Черное и белое

Знаете, она смеется так, будто делает это в последний раз. Ее смех звучит настолько отчаянно прекрасно, что у меня перехватывает дыхание, и я несу глупости, лишь бы его вызвать. Я разбиваю в пух и прах свой железный образ просто ради того, чтобы она засмеялась. Нелепо, да? Ну, как есть. Я постоянно за ней наблюдаю. Это, наверно, ненормально, чувствую себя маньяком. Но я собираю по крупицам все те мелочи, которые мне удается подсмотреть. Я знаю, что она кладет две ложки сахара в свой зеленый чай (это отвратительно, кстати, но не для нее), что она никогда не завтракает, и потом к обеду начинает страдать из-за этого, что волосы, на самом деле, не лежат так безукоризненно, и каждый день она приходит в исступление, стараясь их уложить. Я знаю, как нежны ее руки. Я постоянно ищу причину, чтобы к ним прикоснуться: забирая у нее кружку, передавая документы, или телефон, я всегда притрагиваюсь к ее пальцам. Интересно, она заметила? Я позволяю ей больше, чем другим. Я помню, как она приехала ко мне на работу, как раз в момент, когда я рвала и метала, разнося своих сотрудников, и расцеловала меня в обе щеки, заливисто смеясь и рассказывая мне какую-то штуку, которая с ней только что приключилась. Мои ребята смотрели на нее во все глаза, ожидая, что сейчас она попадет под горячую руку, и пришли в шок, когда я только улыбнулась, открыто, показывая зубы и не смея скрыть щенячью радость при ее появлении. Я всегда стою к ней как можно ближе. Это глупо, но в нашем трио преподавателей есть только две постоянные переменные — и это мы. Это кажется чем-то пророческим: все течет и меняется, но сквозь эти годы мы все еще стоим рядом. Она всегда так нежно мне улыбается, что я сразу же забываю про камеры. Я готова слушать ее часами. Каждое ее слово — на вес золота. Иногда такие вещи говорит, за которые я бы других просто высмеяла, а здесь… Ну, здесь я могу только растаять от ее наивности в некоторых вопросах. Я много знаю. Но, на самом деле, до сих пор не могу понять, когда это началось. Быть может, в момент, когда мы только запускали шоу, и стояли перед домом с первыми пацанками. Я была преисполнена желания разбомбить всех и все, показывая пример строгости и сдержанности, но все мысли резко исчезли из моей головы, когда нежный голос растерянно произнес: — Страшный мат… Главное не упасть в обморок. Я не смогла пошутить или фыркнуть. Я просто стояла и смотрела на нее, и все во мне вдруг возжелало ее оградить, защитить, или как-то глупо и банально пошутить, мол, — падайте, Мария Владимировна, можно прямо ко мне в руки. Впрочем, это не было бы ложью. Я бы поймала. Но я абсолютно четко знаю — она никогда не захочет в мои объятия. Мы с ней разные совершенно, как черное и белое. И если мой черный оттенок настолько глубок, что его не исправишь, то ее белизну можно испачкать. Я так глупо себя веду. Я видела все эти видео. Я знаю, что очевидно палюсь, когда при любой звучащей шутке поворачиваюсь к ней. Говорят, это одна из зацепок в психологии: во время чего-то смешного человек всегда поворачивается именно к тому, кому симпатизирует, чтобы разделить с ним ощущение. Что же, моментов, которые я бы с ней хотела разделить — предостаточно. И особенно больно понимать это сейчас, когда она сидит рядом, смотря этот второсортный фильм так, будто бы он был произведением искусства. Она всегда так смотрела на мир. Видя его лучше, чем он есть. Видя меня лучше, чем я есть. Дыхание перехватывает, когда она вдруг мягко обхватывает мое запястье, и заглядывает мне в глаза. Я что, слишком очевидно смотрела? Но я не могу отвести взгляд. Я смотрю в ее карие глаза, которые что-то отчаянно ищут в моих. — Лаура, — нежно произносит она, и отворачивается к экрану, но спустя мгновение укладывает голову мне на плечо. Я сижу, не в силах пошевелиться, ощущая эту самую прекрасную тяжесть в мире. А она смотрит фильм. И почему-то продолжает гладить мое запястье…