Номер Ноль.

Эмоции застилали глаза, мешали, что либо разглядеть, они отзывались в ушах, шумели подобно рою пчёл, будто совсем-совсем рядом. Но эмоции были не её. Это были эмоции окружения, везде, ото всех разило этим тошнотворным притворством и жалостью. Буквально за километр, это бесило, хотелось раскрошить собственный череп, вытащить глазные яблоки и трепетно протереть их тряпочкой, пробить барабанные перепонки, вырвать язык. Она тряслась в истерике от переизбытка эмоций, от переизбытка фальши. Номер ноль. Настолько бесполезен, что её с детства держали в отдельной комнате, настолько зациклен на собственной способности, что и остается каждый раз просыпаться и трястись. Руки ходили ходуном, голова дёргалась без приказа тела, судороги бесили и это побуждало всё больше и больше эмоций. Губы кривились в оскале, глаза смотрели в стеклянную стену, за которой сидел её отец и думал, что оградился от неё. Рассмеяться бы не мешало, только вот вместо этого из груди вырывается хрип боли и кровавый кашель. Как смешно, она мечтает от него избавиться, грезит этой мечтой и лелеет её как дорожайшее дитя, но от только он был отрезвляющим, его безымоцианальность была как клочок суши посреди моря. И это его спасало, потому что он нужен Ноль. Нужен, но такие противоречивые эмоции. Истеричный кашель рвётся из груди, и она смеется, задыхается собственной кровью, но смеется над чужой беспечностью. Она может в мгновение сделать его одержимым идеей умереть, сдохнуть как твари, как собаке, пасть к её ногам, но не делает. Потому что наверху, где-то выше, чем она, живёт несколько детей. Детей лучше управляемых своими способностями, тех, кого забрали у матери и всю жизнь воспитывали подобно солдатам. Тех, кого она заочно любит, потому что свои способности держала в контроле только из-за них. Из-за своих маленьких братьев и сестёр. Кровавое пятно расползлось на белой сорочке, и Монокль махнул рукой, как бы отдавая приказ прекратить. Способность была замкнута на саму себя, обратно скручиваясь подобно пружине. — Хорошо, на сегодня закончим. Тебе вернут твою скрипку, постарайся и дальше держать силу под контролем, — кивнув, мужчина удалился. Ноль чуть улыбнулась и потрогала сырую сорочку, надо бы попросить воды и новую одежду. Хотя, скорее её всё равно принесут завтра, чтобы отец не видел, чтобы все его приказы не выполняют или выполняют, но не вовремя. Стукнувшись головой о холодную стену, фыркнула и, вытерев тыльной стороной ладони, подбородок притворно распахнула глаза. — Мне обещали скрипку, где же она? — и, хихикнув, демонстративно протянула руку к двери. Через пять минут, все из которых она всё также сидела и протягивала руку угрожающе смотрела в камеру не моргая и улыбаясь, ей принесли любимый инструмент. Скрипка могла быть продолжением души, если бы не была инструментом, но она могла коротать вечность за игрой на ней. Достав смычок и скрипку прикрыла глаза, приложив смычок к струнам, бережно провела и продолжила. Мелодия была спокойная, не напряжённая, с паузами и высокими нотами, иногда будто надрываясь, переходила на высокие струны. Кажется за игрой она пропустила подачу еды, потому что запах, что слышался на подставке что уложили на стол был чувствителен для рецепторов. Только она пропустила еду мимо, да, контроль выпущенных сил занял много терпения и боли, усталость тоже присутствовала, но голода и в помине не было. Поэтому звук за стеклом, заставил застыть каменным изваянием. Монокль ключ от её комнаты всегда хранил у себя в столе, а к нему туда никто не заглядывал. Сжав пальцы на смычке, положила его снова и резанула по струнам. Громко и надрывно, чтобы посетители уходили, ведь их личность становиться возможной с каждой секундой. Но через несколько неправильных и неприятных звуков, она начинает понимать, сестры и братья не поймут её язык музыки, только Монокль понимает и то с трудом. Поэтому она снова застывает, а потом слышит — Кто это? — голос хмурый, а её губы разъезжаются в улыбке. Кажется, её все-таки навестили из любопытства. Она поворачивается все, также держа смычок и скрипку, подол чуть эффектно развивается из-за резкого движения, кровавое пятно всё несколько портит, но она упивается моментом, когда видит чужие лица, глаза. Их трое, две девочки и мальчик. Чуть смуглое лицо и кудряшки, чуть бледная кожа и прямые волосы, спокойная укладка и чуть загорелая кожа, будто естественная. — Какой секрет спрятал наш старик, вы посмотрите! — мальчик взмахивает руками, и его губы саркастично разъезжаются. — Кто ты, очередной его ребёнок? — Ноль улыбается и чуть устало смотрит на мальчика. Спокойно уложит скрипку со смычком на стол, приближается к стеклу и, прикладывая ладонь к нему, шепчет — Меня зовут Номер Ноль. — Ноль? — глаза девочки, что с прямыми волосами, распахиваются и смотрят так недоверчиво, будто она только что своровала у неё на глазах дорогое пальто, но сказала что купила. Ноль торопливо и мелко кивает, впитывая чужое присутствие, буквально заставляя себя выжечь на подкорке их лица и имена. — Как… — она шепчет, потому что голос толи сорвала, толи ещё что, — вас зовут? — смуглая девочка хмуриться, и неуверенно выдаёт. — Эллисон. — Я Ваня, — девочка улыбается и смотрит так… так чуть потеряно и уже тепло, что захотелось пасть к её ногам и делать все, что она хочет. Потому что она была, в этой гребанной клетке со стеной, с детства, её не выпускали, с ней не говорили по душам, у неё не было матери и отца, были лишь временные присмотры и эксперименты над способностью. Тренировки и скрипка. Скрипка была её душой. — Ваня… — Ноль шепчет и улыбается, смотрит в глаза второй девочке и смакует имя — Эллисон. — и снова губы разъезжаются в улыбке, наверняка она со стороны выглядит сумасшедшей. — Пятый. — Ноль моргает и смотрит на мальчика, а после губы растягиваются ещё шире, потому что… они её братья и сестры, даже если она их не видит. — Я Ноль. — Я знаю, — недовольно говорит мальчик, и Зеро смеется. Прикладывает лоб к стеклу и съезжает, улыбка лихорадная танцует на губах. — Я вас люблю, — она вкладывает в это душу, все эмоции что берегла. — Мы тебя даже не знаем, откуда ты нас знаешь. — Ноль поднимает глаза и улыбается, снова-снова-снова. — Я вас чувствую. Там наверху, где-то, где рай, но ближе, есть мои братья и сестры, мне твердили это всю жизнь. — И что говорили? — приподнимает бровь пятый и смотрит пристально, а она снова восторженно сверкает глазами, смотрит на них троих, будто это она нашла, а не они пробрались в её обитель. — Что я должна держать себя чтобы не навредить, чтобы не чувствовать, но всё равно на тренировках приходилось чувствовать. — Чувствовать? — Эллисон приподнимает брови и склоняет голову к боку, а Ноль кивает. — Эмоции, все вы, — а после торопливо шепчет — Ваши желания, эмоции, способности, жизни, звук от сердец, я всё это чувствую, — а после замолкает и сжимает руку у стекла в кулак — Мне не давали видеть, не позволяли, говорили что наврежу. — Силы, верно? — Ваня смотрит странно, а потом кивает на кровь — Это от них? — Ноль смеется и кивает, — Это больно. — и снова глаза сверкают — Будто тонешь без троса и любой поддержки, будто теряешься в огромной Атлантиде которая тонет и каждую минуту ты чувствуешь как тебя давят. У двери слышаться шаги, Ноль торопливо шагает к скрипке и чуть пусто улыбается — Нам пора. — он кивает Номеру Ноль и хватая сестёр, пропадая в синей вспышке. А через секунду скрипка вновь играет, шаги прекращаются и удаляются. Она заочно обожает свою семью, хотя должна ненавидеть. Но она любит, потому что чувствовала каждое их мгновение и их сердца поддерживали её. Само знание, что она не одна в этой гребанной тюрьме радовало. *** На следующий день приходит только пятый, смотрит на неё какое то время, а потом появляется синей вспышкой за стеклом. А Ноль смотрит, восторженно, с любопытством, так восхищённо что Пятый чуть ли не задается вопросом «Я что, настолько прекрасен» только вот… Он понимает, что она отреагировала так и на Ваню и на Эллисон. На Ваню особенно, потому что та смотрела с теплом, уж он этот взгляд знает. Он, молча, протягивает руку, сорочка у неё не новая, старая, всё также покрытая кровью и он сдерживает желание убить тех, кто должен за ней ухаживать, а такие есть, иначе бы на столе не стояла бы еда. Нетронутая, как и вчера ночью. Но уже другая, рука всё также в воздухе, только глаза блестят непониманием. Пятый раздражённо бурчит что-то о идиотках что занимают его время и сам берёт чужую руку. Ладонь у неё нежная, пальцы чуть грубее, кончики в особенности, пальцы, что называют музыкальными и очень холодная температура. Возможно ей холодно, но Пятый не знает, он же не читает чужие мысли. — Ты не ела? — Ноль мотает головой и цепляется за чужую руку, проводя кончиками пальцев по каждой линии. Она выглядит так, будто впервые видит человека, но, ох… Пятый снова напомнил себе, что кажется, так и есть. Монокль бы не стал растрачивать своё время на такое не нужное дело как похвала или объятия. Смотря на неё можно смело сказать, что дефицит общения это меньшее что она тут получила, Пятый правда, искренне не понимает, как она может обожать все, что связано с теми, из-за которых держалась её сила. Сдерживалась, заставляла сдерживаться. А потом вспоминает описание и в некотором роде нехотя признает, возможно, само знание, что в том так называемом «океане» есть кто-то живой и до него надо добраться придавало ей сил. Её воспитали так, чтобы она ненавидела их, но она обожает. Файв упивается возможностью утереть нос старику, ибо, сколько можно ограничивать их? — Поешь. — Нулевой Номер снова отрицательно мотает головой и он дёргает рукой, буквально угрожая — Я заберу руку. — и видит что это действительно для неё страшно. Она цепляется за тёплую ладонь так, будто готова хоть весь мир уложить, чтобы ещё раз почувствовать живое тепло. Нехотя кивает, и садиться за стол, беря в руки вилку, проглатывает почти, не жуя и торопливо топает обратно. — Хочешь познакомиться с остальными? — глаза снова горят и она шёпотом ломаным языком говорит «Да». *** Перед ними сидит на полу девочка. Блондинистые волосы будто бы покрашены и струятся прямыми прядями, тёмно-коричневые глаза затягивали, и шага назад не сделаешь. Губы розовые, будто красным окрашены. А она смотрит, смотрит и смотрит. А потом говорит. — Я Номер Ноль. — и опять выжигает чужие лица на подкорке. Запоминая голоса, запоминая лица и всё что может запомнить. Всё что может сохранить её память. Потому что они наверняка забудут, как вырастут, а Ноль вряд ли выйдет с разрешения монокля. — Это неправильно, откуда вы её забрали? — крупный мальчик грозно нависает над тройкой и Пятый встаёт вперёд. — В подвале отца, Лютер. — имя он произносит с издевкой, будто насмехаясь и смотрит на Ноль — Она там на скрипочке играла, дикая совершенно, будто жила все пять лет с младенчества одна. — и Зеро тихо говорит — Так и было. — совершенно не понимая шокированных взглядов, даже Пятого. — Я была там одна, помните? Я говорила. — и Пятый припоминает, да, она не говорила, но имела ввиду и это она подразумевала под «говорила». Она привыкла говорить в обход, не прямо. С Моноклем нельзя говорить прямо. — Диего. — мальчик приближается к Ноль и подаёт руку, та кивает и пошатываясь встаёт. — Слабость? Может тошнота? — та мотает головой и говорит — Это от сил, крови было много, скоро пройдёт. — Ах да, сегодня же Монокль спускался к тебе. — а после Пятый закатывает глаза и бормочет — Надо было повременить. — но Ноль улыбается, мотая головой пуще прежнего и настолько искренне произносит что даже щекам Пятого хочется загореться — Я люблю вас. И это странно, в некотором роде никто им не говорил, что любит их. Вот так прямо, без издёвки и малейшего подтекста. Просто — люблю, просто — я рада, что вы существуете, просто — без вас я бы уже дано сошла с ума. Признание трогает за душу и отпускать её точно больше не хочется.