше, неторопливо приближаясь к Изуне у самой дальней стены. Он сидел боком, низко опустив голову, отчего распущенные угольные волосы закрывали завесой лицо. Синее кимоно без опознавательных символов обрамляло болезненно похудевшее тело, пряча в темноте пещеры, делая совершенно незаметным.       — Даже когда моя чакра пропала, а Мадара сообщил, что я умер?       Он всегда чувствовал Изуну, каждую минуту жизни ощущение чужого тепла тянулось за ним шлейфом. Хоть в бою, хоть в воде, хоть во сне чакра младшего Учихи держала его, иногда кусая за плечи, а иногда лаская объятиями. И страх, когда это чувство бесследно пропало, засыпал его, будто ледяной снег морозной зимой. Тобирама не привык бояться — эта эмоция была подавлена им еще глубоко в детстве, — но стоило признаться: в тот день внутри что-то сломалось.       Это что-то беспокойной волной крутилось под кожей, заставляя всегда прислушиваться, припадать к земле, если вдруг казалось, что он уловил его. Дергаться сквозь дрему и искать, искать, как брошенный пес, хоть маленькую каплю согревающей силы.       — Никогда ему не доверял и не собираюсь начинать.       Тобирама старался отчеканить слова привычным холодом, но сорвался почти на шепот, когда сделал еще шаг и наконец увидел… непроницаемую повязку на узком лице.       — Что… — он опустился перед Изуной на одно колено, неверяще рассматривая бинты на глазах.       — Я действительно умирал, — Изуна сильнее сгорбился, чувствуя давящий взгляд. — Никто из наших не мог справиться с моей раной. Чем больше они что-то делали, тем хуже становилось, я почти расставался с сознанием. Только Мадара выдергивал меня каждый раз.       Тяжелый вдох камнем осел между ними. Изуна вспоминал пережитое, заново пропуская через себя всю боль, и Тобирама поймал дрожь парня в собственные ладони, приподнимая бледное лицо.       — Мадара винил себя до ненависти, поэтому тогда… я решил оставить ему лучшую часть себя — свои глаза. Пока еще мог понимать, что происходит, — Тобирама обвел край бинта под большим пальцем и сжал челюсть, гневно скрипнув зубами.       Обреченность и невероятная усталость текли сквозь речь Изуны необузданным потоком, передаваясь через кончики фаланг. Они вплетались в нервные окончания, дергали за нужные ниточки, отчего Тобирама только сильнее злился. Не на Изуну и даже не на Мадару. А на самого себя: все началось с его просчета. Из-за него Учиха чуть не умер.       — У меня не было сомнений, что ты уклонишься, — наверняка, он выглядел, как всегда, угрюмо, безэмоционально, но перед глазами упорно стоял ужас в красной радужке шарингана, и горячая кровь будто вновь текла по руке. Той самой, которая сейчас гладила острую скулу. — Кунай с формулой я специально кидал последним, чтобы к моменту, когда я перемещусь, ты точно ушел из зоны атаки.       Тобирама касался его лица, словно хотел убедиться, что все обошлось; что вот он, Изуна, перед ним, зрение не обманывает — настоящий, теплый, живой. А внутри взрывались вулканы, когда он вспоминал бордовые разводы на мече, которые мерещились ему каждый раз, стоило луне захватить в свой свет блестящее лезвие. Он видел раны Изуны сотни раз, он сам наносил их. Но Тобирама не позволял себе смертельных ранений.       Изуна поймал пальцами его кисть, ощупывая сбитые костяшки, порезы на пястье, и плавно прошелся по всей руке, металлу защитных пластин, пока не дотронулся до щеки. Ему хотелось знать выражение Тобирамы в этот момент, однако он не почувствовал ничего, кроме прохлады хаппури и влаги, застывшей на краю грубого рубца… Он осторожно тронул кожу чуть выше и замер, словив кончиками пальцев каплю у самых ресниц.       Тобирама плакал. Тихо, незаметно; дыхание его оставалось ровным, а лицо недвижимым. Но соленая жидкость точно стекала с уголков глаз, и Изуна на секунду пожалел, что не видит этого.       Руки сами собой ухватились за меховой воротник, притягивая мужчину ближе. Тобирама проехался коленями по жесткому полу, оказавшись вплотную к Учихе, и без сопротивления поддался в нуждающиеся объятия, в ответ обвив тонкую талию. Он запутался в длинных прядях, зарылся в них, пряча слабость. И уже не нужно было ничего объяснять — они поняли все без слов. Как когда-то много лет назад, в битве один на один, вместо финального уничтожающего захвата, столкнулись в удушающем поцелуе. Так и сейчас жадно сжимали друг друга, проклиная доспех, мешавший соприкоснуться телами.       Тобирама в стальных кулаках держал кимоно Изуны вместе с попавшими волосами, не решаясь чуть расслабиться, словно тот мог испариться прямо из его рук. А Изуна гладил его по затылку и шее, успокаивая. Им было необходимо утонуть в этом мгновении, чтобы окончательно принять новую реальность, из которой никто из них не видел выхода.       — Почему ты… — Тобирама прочистил горло, убирая предательский хрип, — не согласился на мир с Сенджу?       Хаширама бы легко вылечил раны Изуны — в этом у Тобирамы сомнений не возникало. Только сначала нужно было получить разрешение от колеблющегося Мадары, финальную точку во мнении которого поставил сам Изуна призывом не соглашаться.       — Глава великого клана, Учиха, который под страхом смерти соглашается на дружбу с врагом — тряпка, — Изуна иронично хмыкнул. — Я не хотел, чтобы этот позор повис на мне или брате.       Теперь стало понятно, что вскоре после битвы пропавший из клана Сенджу медик — дело рук отчаявшегося Мадары. Он видел мир глазами умирающего брата, держал его бессознательное тело и не мог не воспользоваться последним шансом. Оказавшимся удачным, иначе бы Изуна сейчас не сидел здесь, спрятанный не только от Сенджу, но и Учиха тоже.       Его губы не водили бы по красным шрамам Тобирамы, ноги не сжимали бы бока, а ловкие пальцы не проскальзывали бы под тяжелые пластины доспеха, чтобы дотянуться до крепкого тела. Изуна, как обычно, был нетерпелив, требовал внимания не словами, а действиями. И это то, что постоянно бесило и невыносимо нравилось Тобираме в нем. То, что вызывало цепочку противоречий и лживое чувство ненависти, которое на самом деле скрывало привязанность. Сильнее родственной и ближе дружеской. Такую, какая не подчинялась строгому расчету, превращая рациональность в ничто, тающее под сухими поцелуями; отнимая способность сдерживаться.       Голос разума пробился только на секунду шепотом:       — Изу, — Тобирама перехватил ладонь на внутренней стороне своего бедра, — не надо.       Он хотел заглянуть в привычные черные омуты, но столкнулся только с плотной повязкой, досадливо поджимая губы: Сенджу и представить не мог, что ему будет не хватать хитрых глаз.       — Калека тебе уже неинтересен?       В прошлом Изуна бы оттолкнул его, да так, что затылок рассекло о камень, или прикрикнул, щедро полив оскорблениями. Но теперь он только уперся в плечи Тобирамы, даже не прикладывая усилий, чтобы отодвинуть, и вздохнул, готовый к любым издевательствам судьбы: самое пугающее для него уже позади.       — Я не засеку Мадару вовремя и не успею уйти.       Незамеченным в хирайшин ему не прыгнуть, как и не пробежать по утесу, пропустив чакру в стопы. Спускаться придется своими силами, медленно и скрытно, а значит, и задерживаться не стоит, как бы неистово ни кипело желание побыть рядом подольше.       Изуна на это в привычной манере лишь засмеялся, натягивая волосы у Тобирамы на затылке и забираясь сверху на чужие ноги. Его губы безошибочно впились жестким поцелуем в изломанный недовольством рот — Тобирама не терпел посмехательства над собой, — а пальцы схватились за застежки давно изученного доспеха.       — Мадара далеко, — между короткими, жаркими касаниями языков сказал Изуна, — я ощущаю глаза.       Большего Тобирама знать не желал. Его захватывали гибкость знакомого тела, тепло бледной кожи под полами кимоно, пылкость движений младшего Учихи. Невероятно трудно признаться себе, что именно он вызывал такой трепет у Тобирамы, но еще сложнее принять, что это было взаимно. Они оба горели в мыслях, что могли лишиться друг друга так легко, они хватались за партнера в отчаянном страхе потери. И раскидывали одежду в судорожной тяге жаться тесно-тесно, не оставляя миллиметра пространства.       Все в мире становилось не важно, кроме Изуны. Знаменитая хладнокровность Тобирамы таяла под ласками ладоней на его торсе, планы разлетались на тысячи осколков, стоило уткнуться губами в чужие ключицы, царапнуть зубами, уловив шумное дыхание над головой. Возможные рычаги самоконтроля выбивали из его рук резкими толчками, заменяя их рельефом крепких мышц на спине и плечах Изуны, а бескрайний поток мыслей — осторожными стонами на ухо.       Изуна сдавливал его глубоко внутри, двигаясь быстро и жестко — как любил Тобирама, как нравилось им обоим. Пальцы Сенджу впивались в бедра, помогая, и поднимались по талии выше. Он бережно оглаживал забинтованную рану на животе, молча вымаливая прощение за ошибку. А Изуна ловил его кисти, возвращая к пояснице. Он не позволял Тобираме жалеть, он просто хотел чувствовать себя нужным. Любым.       И Тобирама давал ему это, притягивал ближе, опаляя искусанные губы сорванными выдохами, трогая их поцелуями. Выгибался под крепким хватом в волосах, подставляя под укусы шею, и откинулся на ледяной пол пещеры. Ветерок пробежал по напряженному позвоночнику, пытаясь остудить разгоряченного Тобираму, однако тот лишь удобнее уперся пятками, подкидывая таз и перехватывая инициативу. Он знал, как доставить Изуне больше всего удовольствия, и поймал его за предплечья, поднося узкие запястья к лицу.       Язык вырисовывал влажные узоры на огрубевшей, но такой чувствительной коже, поочередно лаская каждую руку. Тобирама неотрывно следил за Изуной. Чистое наслаждение просачивалось сквозь сжатые губы гортанными, тихими стонами, побуждая Сенджу активнее кусать и вылизывать чужие запястья, подмахивать бедрами, вбиваясь в упругие ягодицы.       Он изучил его тело даже лучше, чем свое. Он понимал, где и как коснуться, чтобы сделать хорошо. Он хотел быть причиной эйфории Изуны. Потому что он его очень…       — Тобирама… — сдавленные шепот обжег шрамы на щеках, вызывая волну неконтролируемой дрожи.       Она раскатистым громом прокатилась по Изуне, выгнув его навстречу Тобираме, и передалась второму мужчине, наполнив каждую клетку под кожей. Волосы Учихи опали черным водопадом, закрывая их от всего в этом мире, и иногда подрагивали от загнанного дыхания. Тобирама запустил в них ладонь, мягко заводя за покрасневшее ухо, почти любуясь плавными изгибами и заалевшими скулами.       Сенджу приподнялся на локтях, потянувшись за поцелуем, как Изуна неожиданно оттолкнул его, полностью выпрямляясь.       — Собирайся, — строгий тон на контрасте со все еще горячими выдохами вполне мог стать причиной недопонимания.       Но Тобирама дураком не был.       Он одевался так скоро, будто собирался не меньше, чем на войну. Хотя, когда дело касалось Мадары, эти слова становились синонимами, а доспехи — и вовсе самым уместным элементом. Изуна на ощупь оправлял волосы, скручивая их в узел, и уже неуверенно потянулся к кимоно, как к нему подоспел Тобирама. Он стер сперму с тренированных бедер, помог привести одежду в надлежащий вид. И, только когда Изуна откинулся спиной на рельефную стену пещеры, Тобирама позволил себе прижаться к сухим губам.       — Возвращайся.       Это прозвучало почти приказом, и лукавая улыбка Изуны лишний раз подчеркивала, что он осознавал свою власть над Сенджу. Такую же, как Тобирама имел над ним. И потому, с щемящим ощущением в груди, он кивнул, позволив рукам Изуны почувствовать простой жест.       «Створки» скалы закрылись за ним так же бесшумно, как и открылись. Свежий вечерний ветер ударил в бок, а впереди Тобираму ждал утомительный спуск вниз по утесу, дабы не попасться под руку разъяренного Мадары.       Он не строил предположений, насколько часто получится взбираться сюда. Не искал путей уговоров Учиха на перемирие. Не думал, можно ли вернуть глаза младшему брату главы их клана или «воскресить» его. Он только ловил крохотный огонек чакры, зазывающий своим теплом, и знал, что Изуна всегда будет его ждать.