bittersweet lullabies

— Я это заслужил, Чан! — в холодном пустом коридоре раздался чей-то крик, — Ты хоть понимаешь, сколько бессонных ночей я провел, чтобы попасть сюда? На какие жертвы я пошел? — раздался громкий стук по металлическим шкафчикам, эхом отразившийся от линолеума на полу и гладких гипсокартонных стенах. Бумаги упали, рассыпавшись по полу, когда верхнее освещение замерцало, освещая двух молодых людей в опасной близости друг от друга. Чуть более высокий светловолосый парень усмехнулся. — Ты думаешь, я не слишком много работал? — он хлопнул ладонью по металлическому шкафчику за спиной прислонившегося к ним брюнета. — Я так старался, у меня были те же оценки, что и у тебя, те же оценки по ЕГЭ, и все же ты каким-то образом получил диплом! В чем твой секрет, Чанбин? — Ты можешь оставить меня в покое, чувак? — тот, что был поменьше ростом, толкнул блондина и попытался вырваться, но его тут же оттащили назад за запястье, — Да ладно тебе, старик, они могли выбрать только одного человека для прощальной речи. Это ведь ты получил её, а теперь позволь мне уйти. Мне нужно кое о чём позаботиться. Чан, блондин, покачал головой, глядя в пол, — Ты действительно думаешь, что мне нужна только дурацкая гребаная речь? Я не хотел быть салютатором; я не хочу быть лишь второй скрипкой для тебя и всего зала,  — он снова посмотрем на брюнета, и его глаза заблестели и покраснели, — Я просто хотела, чтобы хоть раз в жизни я был лучше тебя. У тебя есть ведущее первое место в оркестре. У тебя есть ведущий тенор для всего штата. Ты всегда был лучше меня, и это только доказывает это, и это больно. Они обменялись болезненными взглядами, но ничего не говорят. Чанбин оттёргивает руку, глядя на другого мужчину с жалостью, скрытой за его взглядом. Если бы это была какая-то плохо написанная голливудская драма о совершеннолетии, то именно в этой части они бы целовались у шкафчиков. Он провёл бы руками по волосам Чана, сказав какую-нибудь дурацкую фразу, типа: «К черту то, что думают все остальные, я, может быть, и выпускник, но ты лучший в классе, и навсегда в моем сердце». Однако это была настоящая жизнь. Ничто не работало так, как это показывают в кино. — Что сделано, то сделано, Чан,  — вздохнул брюнет, потирая запястье, — Повзрослей и смирись с этим. Я устал ругаться с тобой каждый раз, когда я что-то зарабатываю, а ты закатываешь истерику и ревнуешь,  — Чанбин отвернулся, наступив на какие-то выброшенные бумаги, и быстро пошел прочь по коридору, — Никогда больше не разговаривай со мной. — крикнул он твердым голосом, отскакивая от твердой поверхности и громко отдаваясь эхом в пустоте. Чан покачал головой и позволил слезе скатиться по его лицу, — Я скучаю по старым нам. — с сожалением прошептал он себе под нос, опускаясь на колени и собирая бумаги, которые выронил, запихивая молодого человека в шкаф. Он скучал по своему бывшему лучшему другу, сокрушаясь о том, как сильно он позволил своей соревновательной натуре разрушить их дружбу, единственную дружбу, которая действительно имела для него значение.

♪

Спустя четыре года после того, как Чан и Чанбин закончили среднюю школу, они все еще думали друг о друге, когда заканчивали университет. Чанбин каким-то образом получил степень бакалавра и степень магистра за четыре года, пока учился в Йельском университете, а Чан наконец-то получил свой желанный титул выпускника в Дартмуте. Возможно, они ненавидели друг друга и не разговаривали уже четыре года, но были достаточно вежливы, чтобы вяло поздравлять друг друга в социальных сетях по случаю окончания университета. Все так делали, верно? Это было принято делать на дни рождения и выпускные, как некое негласное правило. Возможно, это сблизит их, положит начало строительству моста к дружбе, который они сожгли много лет назад. Это было маловероятно, но он никогда не узнает, если не попытается. Чан задумался, как сильно изменился Чанбин за последние четыре года. Он напечатал извинение, занимавшее несколько страниц, хранил его в черновиках сообщений неделями, но так и не набрался смелости отправить. Всепоглощающая вина и стыд за то, что он так плохо обошелся со своим бывшим лучшим другом, никогда не позволят ему послать это сообщение. Чанбин, казалось, был счастлив на этот раз, потеряв себя в своих занятиях и выступлениях, счастлив и влюблен в своего жениха Чон У Ёна, их одноклассника, который также закончил Йель. Казалось, все шло хорошо для него; Чанбин только что получил работу в каком-то известном симфоническом оркестре, для которого он переехал через всю страну. Возможно, они никогда не заживут, и это судьба велит Чану двигаться дальше.

♪

Чанбин увидел вежливое сообщение Чана «поздравляю, чувак» в оповещении и не смог удержаться от насмешки над тем, насколько неискренним оно ему показалось. Он следил за профилем Чана в течение всех четырёх лет, когда они не разговаривали друг с другом, видел несколько плохих фотографий пьяных студенческих вечеринок, читал интересные концепты, которые он предлагал о трансформационных теориях в музыке, и наблюдал, как пара недолгих отношений расцвела и впоследствии угасла всего за пару месяцев. Чан всегда был хаотичным, и Бин немного скучал по его непредсказуемой натуре. Когда-нибудь он протянет руку, подумал он, но этот день явно не ещё не настал.

***

Прошло уже несколько месяцев после окончания школы. Чанбину было нелегко планировать поездку по пересеченной местности, которую его теперь уже бывший жених не поддерживал. Черт с ним, подумал он, карьера в симфоническом оркестре Сиэтла того стоит. Это была единственная в жизни возможность, нечто невероятно избирательное, что его пригласили быть его частью, и он это заслужил. В любом случае, У Ён уже наполовину скрылся за дверью. Они всегда были прекрасны в интернете, но У Ён перестал прилагать какие-либо усилия в отношениях чуть больше года назад, что-то о «сосредоточении» на каком-то техническом проекте, который он, вероятно, никогда не завершит. У Ён никогда ничего не завершал, и когда Чанбин разорвал их помолвку, молодой человек просто пожал плечами. Но это не имело значения. Со старым покончено, с тоже. Чего бы это ни стоило, чтобы убедить Чанбина остаться в здравом уме, почувствовать, что он не потратил три года на кого-то, кто не стоит его времени. Он не обижался на Чон У, но их отношения чувствовались так, как будто их не было от начала до конца. Может быть, он найдет кого-то, кто зажжет в нем искру на другой стороне континента. С той недели, которую чанбин провел в Сиэтле во время интервью и прослушивания, он считал, что Сиэтл намного превосходит Коннектикут: что-то в его мечтательном, дождливом, хронически потягивающем тепловатый чай «Эрл Грей», слушая холодную «Синт-волну» возбуждало его. Это было нечто совершенно иное, чем то, к чему он привык, и это должно было кардинально отличаться от напряженной натуры, которую излучало восточное побережье. Коннектикут — это живость действия. В свою очередь Сиэтл был анданте, и это было время для чего-то успокаивающего и медленного, хотя бы раз в жизни. Чанбину потребовался всего час, чтобы забрать все из машины и заеилиться в свою новую квартиру. Сотрудники отдела кадров любезно помогли ему найти уютную меблированную квартиру в нескольких минутах ходьбы от работы. Она была расположена в оживленном районе Капитолийского холма, и он знал, что ему понравится сидеть внутри, и наблюдать за людьми снующими по улице, с балкона его третьего этажа. У него было несколько дней, чтобы освоиться, прежде чем он появится для переклички, и Со не мог дождаться, чтобы исследовать окрестности. А пока он немного распакует вещи и ляжет спать. Полторы недели езды по пересеченной местности, хотя и прекрасной, были изнурительными. Три тысячи миль. Постоянная перетасовка плейлистов. Разговоры по радио, проезжая через Иллинойс и Висконсин, чтобы услышать глупые политические комментарии. Его укачало в машине и вырвало там, где I-90 встречается с I-35 в Миннесоте. Чуть не сломался рядом с горой Рашмор в Южной Дакоте. Чуть не сбил койота в Монтане. Видя восход солнца, он ехал через горный перевал, приближаясь к границе штата Айдахо. Трепет от того, что он наконец-то доберется до Сиэтла и заблудится, когда сделает неверный поворот, каким-то образом очутившись в Такоме. Это была авантюрная поездка, но она лишила его жизни. Однако было одно средство, на которое он мог положиться, чтобы восстановить свою истощенную энергию: его виола. Он достал свою драгоценную виолу из хорошо сохранившегося футляра, провел большим пальцем по чипу под подбородком, и Чанбин почувствовал, что наконец-то может вздохнуть с облегчением. Эта виола помогла ему пережить так много трудностей в жизни, сохраняя его заземленным и здравым, независимо от того, насколько напряженным был его график с последней половины средней школы и всего университета. Если у него был стресс, он просто вынимал виолу из футляра и позволял чему-то течь из него. Поднеся альт к подбородку и стратегически положив пальцы на смычок, он посмотрел в окно, любуясь закатом, и бесцельно начал что-то играть. Это как-то медленно слилось с его партией из «Плача» и дуэтом, который они с Чаном исполняли в последний год старшей школы. Возможно, это было потому, что в последнее время Чан вторгался в его мысли, но его импровизированные практики всегда превращались в плач. Это был прекрасный дуэт; они заняли первое место на конкурсе штата с ним, заработав идеальный балл, что было невероятно редким; это помогло им заполнить свои резюме, чтобы попасть в университеты Лиги Плюща. Они тренировались месяцами, начиная с лета перед их младшим классом, потому что они действительно хотели взять домой награду за это. — Мы им покажем, — надменно ухмыльнулся Чан, выпятив грудь, — Мы лучше, чем просто несколько глубоких скрипок, застрявших в середине оркестра. Это разучит их всех смеяться над нами. Чанбин помнил, что нервничал из-за этого. Капельки пота выступили на его ладонях, когда они ждали за кулисами сцены перед своим выступлением, стук его сердца о грудную клетку, звук крови, бьющейся в ушах. Он так нервничал, что то ли споткнется, то ли уронит виолу, а может быть, все пойдет наперекосяк. Однако в ту минуту, когда они с Чаном посмотрели друг на друга, готовясь начать свой дуэт, чувство спокойствия овладело им, и он растворился в музыке. Каким-то образом им удалось пройти через все представление, не дрогнув. Как только они скрылись за черными занавесями сцены, Чан обнял Бина так крепко и горячо, как никогда в жизни. — Я же говорил тебе, что мы это сделаем! — взволнованно прошептал Чан на ухо Со, — Ты же просто сразил их наповал, мать твою! — Ты тоже очень хорошо справился,  — застенчиво прошептал в ответ Чанбин, нервно похлопав Чана по плечу между лопаток. Он вспомнил, как ему повезло, что за кулисами было так темно, потому что было совершенно очевидно, что он покраснел. Он выдернул себя из воспоминаний, не в силах закончить играть свою партию из дуэта, ноты звучали правильно, но в то же время он чувствовал диссонанс в своем сердце, когда играл. Его плечи поникли, когда он уставился на далекие небоскребы. Конечно, его отношения с У Ёном были бурными, но Чангбин тоже не был полностью невинен, часто мечтая о Чане в самые неподходящие моменты. Когда У Ён танцевал пальцами по голой плоти Чанбина в темноте их комнаты, он был виноват в том, что позволил своему разуму блуждать в том, что если бы вместо него был Чан. Будет ли Чан кусать Чанбина за шею с такой же страстью? Каким теплым будет дыхание Чана у его мочки уха, когда его зубы вонзятся в нежную плоть? Возьмет ли он Бан Чана в свои объятия и осыплет его кожу нежными поцелуями и бесвязным «я люблю тебя», когда они запутываются друг в друге? Это было невыносимо душно, так как он был подавлен призраками своего прошлого, когда пытался двигаться вперед со своей новой жизнью. Долгое время Чанбин был без ума от Чана. Начиная с седьмого класса, он хотел проводить время только с Чаном; они проводили вместе выходные и летние каникулы, переписывались друг с другом, пока не засыпали, и они были частью всех тех же внеклассных мероприятий. Для большинства людей, вплоть до их младшего года, они были по существу братьями, которые не были связаны по крови. Никто не мог быть ближе, чем они. Однажды вечером, вскоре после того, как они получили результаты, что они получили идеальный счет на своем дуэте, Чан пригласил Чанбина на вечеринку в доме своего друга. Чангбин, будучи застенчивым интровертом, каковым он и являлся, сказал бы «нет» кому угодно, но он не мог заставить себя сказать «нет» Чану. В самой домашней вечеринке не было ничего особенного или запоминающегося, пока они оба, пьяные, не упали в пустую постель. Они уже несколько раз спали рядом, но сейчас все было по-другому. Чанбин обнял Чана за плечи и положил голову ему под подбородок, позволяя себе раствориться в тепле их объятий. Алкоголь убедил его, что сейчас самое время быть честным — возможно, даже чересчур. — Чан,  — пробормотал Чанбин почти шёпотом, — Могу я тебе кое-что сказать? — В чем дело, чувак? — пробормотал Чан, сонно потирая глаза. Чанбин глубоко вздохнул и сел, глядя на Чана в темноте, — Я думаю… — его голос затих, и он громко сглотнул, — …я думаю, что ты мне вроде как нравишься? Чан только рассмеялся, похлопав Чанбина по бедру, — Ты мне тоже нравишься, чувак. Поэтому мы и друзья. — Не-а, — фыркнул брюнет, почувствовав запах несвежего дешевого пива в своем дыхании и содрогнувшись, когда он покачал головой, — Не совсем так. — Тогда что ты имеешь в виду? — Например,  — прошло мгновение, и Чанбин отпрянул в себя, — Ты мне нравишься, чувак. Я хочу поднять это на новый уровень. Я не знаю, чувак, это дерьмо неудобно и трудно признать. Они оба некоторое время сидели молча, пока Чан не сел и не наклонился ближе к Чанбину, — Бин,  — вздохнул он, крепко сжимая бедро своего младшего брата, — Ты мне тоже нравишься, но я не знаю. Мы могли бы серьезно испортить нашу дружбу. Я имею в виду, ты же видел, что Сонхва сделал с Хонджуном, когда они перешли от друзей к парням. — он икнул и неловко усмехнулся, чтобы ослабить напряжение, возникшее между ними, — Я не хочу разрушать то, что у нас есть, так как мы в основном братья и все прочее дерьмо. Чанбин покачал головой. В конце концов, это действительно было глупо. Алкоголь, однако, придал ему уверенности, о которой он не просил и в которой сейчас не нуждался. Он захлопал ресницами и приблизил свое лицо к Чану, — Могу я хотя бы поцеловать тебя, чтобы узнать, каково это? Чан хихикнул, вероятно, от нервозности и опьянения, — Я имею в виду, почему бы и нет. Но ни ты, ни я никого не целовали, и это, наверное, будет странно. — Мне все равно. — слова слетели с губ Чанбина, когда он смело потянулся к шее Чана, притягивая его ближе к себе. Это было неловко, болезненно очевидно, что они действительно не знали, что делали. Их губы были слишком сухими, чтобы это было так волшебно, как ожидал Чанбин. Тем не менее, они продолжили; крошечная искра зажглась между ними двумя. Возможно, это было неловко, но они не чувствовали себя виноватыми. Чан поднес руку к мягким каштановым волосам Чанбина, нежно сжимая их пальцами. Он положил другую руку на поясницу брюнета, притягивая его. Они никак не могли сообразить, с какой стороны у них должен быть нос, а когда открывать рты, чтобы дать волю языкам, то слишком часто клацали зубами, отчего боль отдавалась эхом в их головах. Несмотря на неловкость их поцелуя, он был идеален для них. Казалось, они целовались несколько часов, в конце концов катаясь по простыням, скользя пальцами по теплой, раскрасневшейся коже. Чанбин даже не помнил, как заснул, только ощущение комфорта от того, что он потерялся в прикосновениях Чана. Однако следующее утро было далеко не идеальным. У обоих было жуткое похмелье, а Чан держался странно отстраненно. — Не знаю, чувак,  — сонно проворчал он, избегая взгляда Чанбина, — Я все еще не знаю, правильно ли это. Чан хотел сказать еще что-то, но Чанбин в панике отмахнулся от него с притворной уверенностью, — Нет, чувак, мы просто были пьяны,  — он нервно рассмеялся, — Извини, что я такой страный, просто мне было немного любопытно поцеловаться. Жаль, что наши первые поцелуи были, когда мы были пьяны, верно? — Да,  — Чан неловко улыбнулся, — Немного странно, но все равно. Неудивительно, что вскоре после этого у них начались проблемы. Чана начало раздражать, что Чанбин все больше и больше сосредотачивается на учебе и начинает превосходить его в ней. Затем Чанбин получил первое место альта в оркестре. Он выбил двух старшеклассников, и Чан был прямо за ним. Чан всегда и во всем следовал за ним. Они были так близко, что походили на минорные секунды аккорда: просто две ноты рядом друг с другом, которые звучали неприятно диссонирующе, когда играли вместе. Когда Чанбин был напряжен, он сосредоточивался. И наоборот, когда Чан напрягался, он задумывался. — Да ладно тебе, приятель,  — заныл однажды Чан сразу после репетиции, — Мы с тобой оба отлично сыграли в нашем дуэте. Но как тебе удалось забрать это первое место? Раздражение от постоянного негативного поведения Чана истощало силы Чанбина, заставляя молодого человека становиться все более и более раздраженным с каждой секундой. — Я ни хрена не знаю, ясно? — рявкнул он, открывая футляр с виолой, — Кто-то должен был его получить, и это был я. Перестань вымещать на мне свое дерьмо, чувак, это утомительно. В ответ Чен нахмурился, — Я не вымещаю на тебе злость, — фыркнул он, — Просто в последнее время ты получаешь слишком много хорошего, и это несправедливо. — Тогда тебе, блядь, стоило бы постараться! — прикрикнул Чанбин, делая шаг к Чану и крепко сжимая свою виолу, — Знаешь, что нечестно? Что нечестно, так это то, что ты ведёшь себя как последний ублюдок со мной, потому что ты просто не тренируешься так усердно или не учишься так усердно, и это не моя чертова вина! Тебе нужно повзрослеть, чувак. Чан хмурится и в гневе толкает Чанбина от себя, сильнее, чем он предполагал. Он не ожидал, что это будет такой грубый толчок, но Чанбин не всегда обладал хорошим чувством равновесия. Молодой человек упал навзничь, и его виола с глухим стуком ударилась о землю, нестройный звон вырвался из тонкого инструмента и эхом разнесся по всей комнате. Тишина, последовавшая за дракой, была оглушительной. Чан попытался извиниться, зная, насколько важна для него виола Чанбина, но он только бессвязно бормотал и паниковал. Чанбин в ужасе уставился на Чана, смаргивая слезы, которые наворачивались на его глаза. — Как ты мог? Это было последнее, что Чанбин сказал Чану за последние месяцы.

♪

Воспоминания, нахлынувшие на Чанбина, вызвали грызущую боль в его сердце, когда он смотрел в окно, небо теперь было глубокого оттенка индиго. Он вздохнул и положил виолу обратно в футляр. Он думал, что эта игра сделает его счастливым, более уютным в его новой квартире в новом городе, но это просто заставило его чувствовать себя холодным и одиноким. Казалось, что внутри него ничего не было, кроме диссонирующих аккордов. Чанбин уставился на свою виолу, не решаясь закрыть футляр. Чип с того дня, как он столкнулся с землей, все еще был там, бросаясь в глаза, когда воспоминание выжгло себя в его голове. Он вспомнил, что музыкант, который чинил его альт, предложил починить его, хотя это было всего лишь поверхностное пятно и не вызвало бы никаких музыкальных проблем. — Нет,  — отрезал Чанбин, — Оно прямо под подбородком, так что я буду видеть его каждый раз, когда буду играть. Это напомнит мне быть осторожнее. Осторожен со своим инструментом-наверное, именно так он звучал для музыканта. Однако на самом деле Чанбин имел в виду, что в будущем он будет осторожен и не подпустит к себе никого, кто бы это ни был. Его охватила неуверенность, но Чанбин был уверен в одном: ему нужно выбросить Чана из головы. И лучше раньше, чем позже. Он не мог позволить себе отвлекаться, когда начинал играть симфонию. Может быть, он навсегда останется один.

♪

Понедельник наступил быстро, и Чанбин выбежал рано. Он вышел слишком рано, появившись почти за час до того, как ему нужно было быть в тренировочном зале. Он стряхнул нервозность с плеч, направляясь в ближайшее кафе, чтобы взять что-нибудь с кофеином и взбодриться. Семь утра было слишком рано для его графика после всего этого свободного от университета времени. Это была короткая прогулка, возможно, всего в нескольких минутах от кафе вниз по улице. Чанбинь открыл дверь, бессмысленно просматривая свою электронную почту, когда он вошел в парадную дверь и встал в очередь. Было одно электронное письмо от дирижера, Ли Минхо, разосланное всем ранее в то утро, приветствуя новых членов оркестра. Имена, возраст, инструменты и откуда они. — Что я могу для вас сделать? — Вежливо спросил бариста за стойкой, заставив Чангбина оторвать взгляд от телефона, его лицо вспыхнуло от смущения. — О, прости,  — прошептал он, выключая телефон и пряча его в карман. — Мне тёмный шот, средний, три шота, пожалуйста. — Как тебя зовут? — Чанбин. — ему было любопытно посмотреть, насколько ужасно бариста напишет его имя, когда он приложит свою карточку к платежному терминалу. Через минуту он отошел в сторону и схватил телефон, чтобы снова пролистать письмо. Так как оно было ранним, он мог бы попытаться узнать, кто есть кто и где они сидели, что они играли. Духовые инструменты были первыми. Новый валторнист, новый тромбонист, новый фаготист, новый флейтист. Он уже собирался пролистать список перкуссионных и струнных инструментов, когда второй бариста пробормотал что-то похожее на его имя. Он подошел и схватил бумажный стаканчик, который был поставлен на столешницу, глядя на каракули на чашке, которые едва напоминали его имя, закатывая глаза от этой попытки. Чангбин сделал осторожный глоток горячей жидкости, когда он пробрался к передней части кафе, сел за барную стойку у окна, кладя свой футляр с виолой подле себя и ставя стаканчик на стол, просматривая свою электронную почту. Ему было наплевать на ударную секцию, но когда он добрался до струн, то немного оживился. Два новых скрипача, два новых альтиста и новый виолончелист. С ним был еще один новый альтист, и Чанбин от волнения закусил губу. Интересно, кто они такие и откуда? И тут он увидел имя, прямо под своим. Он перестал поджимать пальцы ног от возбуждения, и у него отвисла челюсть. Если бы он держал свой кофе, то выронил бы его в шоке. Альт: Чанбин С., 22 года, Коннектикут, B. A., M. M., Обучался: Йельский Университет. Альт: Чан Б., 23 года, Нью-Гэмпшир. B. A., Обучался: Дартмутский Университет. — Срань господня, — прошептал Чанбин, когда вся краска отхлынула от его лица. Должно быть, у него были галлюцинации. Не может быть, чтобы Чан действительно был в Сиэтле. Должен же был быть еще один Чан из Дартмута, который проделал весь этот путь сюда, верно? Что это был не просто какой-то безумный лихорадочный сон, который снился Чанбину? Он сидел и смотрел на электронное письмо в телефоне, пока экран автоматически не отключился от бездействия. Если Чан всерьез собирается быть с ним в симфоническом оркестре, прямо рядом с ним, то что же он будет делать? Эти двое не произносили ничего, кроме вежливых фраз о своих днях рождения или о своих выпусках в социальных сетях, черт возьми. Что, черт возьми, произойдет, когда — нет, если это должно было произойти как если бы они просто встретились? Мягкий звон входной двери заставил Чанбина тряхнуть головой, возвращаясь к реальности. Он перевернул телефон, положил его на стойку, чтобы не смотреть на него, и снова поднес стаканчик к губам. Кофе был хороший, немного более мягкий и бархатистый по сравнению с кофе, к которому он привык на восточном побережье, как будто этот был сварен с заботой и любовью, а не в спешке для кого-то, кто просто пытается получить свою дозу. — Это Третья симфония,  — раздался тихий голос позади Чанбина, его уши слегка дернулись, когда он услышал что-то, связанное с музыкой. Может быть, этот человек был другим музыкантом, частью оркестра? Позволив своему любопытству взять верх, он повернул голову через плечо и практически выронил свой стаканчик, проливая теплую жидкость на весь стол и на свои колени. В спешке, он схватил свой телефон, когда встал и выпустил чересчур резкое междометие. Когда кофе остыл у него на коленях, а бариста из прошлого подошел к нему с полотенцем, его мозг поймал осознание того, что его бывший лучший друг, ставший соперником, Чан, был прямо позади него. Прежде чем он смог полностью осознать, что это значит, Чанбин обнаружил, что безумно мчится обратно в свою квартиру с телефоном в одной руке и футляром для виолы в другой. Реальность ударила ему в лицо и обожгла так же сильно, как и его обожженные ноги, когда он врезался в дверь своей квартиры. Это был не сон.

♪

Чанбин был благодарен за то, что всегда приходил пораньше. Поспешив нанести немного крема от ожогов на ноги и переодеться в свежую одежду, он каким-то образом вернулся в концертный зал с пятнадцатью минутами в запасе. Он крепко сжал ручку чемоданчика с виолой, ладони вспотели, когда он изо всех сил старался не запаниковать. За дверями тренировочного зала он знал, что Чан будет там. Ничто из того, что он делал, не могло подготовить его к этому, и он знал это. Он сделал глубокий вдох и быстро выдохнул, когда толкнул дверь. Толпа музыкантов была огромной — должно быть, около сотни человек собрались в маленькие кучки. Новые люди были очень заметны, неловко стояли в стороне в своих соответствующих секциях. Несколько человек сидели на случайных местах, настраивая свои инструменты. Затем он увидел, что в центре комнаты кто-то сидит в одиночестве и с тревогой просматривает свой телефон. Это была тот же самый медный блондин, что и в кафе. Чан. Как будто энергия в комнате остыла, когда Чанбин вошел, Чан заерзал на своем стуле и бесцельно осмотрел комнату, глядя на других членов, пока его глаза не остановились на Чанбине, и его губы приоткрылись. Они смотрели друг на друга так, словно застыли в пространстве и времени, словно вокруг никого не было. Противоречивая волна тепла, возбуждения и ужаса нахлынула на Чанбина одновременно, когда он уставился на своего бывшего лучшего друга. Чанбин покачал головой, на мгновение опустив глаза в пол. Все будет хорошо,  — тихо заверил он себя, выходя на середину комнаты, — Вы двое не должны смотреть друг на друга, говорить друг с другом, просто будьте вежливы. Если мне повезет, то нам даже не придется много общаться. Я надеюсь. Это была наглая ложь, но она помогла Чанбину хоть немного успокоиться. — Привет,  — неловко прошептал Чан, когда Чанбин подошел ближе, — Давно не виделись, да? Он просто не мог удержаться, чтобы не посмотреть на Чана и не сморщить лицо в неловкой усмешке, — Привет, Чан. — его тон был немного холодным, но что еще он мог сделать? Они расстались в ужасных отношениях, даже не поговорив друг с другом во время церемонии окончания средней школы. Чанбин произнес свою прощальную речь и вспомнил, как Чан подошел к трибуне, жалостливо глядя на него, когда они пересеклись. — Похоже, твое назначенное место находится прямо рядом со мной,  — раздается стук, когда ноготь Чана несколько раз ударяет по пластиковому сиденью рядом с собой. На стуле лежала большая черная папка, на которой серебряными буквами с засечками было выведено: «Чанбин С., Виола». Судьба была жестокой сукой. Чангбин подавил вздох, положив свой футляр с виолой под стул, и схватил папку. Он сел на свое место, делая вид, что роется в бумагах. Он просто не мог сосредоточиться, зная, что Чан рядом с ним. Это было совершенно неловко и неудобно. Чанбин практически чувствовал тепло блондина, сидящей рядом с ним, хотя они были примерно в футе друг от друга. — Мы будем притворяться, что всего этого не было, да? — голос Чана был холоден, и он цокнул, когда снова поднес телефон к лицу, — Я действительно думала, что эти четыре года изменили бы тебя, Бин. Чанбин захлопнул папку и наклонился к лицу Чана. Его глаза метались по сторонам, зная, что люди, которые не были чем-то озабочены, бросали на него странные взгляды, но это не имело значения, — Это ты отказалась повзрослеть и вести себя ответственно, как взрослый. Я не хочу слышать от тебя еще одно гребаное пассивно-агрессивное высказывание об этом, — его тон был приглушенным, но ядовитым и кипящим, — У тебя было столько времени, чтобы извиниться, но ты так и не сделал этого. Я искренне надеюсь, что нам не придется много общаться, потому что этот двухлетний контракт будет адом для меня, если ты будешь здесь. — Как скажешь, чувак, — усмехается Чан, покачивая головой и снова уставляясь на свой телефон, — Я просто хотел попытаться быть вежливым, но если ты хочешь играть в эту игру, то можешь. Идити прямо вперед. Это было возмутительно. Чанбинь открыл рот, чтобы что-то сказать, но в комнату вошел человек со спокойным поведением, его присутствие требовало внимания от всех, когда они расселись по своим местам. — Всем доброе утро,  — прогремел его голос по всему залу. Он был мягким, манящим, — Добро пожаловать в ваш первый день сезона. Если вы любезно найдете свои места, мы начнем через несколько минут. Чанбин неловко повозился со своей папкой, положив ее на пюпитр перед собой, затем наклонился, чтобы поднять футляр для альта. Он отодвинул защелки и вытащил инструмент, не сводя глаз с проклятого чипа под подбородком. Естественно, после того, как он смотрел на обломок дольше, чем это было необходимо, он поднял глаза на Чана, который тер своим смычком о кирпич смолы в руке. Чан всегда очень деликатно обращался со своим инструментом. Он вкладывал так много любви, когда полировал свой альт перед конкурсами и выступлениями, всегда с любовью смотрел на волоски своего смычка, внимательно следя за тем, как смола покрывает каждую нить. Как правило, он напевал себе под нос какую-нибудь бессмысленную мелодию, теряясь в процессе, в заботе о том, что он делает. Сегодня Чан не напевал. Казалось, что энергия вокруг него ушла из своей обычной яркой жизнерадостности и превратилась в темное, мрачное облако. — Пожалуйста,  — снова заговорил дерижёр, поднимая глаза от кипы бумаг на подиуме, — Если вы еще не сделали этого, начните настраивать свои инструменты. Надеюсь, они все настроены, но я уверен, что некоторые из вас были расслаблены с тех пор, как мы в последний раз практиковались вместе, хм? Чанбину не нужно было настраивать свой альт, так как он настроил его вчера вечером в ожидании, но он пошел и сделал вид, что настраивает его своим пластиковым электрическим тюнером. Свет сиял зеленым, пока он продолжал бренчать на струне «с». Чанбин пытался смотреть на свет, но не мог оторвать глаз от Чана. Пока он не напевал, старший все еще вкладывал столько нежной энергии, заботясь о своей виоле. Это продолжалось все это время, но Чанбин все еще чувствовал, что его живот и грудь загорелись огнем, когда он увидел Чана, независимо от того, насколько это было больно. Было очевидно, что Чанбин все еще безумно влюблен в него, даже после всех этих лет и всех эмоциональных мучений, через которые они прошли вместе. Этот человек должен был стать его смертью.

♪

Начало первого дня с симфонией не было насыщенным. Было несколько разминок и несколько тренировок по гаммам, но это было просто для того, чтобы все были готовы к сезону выступлений. После всего этого дирижер Минхо прошел через каждую секцию и попросил новых участников представиться. Сначала ударные, потом духовые, струнные. Предпоследней была группа «альт», а Чан шел первым. — Чан,  — сказал он с улыбкой, и ямочка на его щеке стала заметной, — Мне 23 года, я родом из Нью-Йорка, но последние четыре года я был в Нью-Гэмпшире благодаря университету. Недавно я с отличием окончил факультет музыкального исполнительства в Дартмуте. Я надеюсь, что мы все хорошо поладим и вы будете относиться ко мне по-доброму. Давайте проведем отличный сезон! — он сел, и его улыбка исчезла, когда Чанбин поднялся. — Да, …Эм, …Здравствуйте,  — неловко пробормотал Чанбин, складывая руки за спиной. — Я Чанбин, мне 22 года, также родом из Нью-Йорка, но последние четыре года я был в Коннектикуте, где я поступил в Йельский университет. У меня есть степень бакалавра и магистра в области музыки, в частности: исполнение музыки для альта и фортепиано. Я играл на альте большую часть своей жизни, и я надеюсь, что буду хорошо служить всем здесь, — он помолчал, неловко почесывая затылок, — Спасибо. Когда Чанбин сел, раздалась пара вежливых смешков. Несмотря на склонность произносить хорошо подстриженные речи, терпеть он не мог связать и двух слов. Он и так уже чувствовал себя достаточно напряженным, зная, что Чан рядом с ним, что ставило его еще более неудобное положение. Новые скрипачи представились, и Минхо один раз хлопнул в ладоши, — Отлично,  — похвалил он, — Теперь, когда с введениями покончено, пожалуйста, разделитесь на ваши соответствующие подразделы, пока я не смогу добраться до каждой отдельной группы и оценить ваши навыки для размещения. Те из вас, кто закончил свой обеденный перерыв, могут уйти, если только ваше главное место не сочтет иначе. Несколько музыкантов застонали. — Уже почти осень,  — сказал Минхо с мягкой улыбкой, поправляя свой галстук, — Вы все знаете, что размещение мест, кроме главных мест, не гарантируется. Чанбин нервно сглотнул. Он знал, что это место снова станет источником разногласий для них обоих. Чан был лучшим в своем классе в Дартмуте; Чанбин был лучшим в своем классе в Йеле. Оба они будут силой, с которой придется считаться, особенно в сравнении с другими первоклассными талантами. Этот оркестр записывался для нескольких высокобюджетных фильмов и выступал в ямах известных театральных постановок. В оркестре было чуть больше сотни мест, но тысячи претендовали на свободные места после того, как заканчивались контракты и открывались новые. Это действовало на нервы, и Чанбин не был уверен, что его, впервые после окончания средней школы, посадят в одно из первых альтовых кресел. — Эй,  — оживился чей-то голос, когда все начали поворачиваться и разбиваться на свои группы, — Я Сын Мин,  — молодой человек стоял перед Чаном и Чанбином, вероятно, примерно того же возраста, что и они, — Я главный председатель секции альта. Чанбин и Чан, верно? — оба молча кивнули в знак согласия, — Славные ребята из Лиги Плюща вроде меня. Корнелл, выпускник прошлого года. В любом случае, не беспокойтесь слишком много о размещении. Не так уж много вы можете сделать, пока вам действительно не придется выступать, и Минхо довольно здорово заставляет вас чувствовать себя комфортно, если вы нервничаете. Почему бы вам не встретиться со всеми в секции? Они обменялись вежливыми приветствиями и менее формальными представлениями, пара человек пошутила, чтобы ослабить напряжение, как и следовало ожидать. Сынмин обсудил планируемое расписание на сезон, перейдя к некоторым частям, которые им нужно будет практиковать вместе и индивидуально. Они прошлись по всей общей уборке, обсудили порядок размещения и то, что они могут уйти после того, как все будет сделано, так как не было никакого реального смысла оставаться здесь до конца дня. — Хорошо, хорошо,  — Сынмин встал, когда зазвонил будильник, — Обед уже начинается, так что я пойду. Увидимся через час, просто встретимся здесь и не опаздывайте. Что касается струнных, то сначала идет секция скрипки, а потом мы. Чанбин опустил глаза в пол, и в животе у него образовалась неприятная пустота. Часть его знала, что он должен остаться и практиковаться, просто чтобы привести свои мысли в правильный порядок, но он не мог оторваться от того факта, что Чан все еще был там, прямо рядом с ним. — Вставай,  — пробормотал Чан, слегка постукивая ногой по стулу Чанбина, заставляя брюнета насторожиться, — Слушай, чувак,  — он засунул руки в карманы и недовольно фыркнул, — Я знаю, что мы не разговаривали годами, но есть некоторые вещи, о которых я хочу поговорить с тобой, прежде чем мы пойдем и будем соревноваться друг с другом за еще одну глупость. Пойдем пообедаем вместе, хорошо? — Я не голоден,  — глаза Чанбина метнулись в сторону, он недовольно нахмурился. Он просто хотел сосредоточиться на тренировке своей пьесы для размещения; не было времени беспокоиться о еде в такое время, как это. — Нет,  — раздраженно выдохнул Чан, скрестив руки на груди и закатив глаза, — Ты просто нервничаешь и не хочешь со мной разговаривать. Если ты не сильно изменился, то ты сейчас встанешь и пойдёшь со мной. Просто давай, все будет не так уж плохо, я обещаю.

♪

Чанбин сам не знал, почему согласился. Они вдвоем сидели за столиком в хипстерском ресторанчике рядом с залом, неловко ковыряясь в своих тёплых тарелках с лапшой и бульоном, пока они сидели в тишине по крайней мере добрых пять минут, — Итак,  — вздохнул молодой человек, — О чем ты хотел поговорить? Блондин втянул губу между зубами и жевал ее в течение секунды, прежде чем он положил палочки в миску и посмотрел вверх, встретив взгляд Чанбина с намеком на нервозность во взгляде, — Чанбин,  — фыркнул он, склонив голову набок, — Все эти годы назад я был ужасен по отношению к тебе. — Это-то я знаю. — резко прерывая его на полу слове, выплёвывает Со, откидываясь на спинку стула. — Бин,  — старший покачает головой, а глаза исказились от боли, — Чувак, я сохранил этот набросок «супер классного» извинения в своих заметках, которые я хотел отправить тебе после того, как мы закончим школу. — он поставил локоть на стол и положил голову на ладонь, — По какой-то причине я так и не смог заставить себя отправить его. Я не знаю, почему; это было, вероятно, из-за смущения и трусости. То, как я обращался с тобой все это время, из-за какого-то дурацкого конкурентного дерьма, прости, Чанбин. Честно говоря, мне очень жаль. Цоканье слетел с губ Чанбина, когда он отвел глаза, глядя на стену рядом с собой, всего на мгновение. Он наклонился, вжимая руку в стол, всего в нескольких дюймах от Чана, — Да, ты сделал много дерьма, и да, я знаю, что ты сожалеешь или что-то в этом роде. Но знаешь, что ранит меня больше всего, Чан? Чан нервно сглотнул и закусил губу. — Ты сделал все это дерьмо со мной после того, как поцеловал тебя. До того момента ничего из этого не было,  — Чанбин разочарованно качает головой, — Я не расстроен тем, как ты отреагировал, по крайней мере, не очень, но я расстроен тем фактом, что ты поцеловал меня в ответ так сильно, как будто на самом деле хотел меня больше, чем просто друга. После всего этого ты стал обращаться со мной так ужасно, как будто хотел доказать, что ты лучше меня. Как будто годы нашей дружбы вдруг перестали иметь значение. — Чанбин, я просто не мог… — начал было Чан, но Чанбин откинулся назад и покачал головой, обрывая блондина. — Ты сделал мне больно,  — в глазах брюнетки появились слезы, — Тебе потребовалось четыре с половиной года, чтобы извиниться. Чан, я ждал тебя четыре грёбаных года. Я бы хотел, чтобы ты прислал мне какое-нибудь дерьмовое, полоумное, глупое сообщение с извинениями тем летом. Это было бы не так больно. Все это время я думал, что ты меня ненавидишь. Что мой лучший друг не хотел иметь со мной ничего общего. Ничто другое не ранит сильнее, чем то, что твой любимый человек во всем мире внезапно возненавидит тебя, и это все потому, что ты думал, что у него тоже есть чувства к тебе, но он просто бросил их обратно в твое лицо и рассмеялся над твоей болью. Чанбин встал и схватил со стола телефон, — Я не готов простить тебя, Чан. Не после всего этого дерьма. Так что, пожалуйста, — пара слез покатилась по его лицу, когда он прикусил нижнюю губу, — Просто уважай меня достаточно, чтобы оставить меня в покое на некоторое время. Мне нужно подумать об этом, о нас. Он умчался прежде, чем Чан успел его остановить. Всепоглощающий страх нервозности взял верх: частично из-за неустойчивой почвы, на которой находились их отношения, и частично из-за того, что его вступительный экзамен должен был состояться в ближайшее время, и Чанбин был далеко не правым умственным потенциалом для этого. — Не надо было этого делать,  — прошептал Чанбинь себе под нос, вытирая слезы с лица, его шаги были твердыми и тяжелыми по бетонному тротуар,. — Пошел ты, Чан.

♪

— Каприччио,  — улыбнулся Минхо, его лицо было расслабленным и теплым. Он держал свой блокнот в руке, пока Чанбин рассматривал ноты перед ним, — Составлено Vieuxtemps. Я выбрал это в качестве визуального чтения для сегодняшних вступительных экзаменов. — дерижёр был достаточно приветлив, но его спокойное поведение не ослабило нервозности, проходящей по всему теле Чанбина. Все эти годы назад я был ужасен по отношению к тебе. Извинения Чана все еще звучали так ясно в его голове, Чанбин постоянно неохотно воспроизводил воспоминания, когда ноты на нотах танцевали вокруг, запутываясь в неразборчивом беспорядке. — Чанбин? Мне очень жаль, Чанбин. Он был так зол: на Чана, на себя, на то, что убежал, что не мог сосредоточиться на важном задании, стоявшем перед ним. — Эй,  — голос Минхо был полон беспокойства, когда он вытащил Чанбина из его мыслей, — Ты хорошо себя чувствуешь? Это всего лишь стандартный вступительный экзамен, ничего такого, из-за чего можно было бы слишком нервничать. Чанбин стоял в пустом кабинете, осторожно держа виолу в руках, и моргал, возвращаясь к фокусу, ноты внезапно стали ясными и нормальными. — Извини,  — он покачал головой, пытаясь прогнать голос Чана из глубины своих ушей, — Наверное, я просто нервничию,  — это была пьеса, которую Чанбин слышал, но никогда раньше не играл, что и следовалось ожидать от чтения на глаз, но тревога в его животе расцветала, как Большая Черная лилия сомнения, тыча своими лепестками в его грудную клетку, — Сколько мне еще на это смотреть? — Даю тебе две минуты, чтобы все осмотреть,  — Минхо откинулся на спинку стула и потер подбородок большим пальцем, — Как только ты будешь готов, то начни играть, я сделаю заметки. Перед этим мы сделаем упражнение с весами, а также кусок по твоему выбору. Ты уверен, что готов, Чанбин? — Со мной все будет в порядке, — фыркнул Чанбин, пытаясь успокоить нервы внутри себя, пока он готовил свой альт. Он должен быть в порядке, он должен победить Чана этим. — Тогда давай займемся весами. Чанбин продолжал твердить себе, что должен победить Чана, но он не знал точно, почему. ♪ — Эй, парень! — проинёс Сынмин с волнением, когда он похлопал Чанбина по спине, прямо за пределами тренировочной комнаты, — Как все прошло? Чанбин застонал и закатил глаза, крепче сжимая горлышко своей виолы, — Все в полном порядке, — проворчал он, направляясь туда, где на стуле лежал его чехол. Чан шел впереди него и намеренно отвел взгляд от Чанбина, когда тот приблизился. Как только он начал открывать свой чехол, Чан встал с раздраженным вздохом и ушел. — Вы двое, — настаивал Сынмин, понизив голос, когда он подошел к Чанбину, — Вы знаете друг друга или что-то в этом роде? Я чувствую некоторые странные вибрации от вас обоих. Брюнет стиснул зубы, и его нижнее веко дернулось, — Мы были одноклассниками, да, — признается он, — Еще в средней школе. — О! Это очень интересно! — Нет, — вздохнул Чанбин, — Я хотел бы, чтобы это было более интересно, но мы перестали общаться после того, как оба поступили в разные университеты, — это была не полная ложь, но и не полная правда. Чанбин быстро взвесил варианты быть честным с Сынмином о том, насколько напряженными были их отношения, и решил просто притвориться для большего морального духа группы. Они оба были слишком новичками, чтобы начинать что-то столь мелкое в столь ранний сезон. Сынмин ухмыльнулся, когда Чанбин обернулся. — Ну, эй, — он покачал головой из стороны в сторону, слегка напевая, — Это здорово, когда в коллективе есть люди, которые знают друг друга и хорошо работают вместе в одной группе. Может быть, в этом году альты будут немного сильнее. — Посмотрим, — сказал Чанбин с фальшивой улыбкой. Говорил ли он о группе или о своих отношениях с Чаном, было неясно.

♪

Прошёл почти целый день, пока не были выявлены результаты размещения. И Чанбин, и Чан заняли первые места, но они оказались в самом низу пятерки. Однако больше всего его задело то, что Чан избил Чанбина, вероятно, из-за нервов. Чанбин впервые в жизни оказался на дне чего-то, и он не знал, как справиться с вихрем эмоций, бушующих внутри него. — Прости, — прошептал Чан, когда они оба уставились на лист. — По крайней мере, мы оба первые стулья, а не вторые, да? Он не должен был расстраиваться, потому что онт были одними из лучших исполнителей во всей стране, но Чанбин потихоньку закипал. Кулаки сжаты, зубы стиснуты, и он вспотел от того, взбешен тем, что впервые оказался на дне. Когда-либо. Оптимизаторы всегда были первыми, и это еще долго будет грызть его изнутри, особенно с тех пор, как Чан выбил его из всех людей. — Эй, ребята, — Сынмин прислонился к стене, заставив их обоих на мгновение оторвать взгляд от листа бумаги. — Поздравляю с получением первых стульев в первый год вашего контракта. Не многим выпадает такой шанс. Чанбину было все равно, кто из «многих» получит первый стул или нет, он все еще был зациклен на том факте, что Чан выбил его. Он хотел занять место помощника директора, но не был даже отдаленно близок к этому. Поэтому он решил, что ему придется работать еще усерднее, чтобы не спускать глаз с главного кресла, когда откроются вакансии. Этот шаг назад мог стоить ему этой возможности весной, и он ненавидел это. Чан ткнул Чанбина локтем в бок, заставив брюнета вернуться к реальности. — Что? — младший отпрянул, инстинктивно реагируя, когда его глаза расширились и он оскалил зубы. Ему так отчаянно хотелось прижать Чана к стене и накричать на него за то, что он отвлек его прямо перед вступительным экзаменом, когда он знал, что должен был просто остаться и попрактиковаться. Чан нарушил его распорядок дня, и все, о чем Чанбин мог думать во время экзамена, было то, как он был зол на своего бывшего лучшего друга. — Успокойся, — вздохнул Чан, на мгновение широко раскрыв глаза от шока, — Сынмин просто спросил, есть ли у нас какие-нибудь планы после тренировки. Сын Мин покачал головой, — Ничего страшного, если ты это сделаешь, — он неловко улыбнулся, чувствуя, как вокруг них расцветает напряжение, — Мы все вместе, включая большинство новичков, едем в Вивас. Это тот маленький бар дальше по улице. Может быть, это хороший шанс для всех узнать друг друга немного лучше. Похоже, у вас обоих есть фора в этом вопросе, но теперь пришло время нам познакомиться с нами поближе. Его голос был тошнотворно оптимистичен. Чанбин стиснул зубы под поджатыми губами и уже собирался отказаться, когда Чан заговорил за них обоих, — Конечно, — сказал он фальшивым приятным голосом, — Мы с Чанбином готовы к этому. — Не говори за меня, — процедил Чанбин сквозь зубы, но Чан повернулся к нему и нахмурился. — Где твой боевой дух команды? Будь хорошим игроком, чувак.

♪

Задумчивый. Неудача. Чертов провал. Чанбин никогда не был склонен к раздумьям, но и к неудачам тоже. Сегодня был день первых встреч, и ни одна из них не была хорошей. Он нахмурился, склонившись над стаканом подогретого коньяка и с отвращением глядя на свое отражение. Вся группа была связана друг с другом, улыбаясь и смеясь беззаботно, и он снова был неловким одиночкой в углу, молчаливым и сдержанным. «Это было несерьезно, — пьяно хихикнул молодой человек с короткими платиновыми волосами. Наверное, Феликс. Чанбину показалось, что он слышал это имя, когда они все представлялись друг другу. Он был новым валторнистом. — Хенджин, чувак, ты должен прекратить с подбирать случайных людей в клубах. — Это Кэп-Хилл, детка, — без особого энтузиазма заскулил мужчина с длинными черными волосами, прижимая мартини к губам. Хенджин. Второе кресло виолончелиста. — Иногда ты видишь кого-то горячего, и тебе просто нужно отвезти его домой, понимаешь? Конечно, нет, ты слишком ханжа, чтобы трахаться. Из толпы послышался смех, но Чан и Чанбин вели себя относительно тихо. — Привет, — тихо сказал Чан, прислонившись к столу, на который Чанбин опирался локтями. — Ты должен прийти и поучаствовать вместе со всеми. — Зачем же? — Чанбин закатил глаза и усмехнулся. — Никто здесь по-настоящему не заботится друг о друге. В любом случае, это все вежливое формальности. — Серьезно, чувак, может ты просто уже прекратишь вести себя как старый дед? — Ча н старался говорить потише, ставя свою пинту стаута на стол, — Да ладно тебе, ты уже не ребенок. Чанбинь откинул голову назад и вздохнул. — Я никогда не проигрываю, чувак, — он снова поднял голову, глядя на Чана сверху вниз, когда алкоголь развязал ему язык, — Ты же знаешь, что я никогда не был вторым, а уж тем более последним. Позволь мне хоть раз спуститься вниз. Когда Чан открыл рот, чтобы возразить, к столу подошел еще один невысокий молодой человек. Джисон, ведущий скрипач второго стула, и с широкой ухмылкой поставил свое пиво на стол. — В чем дело, новички? Мы делаем уколы. Сплочение команды, да? Губы Бина скривились от отвращения, он уже был раздражен тем, как бодр был этот человек, — Я не делаю уколов, — проворчал он. — Да, да, — Джисон пренебрежительно махнул рукой в воздухе и усмехнулся, — Мы поняли, что ты претенциозен и лучше нас или что-то в этом роде. Ты ведь все равно будешь шотить вместе с нами, а? Если ты пьёшь, это не обязательно. Сынмин, Феликс и тихий брюнет несли несколько маленьких стаканчиков с янтарной жидкостью, ставя крошечные рюмки на стол. — Я не знаю, почему ты рекомендовал огненный шар для этого, чувак, — проворчал Хенджин, покачав головой, взяв рюмку со стола и шагнув прямо за Джисоном. — Он прикольный! — крикнул маленький черноволосый парень с широкой улыбкой, — Я не встречал никого, кому не нравилась бы эта штука. — Я ненавижу его, — протестующе проворчал Чанбин, смутно припоминая, как его колотили по грязной жидкости во время домашней вечеринки на втором курсе колледжа. Слой сожаления сжал его грудную клетку, думая о том, как пьяное дыхание У Ёна задержалось на его губах, когда они целовались во внутреннем дворике чужого дома. Сожаление терзало его, пока он вспоминал, как смотрел на звезды и жалел, что рядом нет Чана, — Я его очень ненавижу, — повторил он, не уверенный, говорит ли он все еще о выпивке или о воспоминаниях, закрадывающихся в его голову. Своим язвительным замечанием крикливый молодой человек ткнул его пальцем в лицо, отвлекая от причитаний, — Только не сегодня вечером. Ты можешь ненавидеть его после нашего пятого шота. И ненавидь завтрашнее утро. Ну как? Все схватили по рюмке, некоторые неохотно потянулись, и Сынмин выпятил грудь. — Хорошо, — гордо сказал он с торжествующей ухмылкой, держа свой рюмку в воздухе, — У нас будет отличный год. Новички и альтисты могут быть изгоями, но мы все-одна семья. Ну и что? Группа издала утвердительный, хотя и беспорядочный звук. — На счет три, — ухмыльнулся Джисун и сосчитал до трех. Все мужчины поднесли рюмки к губам и залпом выпили приторно сладкий и неприятно пряный напиток с корицей. — О, это ужасно, — вздрогнул Чанбин, чуть не выронив рюмку, когда отпрянул. Чан кивнул головой и зашипел, в то время как Сынмин и Феликс сморщили свои лица от дискомфорта. — Ты отвратителен, Джи, давай еще! — брюнет из прошлого оживилась, когда Чанбин впервые поймал его говорящим во время собрания. — Это не очень хорошая ночь, если только кто-то не блеванет перед нашим отъездом, да? Джисун хлопнул ладонью по столу и забрал у всех пустые тыры. — Да, черт возьми, Чонин, это мой чувак!

♪

Только когда прохладный ветерок позднего лета ударил в Чанбина, когда он, спотыкаясь, вышел наружу. Он понял, что тот пятый шот огненного шара, который Джисон убедил всех принять, на самом деле не был хорошей идеей. Он застонал про себя, когда прохладный воздух постепенно оживил его, — Это дерьмо было ужасным. — Да, — раздался позади него болезненный голос Чана. — Ты хорошо доберешься домой, Бин? Чанбин не ответил бы, если бы был трезв. Он мог бы и должен был просто уйти, попрощавшись с Чаном неискренне вежливо, но алкоголь придал ему уверенности. Он пожал плечами и вздохнул, — Наверное. Я живу чуть дальше по улице, э-э, — Он поднес одну руку к виску, моргая, оглядываясь по сторонам, в конце концов поднял правую руку и лениво указал направо, — вон туда. Где-то там. — Ты никогда не был хорошим пьяницей, не так ли? — Чань вздохнул, подошел к Чанбину и, взяв его за руку, мягко потянул в указанном направлении. Брюнет несколько раз покачал головой и заскулил. — Что ты делаешь? — Чтобы убедиться, что ты доберешься домой целым и невредимым. — Ты не знаешь, где я живу, приятель. Чан слегка потянул Чанбина за руку и вздохнул. — Ты сказал сюда, так что я прослежу, чтобы ты пошел туда. Кроме того, я тоже здесь живу. А значит нам по пути. — Апартаменты Бушнелла. Блондин остановился как вкопанный и ошеломленно уставился на своего пьяного соотечественника, — Откуда ты знаешь? — Что? — молодой человек лениво поднял голову и в замешательстве сдвинул брови. — Это то, где я живу, чувак. — Нет, — усмехнулся Чанбин, — ты, большой болван, это я живу именно там. — Погоди-ка, — усмехнулся про себя Чан, — ты живешь в том же комплексе, что и я? — Да, похоже на то, — кивнул Чанбин, подняв свободную руку, чтобы потереть затылок. — третий этаж, комната 325. — Срань господня. Я в 324-й. Интересно, кто играл музыку несколько недель назад, когда я перевозил туда свои вещи? Чанбин нервно рассмеялся, когда понял, что Чан живет так близко от него, не только в том же жилом комплексе, но и прямо рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, — Судьба-настоящая сволочь, не так ли? — Что? Как бы сильно Чанбин не хотел что-то сказать, выражение дискомфорта быстро промелькнуло на его лице. — О черт, — вырвалось вместо остроты, которую он планировал, и он быстро, неуклюже бросился к обочине тротуара, яростно опорожняя содержимое своего желудка по всему тротуару вместо этого. Пьяный смех раздался за его спиной, когда Чан безумно захихикал, — Я так и знал, что ты слабак.

♪

На следующее утро Чанбин проснулся, и даже самые окружающие звуки были болезненно громче, каждый свет был неприятно ярче. Он издал слабый всхлип и свернулся калачиком, когда мир закружился вокруг него. — Черт возьми, — проворчал он, — Грёбаный Джисон и грёбаная прошлой ночью. Я больше никогда не буду пить. Как будто судьба дразнила его, дразнила тем, как несправедливо это было на самом деле, раздался стук в дверь, слабый стук вывел его из оцепенения. Он тяжело вздохнул, перевернувшись на спину, смирившись с тем, что через минуту ему придется встать. — Я буду через секунду, — крикнул он самым вежливым и понимающим тоном, на какой был способен. Чанбину потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться, когда стены закружились вокруг него. Спотыкаясь, он прошел через спальню к входной двери, даже не взглянув в глазок. Чанбин какое-то время возился с засовом, ругая себя за то, что забыл запереть цепочку, прежде чем потерял сознание в какой-то момент этим утром. Он распахнул дверь и тут же пожалел о том, что встал с постели, увидев мужчину у своей двери. — Чан? — он потер глаза и что-то проворчал. — Как ты узнал, где я живу? — Ты же сам мне вчера сказал, чувак, — тот, что повыше, протянул ему пластиковый пакет, обернутый вокруг пальца, как будто это было какое-то физическое извинение, — Я подумал, что тебе это пригодится, тем более что ты не помнишь всю прошлую ночь, не так ли? Чанбин отступил назад, широко открыв дверь. У него не было сил кричать на Чана, особенно когда тот принес ему еду в знак примирения. — Знаешь, я все еще на тебя злюсь. — Ты уже говорил мне это вчера вечером, — Чан покачал головой, фыркая в притворном раздражении, когда он сделал пару шагов в квартиру Чанбина, — Вообще-то, несколько раз.

♪

Они вдвоем сидели на диване в неловком молчании, пока ели свой тепловатый, жирный обед. Чанбин свернулся клубочком, прижимая к груди свой спортивный напиток, и уткнулся лицом в диванную подушку. — Боже, я чувствую себя дерьмово, — захныкал он, — Как ты так умудряешся хорошо себя чувствуешь после всего этого? Но по итоге ты выпил больше, чем я.  — Я был членом братства, чувак, — усмехается Чан и делает глоток воды из своего стакана, а затем поставил его обратно на стол, — Пиво было приемлемой заменой воды в Sig Ep. Практически отдельным видом еды. Ах, — он поднял палец к небу, и его лицо приняло стотическое выражение, — Неофициально, конечно. Честно говоря, Чанбин никогда не понимал, что Чан стал настолько другим человеком после того, как он поступил в университет. Он все еще был заботливым и добрым, но представлять его типичным парнем из братства было неприятно, — Ты все еще получаешь почетные звания и прощальную речь после всего этого дерьма? — Да, — старший сложил руки вместе, заложив их за голову, и откинулся на спинку дивана. — Только не знаю, как мне это удается. Талант, вероятно, завел меня слишком далеко. — Ты всегда очень хорошо играл на альте, чувак, — комплимент был искренним, Чанбин закатил глаза, чтобы поймать профиль своего лучшего рдруга, уставившись на него дольше, чем следовало. Чан слегка повернулся, втянул воздух сквозь зубы и посмотрел на Чанбина, — Ни на грамм лучше тебя. — его голос был низким, как будто что-то было скрыто глубоко под его словами. Они оба снова замолчали. Чанбин не мог не думать о словах Чана, воспоминания об их постоянном соперничестве и ночи их пьяного поцелуя бурно прокручивались в его голове снова и снова. Чан всегда хотел победить Чанбина в одном, и Чанбин боялся, что это заставит Чана смотреть на него свысока, как на нечто меньшее. О. Кислое, тошнотворное чувство скрутило шею Чанбина, когда он понял, что, вероятно, плохо обращался с Чаном во всем, за что они боролись, когда он побеждал его. Как он мог так ужасно относиться к своему другу детства из-за такой мелочи и пустяка? У Чанбина не было других друзей с тех пор, как он расстался с У Ёном, и одиночество, которое он чувствовал, пузырилось в его груди, смешиваясь с тем, как ужасно он чувствовал себя за то, как он относился к Чану после всего этого времени. Он тоже должен был извиниться. — Эй, Бин, — Чан еще глубже откинулся на спинку дивана, вытянув руку вдоль рамы, и уставился на своего болезненного младшего, — Если бы я обратился к тебе и извинился, ты бы меня простил? Мы сказали друг другу какую-то ужасную чушь, и, честно говоря, я никогда не думал, что мы снова увидимся. Я рад, что мы встретились после стольких лет, но не могу отделаться от мысли, что иначе мы бы никогда не заговорили друг с другом. Чанбин невольно отвел взгляд, уставившись на крошечный чип на стене рядом с календарем. Он пожевал губу, не в силах удержаться от мыслей обо всей той глупой, раздражительной ярости, которую он испытывал из-за их тривиальных ссор. Он поднес большой палец к зубам и с тревогой покусил его, честно говоря, не зная, простил бы он Чана, если бы они не оказались вместе в Сиэтле после всего этого времени, — Не знаю, — пробормотал он, слегка шепелявя под ногтем, — Пожалуй, ты прав. Я имею в виду, мы не разговаривали четыре года, зачем начинать сейчас? Какой смысл теребить старые раны только для того, чтобы разорвать их? Чан тяжело вздохнул и поднял глаза к потолку, — Пожалуй, ты прав. Я полагал, что у тебя все идет идеально. Ты получил степень бакалавра и магистра, был удачно помолвлен и только что устроился на какую-то престижную работу. Ты снова преуспел и превзошел меня во многих отношениях, и я даже не мог смириться с тем фактом, что я… — Чан быстро оборвал себя. Чанбин приподнял одну из своих бровей от внезапной тишины, повернувшись, чтобы посмотреть на Чана в замешательстве, — Тот факт, что ты что? Блондин покачал головой, быстро встала и встряхнул рубашку, — Я… ничего особенного. — Подожди, — Чанбин не раздумывая схватил Чана за руку, слегка сжимая его тонкое запястье, — Чан, я знаю, что прошло уже много лет, но ты можешь рассказать мне все, что угодно. — Нет, — Чан покачал головой, отказываясь смотреть на Чанбина, — Обещаю, сейчас это не так уж важно, — словно почувствовав, что Чанбин открыл рот, чтобы возразить, Чан снова заговорил, — Послушай, съешь остаток своей еды и выпей побольше жидкости. Мы можем поговорить об этом позже, я просто, — Чан быстро улыбнулся через плечо, прежде чем высвободить запястье из хватки Чанбина и направиться к двери, — Я не могу говорить об этом прямо сейчас. Извини, старик. Чанбин проклинал себя за то, что так много выпил накануне вечером, и похмелье мешало ему преследовать Чана. Как бы сильно он не хотел знать, что Чан собирался сказать, он решил, что просто бросит это сейчас, а затем нажмет для получения дополнительной информации позже.

♪

«Разговор Чана обо всем этом позже» оказался намного длиннее, чем ожидал Чанбин. Должно было прошло несколько дней, самое большее-недель. Тем не менее, конец лета смирился с проливными осенними дождями в Сиэтле, первое выступление симфонии в этом сезоне пришло и ушло, все они работали через запланированный перерыв на День благодарения, чтобы закончить запись партитуры для фильма с невероятно большим бюджетом. Все это приходило и уходило, и между ними все еще не произошло разговора более широкого, чем обычная дискуссия. Каждый раз, когда они проходили мимо друг друга, взгляд Чанбина задерживался на блондине. О чем только думал Чан? Что он собирался сказать, что заставило энергию между ними так резко смениться? Время от времени между Чаном и Чанбином вспыхивали вежливые разговоры. Иногда они вместе ходили в тренировочный зал, но это было чистой случайностью, только потому, что они покинули свои апартаменты в одно и то же время. Каждое взаимодействие между ними казалось случайным, слишком приятно стерильным для того, что должно было скрываться под поверхностью. Осень перетекла в зиму. Дождь превратился в мокрый снег, который несколько раз превращался в снег в течение января и февраля. Февраль сменился мартом. Март перешел в апрель. Больше спектаклей, больше тревог, больше постановок, больше нервозности, больше ожиданий, больше, больше, больше. Больше от симфонии и меньше, меньше, меньше от Чана. Бессонные ночи, вызванные длительными ночными практиками, были терпимы; усталые утра после них легко исправлялись несколькими чашками кофе. И наоборот, те несколько раз, когда Чанбин ложился спать в разумное время, он ловил себя на том, что ворочается с боку на бок, беспокойно думая о Чане и не в силах заснуть. Его сердце колотилось от волнения, Чанбин мог поклясться, что слышал, как его сердцебиение отдается эхом от бежевой гипсокартонной стены спальни. Он поднял кончики пальцев и провел ими по стене позади себя, где, как он предполагал, Чан лежал на противоположной стороне, мирно дремлющий. Так близко. Так далеко. Чан всегда был рядом, но так далеко, что до него было не дотянуться. Я даже не мог смириться с тем фактом, что я… — Что именно Чан собирался сказать в тот день? Прошли месяцы, но Чанбин все еще слышал каждый слог, слетавший с губ Чана, то, как его язык прерывал каждую твердую согласную стаккато на зубах, преследуя его во сне. Он мог представить себе момент, когда выражение лица Чана изменилось, перешло от непринужденности к неуверенности, как его ресницы дрогнули, когда глаза расширились от страха. В одну из бессонных апрельских ночей Чанбин обнаружил, что снова смотрит вверх, потерявшись в углублениях и впадинах штукатурки на потолке. Нервозность перед предстоящим экзаменом на место директора давила на него, заставляя все глубже и глубже погружаться в матрас, отягощенный сомнениями. Ранее в тот же день Чан отступил, заявив, что он не заинтересован в борьбе за эту должность, что Чанбин не мог понять от слова совсем. — Я просто хочу, чтобы у тебя был самый лучший шанс, — сказал ему Чан с притворной улыбкой, — Ты такой невероятно талантливый, Бин. У тебя есть лидерские навыки, и я поддержу тебя на всем пути. Нет. Что-то в этом было не так. Чанбин нахмурился, сдвинул брови, и прикусил губу. Он попытался точно вспомнить выражение лица Чана, когда тот произносил эти слова со скрытой неискренностью. Неискренность соседствовала с честностью и болью, так много противоречивых и контрастирующих вещей было сказано без слов. И тут его осенило. Ты такой невероятно талантливый. Это звучало так знакомо, многослойная боль и неподдельная ревность. Никто так не хорош, как ты. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Чан сказал ему об этом, когда они сидели на диване, борясь с похмельем в начале сезона. Прошли месяцы, но слова вдруг стали такими четкими и ясными, как будто Чанбин снова оказался прав. Это была не ревность. Нет, это никогда не была ревность. В панике Чанбин потянулся к телефону, лежавшему на ночном столике, и поднес его к лицу. Яркий свет обжег его сетчатку, но это не имело значения. Он начал прокручивать страницу Чана в социальных сетях, вниз бесчисленные месяцы и годы, бесконечные фотографии, которые начинались с него в разных местах в Сиэтле, затем к его выпуску, а затем к различным собраниям братства и университетским событиям. Это было похоже на то, как Чанбин путешествовал назад во времени, видя, как всплывают несколько знакомых имен и лиц, частично переживая моменты, которые он провел на протяжении многих лет, сердито прокручивая свою временную шкалу в те ночи, когда он, где У Ён крепко спал рядом с ним. Имена, которые заставляли желудок Чанбина напрягаться с разной степенью ревности, начали появляться с каждым сезоном, через который он путешествовал. Выпускной год: Сын Чэюнг, пять месяцев. Младший курс: Минатозаки Сана, семь месяцев. Второй год обучения: Им Наён, три месяца. Хираи Момо, два месяца. Первый курс: Пак Чжихё, два месяца. Ю Чонён, два месяца. Чанбин вспомнил всех людей — всех женщин, — с которыми встречался Чан, и то, что ни у кого из них на самом деле не было серьезных отношений, что они, возможно, были друзьями с выгодой в лучшем случае. Фотографии, которые Чан сделал с ними, были все напряжены и ощущались торопливыми, как будто он показывал, что он был счастлив с ними, когда это явно было не так. Это была не ревность. Конечно, это была не ревность. Чан что-то скрывал, и сердце Чанбина ушло в пятки, когда он снова уставился в потолок. Все, о чем он мог сейчас думать, — это одно-единственное слово, жужжащее в его голове. Почему?

♪

Чанбин позаботился о том, чтобы уйти задолго до начала рабочего дня. Он не хотел рисковать, столкнувшись с Чаном, не тогда, когда сегодня был главный экзамен. Он провел слишком много времени, размышляя и беспокоясь о Чане и что-если прошлой ночью, его недостаток сна был очевиден, поскольку его конечности болели от усталости. Прогулка до тренировочного зала прошла без особых происшествий; моросящий дождь лениво падал с неба, впиваясь в куртку Чанбина, временно делая темно-красную ткань всего на несколько тонов темнее. Через несколько месяцев Чанбин привык к безостановочному Сиэтлскому дождю, который менялся от измороси до проливного дождя с периодическими передышками солнечного света, пепремешивающихся в течение всего года. В каком-то смысле это было странно успокаивающим. Дождь не давал людям слишком долго задерживаться на улицах, чтобы поболтать, но было также упрямое сопротивление, поскольку люди просто принимали ливни. Зонтики и пончо виднелись только у туристов, люди, которые, казалось, боялись, что малейший моросящий дождь заставит их растаять. Наплыв туристов начался в марте, когда начались дешевые круизы вдоль побережья до Аляски. С наплывом туристов в расписании Чанбина появлялось все больше и больше спектаклей. Честно говоря, переход от марта к апрелю казался таким крошечным, как изморось, превращающаяся в тяжелые капли дождя, ливень, в котором он постоянно оказывался. Это было прекрасное время года, и Чанбин никогда по-настоящему не ценил тот факт, что существует так много различных оттенков серого в спектре от белого до черного. Переход от Августа к апрелю тоже казался таким незаметным. В течение нескольких месяцев бариста в кафе стал справляться лучше с его именем, в конце концов, в состоянии говорить его с уверенностью примерно в феврале. Чанбин предположил, что она флиртовала с ним уже несколько раз, когда девушка передавала ему стаканчики с различными каракулями и черточками на них, но он просто пожемал на это плечами. Сегодняшний стаканчик, который он держал, имел сердечко рядом с его именем. Возможно, это принесет удачу на экзамене по основному месту.

♪

Репетиция прошла без происшествий, так как вся группа была вместе только первую половину дня. Когда все разошлись по своим секциям для индивидуальной практики, в жилах Чанбина забурлили паника, ведь он готовился к экзамену на главное место. Сынмин пожелал ему самого вежливого «удачи, парень», на какое только был способен, хотя они оба соревновались друг с другом. Чанбин как раз репетировал свою сольную пьесу, когда знакомый голос вывел его из задумчивости. — «Fantasia Cromatica?» — в его голосе слышались нервозность и предвкушение. Брюнет вздохнул, пытаясь подавить раздражение из-за потери концентрации. — Да, — он повернул голову через плечо, глядя на человека, который подошел к нему. — Удивлен, что ты узнал его, Чан. Рука Чана дернулась, когда он поднял ее на короткое мгновение, как будто он собирался протянуть ее Чанбину, — Я уже несколько раз рассматривал эту пьесу, -он поднял руку к затылку и неловко усмехнулся, стоя на почтительном расстоянии от брюнета, — Она устрашающая, но это такое известное альтовое соло. Я думаю, что не удивлен, что ты выбрал что-то без сопровождения, учитывая то, насколько ты независим. Это должен был быть комплимент, но слова Чана задели кислую струну внутри Чанбина. Молодой человек покачал головой, глядя в пол, прежде чем повернуться к блондину, — Я пытаюсь практиковаться, — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Выражение лица Чана сменилось с нервно-оптимистичного на слегка обиженное, и Чанбин закатил глаза с раздражением, когда попытался повернуть назад, — Послушай, — начал он, на мгновение неловко встретившись взглядом с Чаном, — Когда я закончу со всем этим, мы можем поговорить? У меня есть кое-что на уме, и я хочу обсудить это с тобой. Чен на мгновение взволнованно кивнул, — Конечно, — он сдержал улыбку — Да, я буду здесь. — Спасибо, — Чанбин слегка улыбнулся и вернулся к своим нотам. — Удачи, Чанбин, — Чан положил руку на плечо брюнета, предлагая быстрое, теплое пожатие, которое длилось недостаточно долго. Легкое прикосновение заставило дыхание Чанбина замереть в горле, весь воздух вокруг него стал холодным, когда Чан ушел. Каким-то образом молодой человек почувствовал себя оживленным, когда добрые пожелания его друга все еще задержались у него на плече и танцевали в ушах.

♪

— Итак, — Минхо приветствовал Чанбина теплой улыбкой, когда брюнет вошёл, а в комнату, — Ты решили пройти прослушивание на главную скрипку. После первоначального размещения стульев, честно говоря, я не думал, что ты попытаешься, — рыжеволосый мужчина улыбнулся, слегка сдвинув на переносицу очки в проволочной оправе и держа в руке красную ручку. Дерьмо. Нервы расколились по всему телу Чанбина, когда он начал сомневаться в себе, как будто он не должен был быть здесь. — Я рад, что ты это сделал, — словно почувствовав нервозность Чанбина, Минхо произнес свои обычные добрые слова мягким, нежным голосом, — Послушай, я должен кое-что прояснить. Я специально искал вас с Чаном, а также некоторых других, для размещения контрактов в этом году. Я не думаю, что вы узнали меня во время интервью, и я удивлен, что вы не заметили этого после начала сезона. — Что? — брюнетк склонил голову набок, смущенно щуря веки. Минхо положил планшет на стол и наклонился вперед, опершись локтями о столешницу. Он переплел пальцы и положил подбородок на тыльную сторону ладоней. — Я раньше жила на восточном побережье. Я был в Нью-Джерси некоторое время, пока не переехал в Сиэтл пару лет назад для этой работы. Вы с Чаном выступали с композицией «Плач» на государственном конкурсе в Нью-Йорке несколько лет назад. Я думаю, что вы оба были тогда младшими, верно? У Чанбина пересохло в горле, когда он узнал Минхо из столь давних времен, чувствуя себя несколько глупо из-за того, что не понял этого раньше. Все эти годы назад он сидел между двумя другими судьями, одетый в те же очки в проволочной оправе, что и сегодня. — Д-да, — пробормотал он, — Так и есть. На лице Минхо появилась улыбка, — Вы оба заработали отличные баллы, что само по себе было редкостью, но что действительно захватило меня, так это то, как хорошо вы оба работали, как вы оба так естественно смешивались друг с другом, сияя чистым, неподдельным талантом. Такому равновесию нельзя научить, только естественно сплести вместе судьбой. Беспокойство волнами накатывало на Чанбина, как будто его собирались судить гораздо более критически, чем он ожидал. — Так или иначе, — Минхо положил руки на стол и немного откинулся назад, — Детали всего этого не важны. Просто знай, что я счастлив, что вы оба здесь. Признаюсь, однако, что я был разочарован, когда Чан сказал мне, что он не заинтересован в прослушивании на главное место. По всей длине позвоночника Чанбина пробежала дрожь, — Что? — настаивал он, застигнутый врасплох, не уверенный, что то, что он только что услышал, было правдой, — Чан сказал тебе, что его это не интересует? Минхо коротко кивнул, — Он сказал мне, что, если тебе представится такая возможность, ты заслуживаешь ее больше, чем он, что он считает тебя более талантливым и обладающим необходимыми лидерскими качествами для этой должности. Чанбин нахмурил брови. Нервозность сменилась приливом гнева. Поначалу ему показалось странным, что Чан не пойдет на прослушивание, но тот факт, что он намеренно сказал Минхо, что Чанбин более талантлив и заслуживает этого? Что у них даже не было честного шанса посоревноваться между собой! Он почувствовал странную боль, как будто Чан каким-то образом предал его. А все для чего, для размещения сидя? Что-то настолько тривиальное, после всех этих лет? Его глаза опустились на виолу, еще раз взглянув на знакомую вмятину. Знакомое слово, эхом отдавшееся в голове Чанбина прошлой ночью, снова прозвучало так громко. Почему?

♪

Чан расхаживал по коридору, когда Чанбин вышел из кабинета Минхо, — Эй! — оживился он с улыбкой на лице, — Как все прошло, чувак? Чанбин покачал головой, не в силах смотреть на Чана. Нахмурившись, он оскалил зубы и быстро зашагал туда, где лежал футляр для виолой. Предполагалось, что репетиция продлится еще час, но он не мог вынести еще одной минуты пребывания под одной крышей с Чаном, в том же клаустрофобическом пространстве, что и он, не тогда, когда он кипел от гнева. — Чанбин? — голос Чана прозвучал ближе, но тише, чем раньше, — Неужели все прошло так плохо? Пальцы брюнета дрожали, когда он неуверенно положил альт в футляр, в последний раз взглянув на чип, прежде чем захлопнуть футляр. Он молча направился к шкафчикам с инструментами, решив оставить альт на ночь в репетиционном зале. Чан тащился за ним, его голос становился все более и более обеспокоенным по мере того, как Чанбин удалялся. — Чувак, — выдавил Чан, хватая Чанбина за запястье, когда тот захлопнул дверцу шкафчика, — Что, черт возьми, произошло? Ты в порядке? — Почему? — Чанбину хотелось сказать еще что-то, но он смог выдавить только одно слова. Чан поморщился и в замешательстве покачал головой, — О чем ты говоришь?  — Почему ты не пробовался на место директора? — Его голос был немногословен, но в нем все еще чувствовалась какая-то хрупкость, — Нет, почему ты сказал Минхо, что не заслуживаешь этого? Мы ведь должны быть соперниками, верно? Подталкивайте друг друга и сделать себя лучше, как когда мы были детьми. Что, черт возьми, произошло? — Чанбин, — самообладание блондина упало вместе с его плечами, выражение жалости появилось на его лице, — Я не хотел, чтобы все было так. Я просто… Я не хотел, чтобы ты об этом беспоколся. — Цт, как всегда. Знаешь, Чан, — усмехнулся младший, закатывая глаза, прежде чем посмотреть на блондина сверху вниз, — Я тебя не понимаю. Я не какая-то хрупкая вещь, которую нужно защищать, ни от кого, ни от тебя. Я заслужил честный шанс занять главное место, я заслужил соревноваться с тобой, а ты просто оскорбляешь меня, как будто у меня не было никаких шансов, если бы ты соревновался. Чан слегка сжался, задетый словами Чанбина, — Я и не догадывался… — Конечно же до тебя это не дошло, — Чанбин покачал головой и, развернувшись на каблуках, в гневе зашагал к выходу. Через мгновение Чан услышал, как в дверь хлынул ливень, и Чанбин убежал. Он бросился к своему шкафчику, схватил куртку и зонтик. — Чанбин, подожди!  Сиэтлские дожди никогда не прощают, особенно весной. Осадки с грохотом падали на землю с почти проливной скоростью, тяжелый шум только усиливался, отражаясь от бетона и стен соседних зданий. — Чанбин, пожалуйста, — крикнул Чан, когда молодой человек вылетел из концерт-зала в ливень, окутавший Капитолийский холм темной дымкой. Он сделал несколько больших шагов, преследуя кипящего от ярости брюнета. Чанбин развернулся на каблуках, крича во всю мощь своих легких, глядя на Чана дикими глазами, его голос едва ли был слышен сквозь тяжелый стук дождя по бетону, — Я не понимаю, почему ты продолжаешь прятаться, Чан! Почему ты отказал мне столько лет назад? Чан покачал головой, избегая смотреть ему в глаза, и жестом пригласил Чанбина вернуться, — Иди сюда, Чанбин, залезай под мой зонтик, пока тебя не стошнило. — Нет! — Чанбин закричал от гнева, слезы потекли по его лицу, когда все эмоции, которые он сдерживал годами, внезапно вырвались наружу, — Неужели ты не понимаешь, как сильно я любил тебя все эти годы? С тех самых пор, как мы были детьми? — Бин, пожалуйста, я… — плечи блондина опустились, когда он отпрянул в себя, глаза метались вокруг, когда он застыл на месте. — Все! Все, что я делал, было из-за тебя, Чан- — слова горели, когда они поднимались из груди Чанбина, черная лилия нервозности запутывала свои лепестки между пустыми местами его грудной клетки, — Я прошел через ад, чтобы отвлечься от тебя, выкинуть все эти мысли из головы, перестать, блядь, хоть раз думать о тебе!  Чань молчал, приоткрыв рот, недоверчиво глядя на Чанбина, а из его глаз бессознательно потекли слезы. Брюнет отказывался смягчаьтся, перекрикивая шум дождя в Сиэтле, — Ты был единственным человеком, который верил в меня. Ты подтолкнул нас сделать этот дуэт, хотя я думал, что это было глупо. Ты-причина, по которой мы получили идеальный результат. Ты все время говоришь, что я настолько талантливее тебя, что ты никогда не был бы лучше меня, но ты всегда был тем, кто естественно лучше всего этого. Мгновение прошло между ними, прежде чем Чанбин издал мучительный, сердитый крик. Он так устал от боли и мучений, которые испытывал все эти годы, и позволить всему этому наконец взорваться после стольких лет, как резиновая лента, намотанная слишком туго, казалась неестественно освобождающей. Независимо от того, что Чан чувствовал к Чанбину после всех этих лет, он наконец-то мог отпустить свою агонию, которая была в равной степени ужасающей и облегчающей. — Но почему? Какого четра ты никогда не извинялся перед своим лучшим другом, Чан? Я был в абсолютном гребаном несчастье с тех пор, как мы целовались так давно, и я не думаю, что ты понимаешь, как сильно я хотел, чтобы ты был там. Как ты все время прокрадывался в мои мысли, даже после всех этих лет, все, о чем я могла думать-это ты. Блондин двинулся вперед, его лицо нахмурилось, когда он тяжело ступал по скользкому бетону, — Это потому, что я не хотел кое в чем признаваться, — сказал Чан так тихо, как только мог, притягивая Чанбина к своей груди, — Когда ты поцеловал меня много лет назад, я был в ужасе от всех этих «что, если», которые начали проноситься в моей голове. Например, что если я разрушу нашу дружбу? А что, если на самом деле я тебе не нравлюсь? Что произойдет, когда окажется что я недостаточно хорош для тебя? Что, если я на самом деле натурал и собираюсь причинить тебе только боль после стольких лет? — Чан, прекрати, — Чанбин покачал головой, поднеся влажные руки к мокрому лицу Чана, вытирая слезы, которые текли по его озябшим щекам, — Ты всегда достаточно хорош для меня. Ты единственный, кто достаточно хорош для меня, единственный, кого я когда-либо хотел. — Что? — Послушай, — брюнет тяжело вздохнул, пытаясь снять напряжение в плечах, — Не пойми меня превратно, я любил У Ёна, но дело в том, что… Чан наблюдал за выражением на лице Чанбина-от смущения до боли и сожаления. — Я не мог перестать думать о тебе, как бы ужасно это ни звучало. Конечно, мы были пьяны, когда у нас был тот единственный поцелуй, но это был лучший поцелуй в моей жизни. Черт возьми, — он икнул, пытаясь сдержать слезы, — Я думал, что потерял свой шанс с тобой навсегда после окончания средней школы. После этого я успокоился. У Ён был моим единственным другом, и он интересовался мной. Я сделал фото с ним, и, да, мы были в порядке, но в этом не было ничего впечатляющего. Я был готов довольствоваться жизнью посредственности, пока он не решил, что не хочет ехать со мной в Сиэтл. Я наконец-то освободился от вас обоих, когда переехала сюда. Я смог оставить вас обоих. Чанбин прижался лбом к мокрому плечу Чана, ткань хлюпала по его коже, когда он перевернулся и вздохнул, — Это ужасно, — он опустил руки и вцепился в лацканы пиджака блондина, притягивая себя ближе в объятия старшего, — Я был так рад освободиться и от У Ёна, и от твоего призрака. Поэтому, когда я увидел тебя в тот день в кафе, мне показалось, что весь ад вырвался на свободу; все вернулось назад, и я был ошеломлен тяжестью моего прошлого. Я был вынужден примириться с одним человеком, которому причинил больше всего боли, с тем, кто причинил мне больше всего боли, и с тем, кого я никогда не думал, что смогу простить. Тихий смешок эхом отразился от груди Чана, когда он прижался щекой к мокрым каштановым волосам Чанбина — Мы не можем убежать друг от друга. — Думаю, что это так, — тихо смягчился Чанбин, выпуская пиджак Чана из своих рук, которые вяло упали по бокам в изнеможении. Он устал злиться так долго, за то, что затаил такую глубокую обиду на своего лучшего друга, за то, что злился на себя, за то, что так и не простил Чана после стольких лет из-за чего-то столь незначительного. Так чертовски устал, — Мне очень жаль, Чан. За все это дерьмо. Стук Сиэтлского дождя по зонтику Чана казался таким приглушенным, когда мужчины стояли друг против друга, потерявшись в своем маленьком пузыре, когда мир вокруг них исчез. Ничто другое не имело значения, кроме того, что они были согреты друг другом. Чан на мгновение убрал руку со спины Чанбина, а затем поднес пальцы к нижней стороне его подбородка. — Чанбин, — его голос был робким, когда он приподнял подбородок молодого человека, и они оба на мгновение неловко встретились глазами. Несколько капель дождя упали с волос Со, смешавшись со слезами, которые катились по его лицу, и капли слились, чтобы стать чем-то большим, маленькой рекой, стекающей по долине его щеки, — Даже если ты не простишь меня после всего этого времени, я прощаю тебя. Тогда мы оба были идиотами. Важно то, что мы сейчас здесь. Мы можем оставить все позади и двигаться вперед — вместе. — Вместе, — повторил Чанбин, и его голос дрогнул между слогами. Он ненавидел чувствовать себя таким слабым, но ничего не мог с собой поделать. Все эмоции, накопившиеся за последние несколько лет, вспыхнули в его груди, когда он понял, что то, к чему он стремился все это время, закончилось. После стольких лет он наконец-то почувствовал себя комфортно, надежно, счастливо, без всяких обязательств. Чан. Его руки были теплыми, как убежище, чтобы защитить его от слабости, которую он чувствовал. Счастье в его глазах и яркая улыбка на его лице были солнечным светом Чанбина в пасмурные, тоскливые дни Сиэтла. Чан был домом. Его домом. Стук дождя по зонтику Чана внезапно стал таким тихим, что волна тепла поднялась от щек Чанбина к кончикам его ушей. Черная полоса тревоги, которая покоилась в его грудной клетке, расцвела от черной до малиновой и ярко-розовой. Все его чувства к Чану стали кристально ясными, и он больше не мог сдерживаться. Терять было уже нечего. — Я люблю тебя. И все же, после всего этого времени. Я так сильно люблю тебя, Чан, — слова слетели с его губ, прежде чем он прижался ими к губам Чана, гораздо менее неловко, чем их поцелуй много лет назад. Его руки потянулись к светлым локонам старшего с внезапно возобновившейся жаждущей энергией, хватая пряди и дергая их, как будто он мог провалиться сквозь землю, если бы отпустил. Дождь лил со всех сторон, когда Чан уронил свой зонтик, положив одну руку на поясницу Чанбина, а другой нежно обхватив лицо молодого человека. «Я тоже люблю тебя, Чанбин, — прошептал он, задыхаясь, и на долю секунды отстранился. Чан притянул брюнета ближе к себе, капли дождя падали между ними, скатываясь по их лицам и между их губами. Как и Коннектикут, Чанбин был вивасиссимусом, таким же диким, как шум и суета восточного побережья. Как и Сиэтл, Чан был Анданте, томным и успокаивающим. Чан был его домом, где Чанбину всегда было самое место.

♫