Дурнушка

На моей памяти в ту пору всегда было ветрено: задубевшее белье на веревках раскачивалось в разные стороны, а хлопья снега таяли, так и не долетая до земли. Небо было серым, затянутым тучами, а на улице слякотно, да сыро. Тогда я сидела на черной лестнице во внутреннем дворе дома. Дом был слегка грязноватый, что снаружи двора, что внутри, и неаккуратном. Другой бы побрезговал, дескать не барское это место, лишь для челяди, а я сидела тогда, подмяв свое домашнее платье под себя и всё равно мне было что люди подумают. Тошно мне было от всего — от Киева, от жизни, да от себя самой. Только вот тоскливо мне стало, силы как будто бы покинули меня, да и легла я прямо на сырую почву, раскинув широко руки: хлопья снега кололи лицо, волосы слиплись, а полы юбки намокли. Плакать хотелось, плохо было мне. — Ты чего разлеглась, дурнушка? — подбежала ко мне Настасья, которая жила со мной на одной улице. Раньше часто она любила заходить ко мне, но в последнее время и вовсе перестала. — Ты мне мерещишься, Настенька, — выдохнула я, пока она меня поднимала. — Да тут я, Лиля, тут! — взяла она меня за руку, такой мягкой и такой теплой, словно и не прошло нескольких месяцев как мы виделись в последний раз. — А руки то какие холодные у тебя! Ты почему так легко одета? Простынешь ведь! — она прикоснулась ладонью к моему лбу и неодобрительно цокнула. Не получалось у нее на меня злиться — хочет казаться грозной, да вот глаза всё выдают. Кулачки она любила сжимать, когда я делала не так, как любит она, но тут же разжимала их и успокаивалась — не могла долго дуться на меня. Хоть и была она хрупкой на вид, но руки ее были сильными, хоть и худенькими: сейчас как будто и не девушка вовсе понесла меня обратно в квартиру на предпоследний этаж. Хоть и спотыкалась, но сумела дотащить — я опиралась на нее, но периодически пыталась идти сама, за что тут же слышала нагоняй. Настасья открыла дверь, захлопнула ее изнутри, и потащила меня в комнату; сняла обувку с меня; положила она меня на ту самую перину, на которой мы были вместе, — мягкой была кровать, даже слишком. — Ты что, распустила всех слуг? — осмотревши квартиру спросила Настя. — Дала им выходной, — кратко ответила я. Посмотрела она на меня так, как раньше, как умела только она, и неприятно мне сразу стало от этого взгляда. Рука ее нежно прикоснулась к моей щеке, но я тут же отряхнула ее, не могла я просто вынести еще и это. — И правильно, — вздохнула она и села чуть в стороне от меня, — бояться Бога мы должны, Лиля. — И когда это ты стала такой набожной? — Под венец мы с Лешенькой пойдем скоро. Хочу женой ему славной быть. А слова эти мне как ножом по сердцу. Отвернулась я к стеночке, чтобы забыть их и представить, что и нет Настеньки тут и вовсе, а она меня к себе развернула, да вот руки она не убирала, а водила по телу моему, гладила; слеза у меня вытекла, и Настасья вытерла ее, да жалобно посмотрела на меня, как будто и не пришла мне плохие вести сообщить. — Ты чего это, Лиличка? Не вспомнить, когда она последний раз так называла меня, в последнее время всё Лиля да Лиля, а в письмах так вообще Лилия Белозерская, которые она писала лишь на официозе и ни слова там не было душевного, только поздравляла с праздниками, да молиться просила. — Издеваешься надо мной? — Почему же? — Зачем ты сюда пришла? — Как зачем, позвать тебя хочу на свадьбу к себе! Письмом не совсем красиво бы было, учитывая, что… — Что не разговаривала ты со мной долго, — перебила я ее. — И просила забыть нас, да у Господа прощения просить за все грехи перед ним. — Лиля… Отпихнула я ее руку, и села в кровати, да сказала с обидой в голосе: «Сожрал меня этот город, сожрала и ты». Настасья выдохнула, отстранилась; видно тоже нелегко ей было, хоть и скрыть это пыталась: — Я заварю нам чаю. И ушла она тогда оставляя за собой след из духов, которые подарил ей Алексей — тогда первый раз отлучилась Настенька от меня — в Харьков они поехали вместе; а запах у этих духов был таким приторным-приторным, что аж душить он меня начал, окутывал шею мою и тошно мне стало. Решила окно открыть, свежо сразу, и запах не так слышно; на улице холодно, приятно, мокро правда. Ноги сами стали на подоконник, белоснежный такой, как снег в Рождественский день, ни то что сейчас, — слякоть одна. Посмотрела я тогда вниз: этаж четвертый, низковат, можно и долететь до земли. А если с разбегу, да оттолкнуться? В последнее время мысли мои контролируют меня больше, чем я их. Не властна я больше над своей судьбой, не могу держаться за жизнь. Открыла окно пошире, и воздух хлынул на меня; руку вытащила, и снежинка на нее упала, да тут же растаяла; глаза закрыла, оттолкнулась что есть силы, и головой вниз полетела нарочно. Секунда полета и прекратились мои мысли, теперь я свободна. Крик Настеньки последнее, что я услышала, да посуды грохот. «Прости меня, дурнушку» — сказала я то ли шепотом, то ли вслух.