Солнце и Луна

— Ого, мои глаза меня не обманывают? — Джеймс как всегда заполняет собой все пространство вокруг. — Ты что же, решил что-то учить, а не расставлять галочки наугад? Шумный, немного неуклюжий, он, наклонившись над столом Сириуса, заглядывает в его бумаги. Пожеванные котом тетради, раскиданные по столу разноцветные блестящие ручки, папка с партитурами, и зачем-то отдельная книжка с гордым названием «Арии для сопрано». — Я даже стесняюсь спросить, что это такое? — Питер заглядывает в чужие папки, бегло рассматривает криво вырисованные ноты на вручную начерченных линиях. Конечно, Сириус не собирался ничего ему объяснять. Питер и Джеймс, посещающие библиотеку только если звезды на небе правильно сойдутся, и Юпитер будет в близнецах, кажется, в целом не очень понимали назначение книг. Хотя, журналистам-третьекурсникам, которым для сдачи сессий нужно читать сто книг в день, огромная библиотека, с миллионом разделов и подразделов должна быть вторым домом. Но и Поттер, и Петтигрю всегда успевали отличиться на своем курсе, были едва ли не лучшими и постоянно ездили в какие-нибудь научные поездки, чтобы посмотреть на раскопки каких-нибудь древних рыб и потом написать об этом сто десять страниц в Ворде. Сириусу же эти графоманские замашки друзей были чужды. Его больше интересовали ровненькие ряды нот на нотном стане, история музыки и даже ненавистное сольфеджио, держащее его за яйца уже лет десять и с каждым годом становящееся только сложнее и непонятнее, все равно не отвращало. В написании статей, в подборе нужных, красивых слов, в попытках увлечь читателей одним только заголовком Сириус был так же плох, как Петтигрю, попытающийся играть Чайковского на сломанном синтезаторе. Впрочем, Питер и собачий вальс на рояле не сыграл бы. И пока друзья носились с пропущенными дедлайнами и делали ошибки в сообщениях с просьбами купить еще кофе в их общажную комнату, Сириус неспешно готовился сдавать очередной вокализ с хором или репетировал с оркестром. Блэк как-то нечаянно стал сначала одним из самых «смышленых» на своей специальности, а потом и старостой своей группы. Оказывается, если любить то, чем приходится заниматься все свое свободное и несвободное время — то никаких титанических усилий для достижения хоть какого-то успеха и не понадобится. Или, может, это просто особенность Сириуса. В общем, учеба в музыкальном колледже была намного приятней, чем школа бух-учета, в которой Сириус не продержался и полугода и в которую поступил от безысходности. Но вовремя вспомнив об оконченной музыкальной школе и детской мечте о музыке, он принял непростое решение. И, оставив родной город, не очень любимый родительский дом, брата, все, что было когда-то его жизнью, уехал прочь. Сначала жизнь в другой стране казалась просто невозможной, какой-то несбыточной мечтой. Все было странным, незнакомым, но Сириуса никогда не посещали мысли вернуться назад. Особенно, после его знакомства с Джеймсом, Питером, музыкой и чудным Парижем, в который, благодаря их семейному учителю французского, Блэк и смог попасть. Конечно, он часто скучал по дому, потому что что бы там не происходило, но Сириус все детство был очень привязан к матери и брату, и приходить в себя после тяжелого расставания с ними оказалось сложней, чем Блэк мог себе представить. Но был еще один пункт, из-за которого Сириус даже не подумал бы возвращаться на родину. Точнее не пункт, а прелестный преподаватель-француз, учащий их игре на фортепиано со второго курса. Разумеется, фортепиано — инструмент интересный, сложно устроенный, очень важный, но Сириус посещал занятия не только из-за феноменального рвения к познанию новых для себя музыкальных инструментов. Римус Люпин — молодой, совсем недавно получивший высшее образование и сразу попавший на работу в хорошее заведение преподаватель, очень любящий свою специальность. И невероятно талантливый, упускающий возможность попытать удачу в заведениях поприличней, чем их колледж, по мнению Сириуса. Блэк даже подумать не мог раньше, что существуют люди, настолько отдающиеся своему делу, настолько любящих и, самое главное, понимающих искусство. В какой-то момент Сириус даже начал думать о том, что такой, как Люпин, никогда не сможет полюбить кого-нибудь сильнее, чем музыку. Конечно, думая так, он очень ошибался. Чаще всего дирижеры из группы Сириуса и их параллели уроками фортепиано пренебрегали, считая это не особо нужным. Предпочитали брать дополнительные практики с духовиками или же предпочитали крутить романы с девчонками-певицами, ну или на худой конец вместо пар слушать скрипачей в большом зале. В общем, часто Сириусу выпадала возможность посидеть на паре в гордом одиночестве, один на один с Люпином. И тогда они все часы урока сидели рядом за инструментом, играли слишком простые для Люпина и слишком сложные для Сириуса мелодии в две руки, иногда сталкиваясь пальцами. И тогда Римус сбивал темп всего на секунду, бросая короткий взгляд то на их руки, то на украшенное едва заметной улыбкой лицо Блэка. Но даже если аудитория была заполнена — Сириуса не обделяли вниманием. Рем бесился, если студенты очевидно игнорировали его предмет. И все из-за этого думали, что он зануда, пусть и не сильно старше их самих. Но Сириус почти сразу понял, что Люпин просто очень хотел делиться тем, что знает сам. Показывать, какой красивой и разной бывает простая мелодия. В общем, Сириус быстро стал фаворитом пианиста, чему, безусловно, был несказанно рад. Будучи довольно способным учеником, Блэк овладел инструментом к концу первого курса, и сейчас, начиная третий, он часто помогал Люпину на дополнительных занятиях, подготавливая всякие партитуры для первокурсников, которых брался обучать Римус. — У вас сейчас разве не история? — Сириус резким движением вытаскивает папку из пальцев Петтигрю, вскинув голову, критическим взглядом окидывает Джеймса. Тот, причитавший еще этим утром о том, что у них сегодня две пары истории журналистки, которая никогда никому не нравилась, и не выспавшийся, сейчас выглядел бодрым и каким-то взбудораженным. Лихорадочно блестел глазами, довольно раздражающе отстукивал кривой ритм по столу пальцами. Сириус шлепнул его по ладони, но это совершенно не усмирило Поттера. Он падает на стул напротив Блэка, а Питер садится на край стола, они оба заговорщически наклоняются к нему. — Лили позвала нас, — Начинает Джеймс, глянув на Петтигрю. — На концерт, — Продолжает Питер, стягивая красный тонкий шарф со своей шеи. Сириус не совсем понимал, в чем, собственно, дело. И к чему такие загадочные лица — тоже вопрос, потому что Блэку совершенно ясно, что сейчас его друзья родят какое-нибудь дурацкое предложение, от которого Сириус не сможет отказаться. Он обреченно откладывает ручку, осознавая, что закончить конспект ему никто не даст, и Питер, под шумок закрывший его тетрадь, откладывает ее в сторону. Ну а потом Сириус слушает скомканный рассказ о том, что Лили, которая учится с Сириусом на одном курсе, но в классе скрипки, зовет Джеймса послушать ее игру этим вечером в местном парке. Типа благотворительный концерт, деньги пойдут детям или пандам, или бездомным — Сириус не уловил. Джеймс сует ему в руку какую-то цветастую брошюру, на которой красивым витиеватым шрифтом написано все, «что Сириусу нужно знать, чтобы согласиться». На обороте вписаны все имена музыкантов, участвующих в этом перформансе. Пробежав глазами по мелким буковкам, Блэк вскинул брови и удивленно глянул на друзей. Те синхронно самодовольно ухмыльнулись. Почти в самом низу, рядом с названием инструмента, гордо стояло самое красивое, по скромному мнению Сириуса, вообще не французское имя — Римус Люпин. — И чего вы хотите? — мысленно Сириус уже выбирал шмотки, в которых пойдет вечером. Конечно, ему было как-то обидно, что Люпин не позвал его сам, хотя у него была такая возможность. Но, если посмотреть на все это с другой стороны, то Римус ничего никому не должен, уж тем более Сириусу. И свое личное время он волен провести и без, наверно, уже надоевших учеников. — Чтобы ты пошел с нами, разумеется! — не выдерживает Питер, соскакивая со стола, снося какие-то бумаги на пол. Сириус недовольно морщится — за партитуры, валявшиеся на не очень чистом полу и потоптанные ногами мастер может заставить переписывать их самостоятельно. Потому что: «Это просто неуважение к самому себе! Как вы собираетесь дирижировать по партитуре, на которой нотный стан закрыт следом ботинка?». Но, конечно, Сириус соглашается. Он собирает вещи, Джеймс в спешке подхватывает его папки, а Питер просто вьется рядом, особо ничем не помогая. Из библиотеки почти вылетают, лавируют меж молодых людей, девушек, выскакивают во двор. Весна наконец начала походить на весну, в последнюю неделю резко потеплело, все оживало, хотя Париж не уродует ни зима, ни осень, очень похожая на Лондонскую. Студенты наконец-то могут не кутаться в тысячи слоев одежды, кафе открывали летние веранды, приближались каникулы. Во дворе музыканты шумели весело, откуда-то звучали какие-то хипповые гитарные мотивы, девушки весело хохотали. Питер машет рукой какой-то компании, а Джеймс приближается к Сириусу и кивает куда-то в сторону. — Смотри, — и больше ничего сказать не успевает, убегает вслед за Петтигрю, оставляя Сириуса в гордом одиночестве, наедине со своими листочками и книжками в руках. Тот уже было дернулся вслед за другом, недовольно ворча себе под нос что-то о том, что никакой помощи от них не дождешься. А потом до его плеча кто-то дотрагивается. — Сириус! В смысле, Блэк… — Римус смешно запыхался и, остановившись рядом, расстегнул две верхние пуговицы своей белой рубашки. Сириусу даже не стыдно засматриваться на Люпина. Он ведь человек искусства, и наблюдать за прекрасным — его прямая обязанность. Ну кто, если не Блэк? — Привет, — кивает он и, все-таки оторвав взгляд от красивых, будто любовно выточенных из мрамора рук, поднимает глаза на Римуса. У него красиво покраснели скулы, губы изгибаются в чуть неловкой улыбке. Он явно хочет что-то сказать, но молчит, смотрит в карие глаза напротив, будто до этого никогда их не видел. Сириус улыбается в ответ, но изгибает бровь, мол, чего хотел-то? И Римус приходит в себя, возвращается в хаотичное движение. Запускает руку в карман брюк и вытаскивает оттуда уже знакомую цветную бумажку. — Вот, если у тебя будет время, — Люпин сует брошюру Сириусу в пальцы, — я подумал, что тебе должно понравиться. Блэк думает, что теперь все на своих местах и так, как должно быть. Ну и так, как ему хотелось, конечно. — Там какой-то классный дирижер, может тебе будет интересно посмотреть… Я, если честно, не разбираюсь, наблюдение за дирижерами помогает в обучении? Сириус улыбается в ответ и взваливает парню в руки добрую половину своей бумажной ноши. — А это тебе. И помогает, если пристально смотреть, — Сириус обнажает ровный ряд верхних зубов в ухмылке, поправляет волосы, — я зайду послушать, если освобожусь до вечера. О, он уже освободился. Сириус думает сказать что-нибудь еще. Что-то, после чего Римус сам зайдет за ним перед концертом, и пойдут они не в парк, а куда-нибудь пить вино и разговаривать о музыке, но его отвлекают. — Сириус! — Питер окрикивает его и заходится смехом, безуспешно уворачиваясь от запущенного в него Джеймсом учебника. Римус смотрит на источник звука тоже, кивает Блэку. — Тебя зовут, — констатирует он, будто бы немного разочаровано. — Да, — Сириус хмурится, машет Петтигрю рукой раздраженно, мол, сейчас я подойду, а тебе лучше бежать. — Я там тоже буду, если что, — добавляет Люпин, накидывая на плечи пиджак, — Так что приходи, я буду ждать. И прежде, чем Сириус успевает что-нибудь ответить, Люпин разворачивается и уходит, куда шел. Блэк догоняет друзей, горит глазами, хватает Поттера за плечо свободной рукой. — Ты видел это безобразие? Просто ужас, — Сириус мотает головой, вскидывает брови, заплетается в своих собственных ногах, — эти пуговицы еще дурацкие… — А кто-то еще говорит, что я влюбленный щенок.  — Хохочет Джеймс, поправляя очки на носу. Сириусу не хватило бы восклицаний, чтобы описать друзьям, как он взбудоражен. Вообще, в целом, он никогда не отличался сдержанностью и кротким нравом. Сириус любил находиться в центре всеобщего внимания, слыл любителем дурацких шуток, на чем они и сошлись с Джеймсом. Но сейчас, со всем своим обширным словарным запасом, из-за дружбы с юными журналистами пополняющимся каждый день, он не смог бы даже приблизительно описать то, как восхищен. Питер догоняет их и всё смеется, вспоминая лицо Сириуса, когда он разговаривал с преподавателем. — Такой самодовольный, я думал, у тебя ебало треснет прям там! — Ухмылка эта твоя, волосы поправил, все по схеме! Так и дошли до общежития, слушая подколы Петтигрю и обсуждая, во что одеться Поттеру, чтобы милая Лили обратила на него внимание. *** — Они не слишком дурацкие? — Сириус критично рассматривает себя в зеркале, проводит ладонями по бедрам, обтянутым объективно дурацкими джинсами. — Да нет, не очень, — Джеймс на него даже не взглянул, насмотрелся уже за этот вечер на месяц вперед. Он сидел на кровати Сириуса с ногами и листал журнал сомнительного содержания, хмуря брови. Питер рылся в чужом шкафу, выбирая, в чем же пойти ему самому. — Наверх надень уже что-нибудь или ты прям так пойдешь? — Поттер откладывает свое чтиво, которое досконально изучал уже полчаса, — тогда, разумеется, ты точно привлечешь Люпина, но, думаю, ему просто захочется тебя накормить. Поттеру приходится уворачиваться от запущенного в него носка. А сам Джеймс все еще сидел в пижаме, бракуя любой выбранный Питером наряд. Сириус смотрит на них через зеркало, нахмурив брови. Забирает из рук Петтигрю какую-то рубашку с замысловатой вышивкой на воротнике, прикладывает ее к груди, рассматривая себя в зеркале. — Бродяга, ты отлично выглядел бы и в дырявом мешке, — Джеймс проводит ладонью по лицу, ерошит свои волосы на затылке. Но Сириус мотнул головой. Он хочет уже взять себя в руки, собраться, но невольно вспоминает их с Люпином первую случайную встречу вне учебного заведения. И мысли о шмотках полностью покидают его голову. Там остается только Римус и общее воспоминание, которое Сириус прокручивает в памяти вновь и вновь. Слишком часто в последнее время он стал вспоминать такие вещи. Это было в середине зимы второго курса, когда у них и начался курс фортепиано. Сириус тогда еще только-только начинал осваиваться в Париже, заводить новые знакомства и жить полной жизнью, дышать полной грудью без оглядки на прошлое. Его вторая зима во Франции была холодной, но уже не такой пугающей, как год назад. Сириус совершал рейд по барам своего района, занимая свободный субботний вечер. Но дождь застает его врасплох, заставляя остановиться в первом же заведении на своем пути. Блестящая дождевыми каплями кожанка летит на спинку барного стула, Сириус зачёсывает намокшие волосы назад, замерзшими руками достает сигареты, дрожащими пальцами подкуривает одной спичкой, взятой у бармена. Только немного отогревшись и выпив, Блэк стал рассматривать помещение, в котором находился, и прислушиваться к играющей музыке. Вскоре стало понятно, что рояль был самым настоящим, и музыкант, что был так увлечен игрой — смутно знаком. Сириус слезает со своего места, подходя ближе к инструменту. Блэк стряхивает пепел с сигареты в пепельницу, стоящую на ближайшем, кажется, занятом столе, снова затягивается и улыбается музыканту, который, наконец, обратил на него внимание. Он облокачивается на рояль, отпивает дешевый виски из своего стакана и покачивает бедрами под затейливую мелодию, льющуюся из-под пальцев Римуса. У него есть все время мира, чтобы рассмотреть Люпина, и он совершенно другой сейчас. Не в строгом коричневом костюмчике, почти никогда не глаженном и каждый раз в смешных разноцветных носках. Сейчас, в тусклом теплом свете бара, в сладко-горьком сигаретном дыму, он сидит в крупно связанном свитере какого-то невнятного цвета, с большими рукавами и с выглядывающей из-под выреза ворота светлой футболкой. Непослушные пушистые волосы спадают на довольное, слегка удивленное неожиданной встречей лицо. Карие глаза, кажущиеся Сириусу такими красивыми в отсветах свечей со столов, смотрят, смеясь. Раньше Блэк думал, что улыбки глазами — просто книжное клише, очевидно, пока не познакомился с Римусом. Зрительный контакт они разрывают, только когда Люпин отбивает длинными пальцами последние аккорды и выслушивает заслуженные овации. — Тремор рук не мешает дирижировать? — Римус опускается на стул рядом с Сириусом, кивая на сигарету в чужих пальцах. Блэка обволокло шлейфом каких-то цитрусовых духов вперемешку с запахом виски, который Рем тащил за собой, будто прозрачный тюль. Он машет бармену, и перед ним почти сразу ставят стакан. Сириус не чувствует запаха алкоголя, но, судя по чуть сморщившемуся носу Люпина — спирт там был. Большие глаза теперь весело блестят не только от освещения. — А спирт не вредит нейронным связям? — Сириус язвит в ответ только на автомате, — как же без них запоминать на какую клавишу нажимать? Римус смеется, запрокидывая голову. Он закатывает рукава, поправляет блестящие браслеты на запястье, они мелодично брякают друг о друга. Пепел с сигареты летит прям на стойку, и Сириус на секунду забывает, как дышать. Жмурит глаза и снова затягивается глубоко, выдыхая дым в сторону от музыканта. А потом они сидели там почти до закрытия, разговаривали обо всем, за что смогли зацепиться. Смеялись, Римус много заразительно улыбался и поил Сириуса колой за свой счет. Пить спирт в тот вечер не хотелось никому из них. Тогда-то Сириус и начал понимать, что даже если Римус никогда не полюбит кого-то сильнее, чем он любит искусство — Сириус не будет против занять место где-нибудь рядом с музыкой Баха, не претендуя на что-то большее, но отдавая себя всего этим глазам, рукам. Этому чудному французу, в этом его чудном Париже, ставшем Сириусу домом только потому, что Люпин сможет потом правильно его показать. *** — Ну шевелитесь! — Джеймс почти вприпрыжку бежал до входа в парк. — Я стер пятки, — жалуется Петтигрю, тащившийся последним из-за неудобных ботинок. Сириус даже не пытался догнать Поттера, оставшись рядом с Питером. Теплый вечерний ветер перебирал его отросшие волосы, начищенные берцы наконец больше не тонули в грязи, и от холодного воздуха больше не больно дышать. Из-за живой изгороди уже слышно разыгрывающихся музыкантов, разговоры людей, звон бокалов и отдельное, стройное пиликанье скрипки. Джеймс возвращается к ним, Сириус отчетливо видит, как он пытается взять себя в руки. Он смотрит в лужу на асфальте, приглаживает волосы своему мутному, рябящему отражению. Блэк не сдерживает веселых смешков, глядя на взволнованного встречей друга. Сам он был более, чем спокоен и волноваться перестал, как только понял, что ничего страшного уж точно не произойдет. Он сходит, послушает Римуса, а потом, может быть, проводит его до дома, и они будут курить под подъездом Люпина, обсуждая планы друг друга на выходные. В целом, большего для простого счастья и не надо было, а уж думать о том, что между ними могло быть что-то большее, Сириус побаивался. Хотя, как упорно утверждал Джеймс — влюбляться в Париже это лучшее, чем можно заниматься во Франции. Конечно, он упускал из виду такие очевидные вещи типа распития вина в какой-нибудь Тоскане, но это мелочи, и влюбиться в Римуса Люпина намного приятней даже вина. — Мы не рано пришли? — Питер заглядывает за угол, где на просторной поляне и располагалась невысокая сцена. Все было украшено фонариками, пахло весной, женскими духами, цветами, расставленных в кадках тут и там. На сцене уже стояли духовики, тихо разговаривали, смеялись над чем-то. Но рояль пустовал, а слушатели уже подтягивались на место концерта. Сириус оглядывается вокруг: парк начинал оживать. Вокруг вдруг стали появляться люди, заполняя собой пространство, рассаживаясь на стулья и занимая стоячие места. — Там наливают, — Петтигрю только успевает произнести эти заветные слова, как Джеймс утаскивает их туда, где шампанское разливали по бокалам, выпить «для храбрости». Когда музыканты наконец появляются, Сириуса больше не интересует ни шампанское, уже согревшееся в его бокале, ни Джеймс, что шепчет им с Питером что-то о том, какая же Лили красивая, ничего, только Римус. На нем белая рубашка, впервые идеально выглаженная и заправленная в светлые клетчатые брюки, мягкие на вид. Сириус улыбается, хлопает вместе со всеми, и их взгляды на секунду встречается. Римус дежурно улыбается публике, чуть наклоняет голову. Но когда в толпе он замечает знакомое лицо, то улыбка его становится самой настоящей. Такой, какая Сириусу нравится больше всего на свете. Люпин обнажает верхний ряд ровных зубов и садится за инструмент. *** — Что-то новое? Я раньше такого у тебя не слышал, — Сириус встречает Римуса со сцены, предлагая ему бокал с шампанским. Тот кивает и сразу делает несколько больших глотков, оставляя на дне совсем немного. — Я волновался так, будто впервые на сцену вышел, — покачал головой Люпин, запуская пальцы в свои волосы, ероша их еще больше, чем они уже были до этого. — На игре это не сказалось, — пожал плечами Сириус и кивком призвал уйти наконец из толпы. Римус с некоторым меланхоличным беспокойством отмечает сам для себя, что волнение его совершенно не имело никакого отношения к боязни сцены. Но, заметив Сириуса в самом начале, Люпин не мог перестать думать о том, что, возможно, Блэк пришел послушать именно его. И мандраж появился сам собой, когда он снова и снова ловил себя на том, что играет произведение на автомате, а сам все ищет ответные взгляды Сириуса, больше не обращая внимания ни на что другое. Тем временем на улице совсем стемнело, небо почернело, и на его темном полотне зажигались тысячи звезд. Сириус задирает голову, его губы приоткрываются, и в зрачках отражаются космические огоньки. Римус хочет рассматривать звезды только в глазах напротив, потому что красота над их головами меркнет рядом с Сириусом. Люпин теперь даже не одергивает себя и позволяет себе мысли о Блэке, хотя бы сегодня, пока они рядом. — Пойдем, я кое-что покажу, — и Римус вытаскивает у парня из пальцев бокал и вместе со своим оставляет прямо на краю сцены, уводя Сириуса за рукав. Блэк готов был на любое сумасшествие, только бы Римус продолжал его вот так почти держать за руку. Сириус действительно чувствовал себя щенком, послушно следуя за Ремом. А сам Люпин был абсолютно уверен, что в своей дурацкой, такой банальной влюбленности он уже давно спалился. Свои собственные чувства казались такими очевидными, но такими легкими, будто полупрозрачные крылья феек за их спинами. Они идут какими-то тропинками, в совершенно неизвестном Сириусу направлении. Вокруг живая тишина, деревья шепчутся между собой в темноте, сверчки стрекочут в кустах и траве, и Сириусу хочется остановиться и слушать, слушать и смотреть на Римуса в тусклом освещении фонарей, что выглядывали с пешеходной улицы неподалеку. Их руки так близко, что Блэк решает, что хуже уже не будет. Он чуть смещает свою ладонь в хватке Люпина и переплетает их пальцы, сжимая не сильно, давая возможность вытащить руку. Хотя, он почему-то был уверен, что Римус этого не сделает. Сириус был абсолютно уверен, что он не выдернет пальцев, не лишит его таких желанных прикосновений. А для Римуса все наконец-то встаёт на свои места. Ему от этих касаний Сириуса становится так хорошо, спокойно, и Блэк ощущается таким правильным недостающим кусочком пазла, что пора бы уже пугаться. Но Люпину не страшно, ему вдруг показалось, что он способен на все, и даже на то, что раньше могло показаться дикостью. Они выходят на мост над небольшим ручьём. Он освещен только гирляндами, навешанными на кованые перила моста. Они останавливаются резко, Сириус уже думал, что они не дойдут никогда. Все это время они шли молча, крепко взявшись за руки. Но слова не были нужны, потому что обсудить все они смогут и после, а сейчас не хотелось упускать возможность наконец побыть только вдвоем, не отвлекаясь ни на кого больше. Рем отвлекает от себя внимание Сириуса, пальцем указывая на небо. Там звезды точно такие же, как и двадцать минут назад, но в глазах Блэка они отражаются по-новому, будто перерождаются в его темных глазах. Сириус всегда питал слабость к звездному летнему небу. Но оказывается, весна в Париже тоже бывает волшебной. Он жадно вглядывается в черный занавес неба, на светящиеся мертвые точки на нем, но больше не замечает былой красоты. Его мысли занимает Римус, только он красивее любых, даже самых ярких звезд, красивее самого синего неба и всего-всего на свете. Луна над их головами смотрит на них не мигая, будто ждет чего-то. Будто они — ее непутевые, но любимые дети, маленькими, незначительными в ее глазах шагами идущие к сближению. Но вскоре небесной хозяйке ночи надоедает этот жесткий тупняк, и она будто щелкает какими-то тумблерами там у себя наверху. И все случается так, как должно было случится. Сириус больше не в силах терпеть. Он на пятках разворачивается к Римусу, неуверенно кладет руки ему на плечи. И дальше не может решить, что же делать, как устроить все так, чтобы все произошло правильно. Но Люпин опережает его, видно, ему действительно легче думается на свежем воздухе. — Можно я поцелую тебя? — почти шепотом спрашивает Римус, чувствуя, как его наконец отпускает волнение. Уже ничего не изменится. Все должно быть хорошо. Блэк не в силах ответить внятно, словами через рот и потому только кивает, не отрывая взгляд от глаз напротив. Он тянет Люпина к себе за плечи и зажмуривается. Сириус пахнет вишней, только что допитым шампанским и ночью. А Римус, как и год назад, пах цитрусовыми духами и теперь еще немного одеколоном Сириуса. Они стоят близко-близко, узнают друг друга с той стороны, которую давно мечтали увидеть. Римус обнимает его так, как обнимал сотни раз до этого, но эти руки каждый раз ощущались по-разному, и Сириус сжимает рубашку на чужих плечах в пальцах сильней. Волосы падают на лица, мешают смотреть на яркую звезду перед собой. Тьма вокруг не кажется пугающей или одинокой, потому что Солнце и Луна наконец встретили друг друга, и теперь темнота для них — только красивое начало, и потом обязательно будет свет. Сириус греет замерзшие пальцы Римуса в своих. И касается костяшки указательного пальца поцелуем, не отрывая глаз от млечных путей напротив, прежде чем утянуть Римуса дальше за собой. — Рядом с тобой быть мне любимым.