Откровения

      Ни для кого не секрет, что сначала к ошейнику Санс относился скептически, но Папайрус выглядел слишком самодовольно, когда Санс надевал его. Ради брата он со вздохом носил это шипастое недоразумение почти каждый блядский день. Плотная кожа иногда натирала шею и раздражала ее, но Санс как-то не обращал на это внимания. Восторг в глазах брата — это то, ради чего он жертвует своей репутацией. Хотя репутация Санса не особо волновала. Да и не сказать, что было, чем жертвовать. Тратить время и нервы на озлобленных и циничных говнюков он не собирался хотя бы потому, что один озлобленный и циничный говнюк у него уже был, диковатый и с замашками диктатора, но Сансу нравилось.       Однако с некоторых пор Санс затягивает ошейник все туже, на последние крепления. Сильнее расчесывает следы от него и делает дополнительные отверстия. И как-то он приходит к мысли, что если есть ошейник, то должен быть и поводок. Спрашивать у брата он не собирается, реакция его очевидна: назвал бы извращенцем, а потом, очень довольный своими новыми знаниями, этот поводок использовал бы на практике. Вот только это не Санс дарит ошейники своим родственникам, и кто тут еще извращенец — стоит порассуждать.       И безобидные догадки Санса оставались бы безобидными догадками, если бы не его не самая здоровая тяга дергать себя за этот чертов ошейник, и если бы не его вездесущий брат, который длинной тенью возмездия вырастает за его спиной. Санс, находясь в его комнате, — в комнате Босса, — все же обнаруживает этот самый кожаный тонкий поводок в шкафу и цепляет его на себя. Его отбрасывают к стене синей атакой, но Санс растерянным совсем не выглядит, даже наоборот.       — Что ты искал, — он не спрашивает, он приказывает и холодно смотрит в глаза. Санс хмыкает.       — Свое желание увидеть твою костлявую задницу, — безобидно бросает он, улыбаясь в предвкушении. Злой Папайрус — это красиво. Взбешенный Папайрус — это великолепно. Это то, ради чего Санс его провоцирует. И Папс на эти провокации очень просто ведется, оставляя брата непозволительно довольным каждый раз. — Но не нашел.       Папс приближается уверенно и неторопливо, но каждый его шаг наполнен недовольством и высокомерием. Санс скалит зубы, когда брат бросает на него надменный взгляд.       Изящные длинные пальцы крепко обвивают шею и с силой давят, не щадя. Папайрус смотрит выжидающе, хмурится, стискивает шею брата сильнее и придавливает к стене.       — Не отпущу, пока не узнаю, — рычит он, но отчего-то совсем не громко — совсем не в духе Папайруса. Значит, не злится, делает вывод Санс и подставляет шею, чтобы твердые пальцы, любимые пальцы обхватили горло удобнее и сжали сильнее. Санс знает, что палится. Палится, потому что возводит глаза к потолку, заметно ослабевая. Потому что не предпринимает ничего, чтобы остановить брата, не отталкивает его, не брыкается, лишь обхватывает его запястья своими широкими ладонями, чтобы было приятнее ощущать пальцы на себе. Палится, потому что хочется взять руки брата и направлять, душить себя ими сильнее. Палится, потому что вместо хриплого выдоха из горла вырывается хриплый стон, на который Папс лишь вскидывает тонкую бровь. Палится, потому что у него стоит с тех самых пор, как Папс прижал его к стене. Палится, и показывает это всем видом.       Папайрус ослабляет хватку и наблюдает за вздымающейся грудью, за красным лицом. И замечает, наконец, поводок. Санс немного нервничает, но виду не подает, скалится нахально и шумно дышит, сжимая запястья брата в своих ладонях. Папс прислушивается к его дыханию и наклоняется близко-близко. Смотрит глазами в глаза неумолимо, властно и опускает руки на плечи, все так же вжимая брата в стену.       — Сучка, — ласково мурчит он в покрасневшее ухо и кусает его, хватаясь за поводок. Кусает слишком нежно, проводит языком по еле заметным следам и трется носом о висок, зарывается пальцами в волосы, тянет их, отпускает и снова тянет. От Санса пахнет спиртным, и не потому, что он снова пил; пахнет хвоей, сигаретами. Пахнет чем-то горьким и острым. Миллионами тонких игл у Санса пробегают мурашки, он жмурится и расслабляется. — Моя сучка, — довольно улыбается Папс. Без издевки, без злорадства и без отвращения. Ему нравится. Нравятся рваные вдохи брата и его томный, уставший взгляд, нахальный и самодовольный; нравится покорность и абсолютное доверие. Нравится и бесит, бесит, бесит.       Папс отстраняется и тянет его за ошейник, не слишком резко, но ощутимо, и Санс покорно следует за ним. Сухие прохладные губы накрывают его. От младшего пахнет кровью и пеплом. Пахнет сыростью, металлом. Пахнет удовольствием и чем-то удушающе-сладким. Папс целует напористо, но наслаждается слишком сильно, чтобы держать все под контролем, и закрывает глаза, чувствуя губами губы Санса, языком — язык Санса, руками — шею Санса; чувствует, как пульсируют вены и как его малость трясет от нехватки воздуха.       — Нравится? — спрашивает он не слишком требовательно, потому что ответ слишком очевиден, и Санс даже не думает отвлекаться. Он накрывает своими руками руки брата и чувствует их натиск, чувствует их силу и жесткость. У Папайруса стоит. Он прижимается пахом и медленно, но тесно трется. Санс невнятно стонет и на самом деле безумно хочет разрядки. Но брат не позволит. Он одной рукой обхватывает его член через ткань и сильно сжимает       Прищуривается, глубоко дышит — любуется. Рука на шее больно давит на кадык, и Санс слышит пульс в голове, когда рука перестает сдавливать шею. Он берет ладонь Папса и нежно целует костяшки пальцев, затуманенным взглядом смотрит на брата, и тот снова улыбается, улыбается одобрительно и приятно гладит его по голове, прижимаясь в очередном поцелуе. Он отстраняется и покрывает шею кровавыми отметинами. Тянет ошейник, футболку, тяжелая куртка и вовсе падает с плеч. Санс кусает губу до крови, и Папс чувствует вибрацию по его горлу, когда он сдавленно стонет, подставляя шею под ласки.       — Босс... — хрипло зовет он, и Папайрус все же поднимает на него глаза, отрываясь от шеи. Взгляд его твердый, довольный, таящий внутри себя дикий огонь, горящие языки пламени, что жгут больно и приятно — взгляд абсолютно сводящий с ума. Он проводит прохладными пальцами по красным отметинами, любовно оглаживает и надавливает, выбивая из брата рваные полустоны. Санс снова нагло перехватывает его руки, поднимает и обвивает их вокруг своего горла. Ждет реакции брата, и тот позволяет собой управлять и наблюдает, как сильно Санс сжимает его пальцы, как заводит его руки под шипастый ошейник, как поднимает голову и обхватывает себя его руками, как дрожат его ресницы и краснеют щеки. Папайрус мажет губами по его губам, крадя последние глотки воздуха. И когда Санс всем телом вздрагивает и обмякает, держась лишь за руки брата, Папс довольно щурится, держит его и убирает волосы с глаз.       — Разве я тебе разрешал? — и снова этот тихий довольный рык, приятно разливающийся в мыслях, так что Санс может ощутить его физически. Ноги его совсем не держат, а когда брат кладет руку ему на пах, где на ткани образовалось темное влажное пятно, он хрипло выдыхает, хмурясь. Папс поднимает его одной рукой, держа за шею и смотря точно в глаза. Колко и упрямо. — Я кого спрашиваю?       — Не р-разрешал, — хрипит Санс и снова показывает острые зубы, довольно, нагло и так чертовски соблазнительно, что хочется приложить его голову об стену.       Папс хмыкает и отпускает руку. Санс валится на колени с хрипом и кашлем. Растрепанные волосы лезут в глаза и скрывают лицо. Папайрус наклоняется к нему заглаживет челку и снова целует. И Санс думает, чего же, блять, случилось с его братом такого охренительного, что он лезет целоваться через каждые пять минут, если раньше выше груди себя не подпускал.       Папайрус отстраняется, вытирает брату пальцем губы и поднимается, смотря на него свысока.       — Очаровательно, — рычит он почти ласково, осматривая Санса, и поднимает его подбородок носком сапога. Санс все также скалится, довольно прикрывая глаза, но сейчас удовлетворенно и чуть-чуть устало. Папс кривится в ухмылке, и Санс знает, насколько же брата тащит от него, и скалится шире.