Они

      Он с таким напором целует её, что ей приходится отступить назад.       — Ай! — звук удара о деревянную поверхность.       — Прости! — шепчет он в неразомкнутый поцелуй.       Она тянется рукой — проверить макушку на наличие шишки. Но он перехватывает эту её руку, слепо нашаривает вторую и фиксирует их над её головой.       Она смотрит исподлобья, закусив нижнюю губу. В глазах — чертенята. Кажется, для неё это всё — весёлая игра.

* * *

      Она смотрела на остальных людей, которые всё время кого-то искали в массе абсолютно таких же точно людей, и искренне недоумевала. А позже они приходили к ней парочками, с горящими глазами, и хвастались, мол — нашли! А она не понимала — что нашли? Вот это платье, пиджак, бутылку вина, стоящую на столе?       — Да нет же, глупая! — смеялись они. — Друг друга.       А через какое-то время приходили снова, но уже с кем-то другим. И так — бесконечно. Исключение составляли лишь те, кто однажды уже сделал выбор, и теперь им было попросту лень менять текущую версию партнёра.       А она наблюдала за ними всеми, и в ней росла убежденность, что так не должно быть. Это же ерунда и бред! Ведь это получается, что можно взять любого — в ужасе думала она. Ведь в мире так много людей! Как, как ты можешь быть по-настоящему уверен, что нашёл того самого? Перепробовать отношения с каждым в мире мужчиной, к её сожалению, было невозможно в принципе.       И получалось, что все выбирали просто что-то удобное и доступное. Как холодильник. И меняли, если этот метафорический холодильник выходил из строя, и новая модель или марка теперь больше подходила интерьеру их жизни.       А она не хотела в этом участвовать, она не хотела «перебирать» и смиряться, всю свою жизнь терзаясь смутными сомнениями. Или, что для неё было ещё страшнее, свести любовь лишь к функции и удобству.       Иногда она думала, что это всё ей вообще не нужно, она же цельная личность, самодостаточный человек. Но тянущая, гложущая неизбывная тоска тоненько ныла в сердце, заставляя мечтать, желать, нуждаться. Она так хотела любить! Хотела настоящего, реального и единственного. Она хотела абсолютной любви.

* * *

      Он, удерживая кисти её рук в плену, медленно наклоняется и мягко целует её подбородок. Ведёт носом по нему, скуле, зарывается в волосы и глубоко вдыхает.       Затем, добравшись до уха, тихонько дует в него. А она смеётся от щекотки, сгибает ногу в колене в попытке как-то защититься, вертит головой. Он, уткнувшись в её плечо, смеётся.       Когда она успокаивается, он повторяет эту игру. Но вместо дуновения в этот раз касается мочки её уха кончиком языка. Он скользит вверх по изящному изгибу её ушной раковины, шевеля тёплым дыханием короткие тонкие волоски, выбившиеся из причёски.

* * *

      Она спрашивала себя, как же должно быть, чтобы была уверенность, что он — единственный? Чтобы физически — на уровне законов мироздания — невозможно было такое, что он бы умер, а она осталась зачем-то дышать дальше.       Чтобы быть самобытной личностью, но никогда не одинокой. Чтобы чувствовать и познавать, а рядом был тот, с кем можно поделиться, и он всегда поймет и оценит. Чтобы быть нужной и незаменимой. И «незаменимой» — не как фигура речи, а по-настоящему, чтобы без неё его бы не существовало вовсе.       Она задавалась вопросом: а что вообще существует, в чём она может быть уверенной? И звуки мира, его запахи и дуновение ветра стали ей ответом. Она вдруг остро ощутила, что этот мир и эта жизнь — это и есть действительно единственное, настоящее и неповторимое.       Играя с этой странной мыслью, она попробовала отнестись ко всему вокруг как к целому. Объединив мысленно и материю, и время в некую единую сущность, которая абсолютно точно не она.

* * *

      Он рывком переворачивает её и, тесно навалившись сзади, впечатывает в плоскость стены. Она, сдавленно охнув, не сопротивляется, ждёт.       Чувствует, как его руки, начиная с середины бедра, ведут по ногам вверх, тщательно оглаживая фигуру. Чувствует, как легкая юбка летнего платья, следуя за его руками, поднимается, оголяя её ягодицы. Её это немного смущает, и она усмехается, понимая, как нелепо сейчас это её стеснение.       А его руки уже следуют дальше по спине вверх, позволяя ткани юбки соскользнуть обратно. Тёплые ладони, лаская шею и ключицы, расстёгивают пуговки горловины платья, приспуская ткань и лямки белья слой за слоем, разворачивая её, словно эскимо-мороженое.       Его чуткие пальцы ведут вниз от линии роста волос, чувствительно надавливая и обводя каждый её позвонок.

* * *

      Она представляла себя центром Вселенной, а саму Вселенную пыталась очеловечить, осознать как возлюбленного. Как любовника. Она старалась ощутить окружающий мир целостной неделимой личностью.       Закрыв глаза, она чувствовала его всюду — он был воздухом, который она вдыхала, поверхностью, на которой она сидела, силой тяжести, что давила на неё.       Она старалась физически проживать каждое мгновение. Чувствовать все запахи, играть с солнечными зайчиками, когда те попадали на её ресницы, распадаясь мириадами крошечных радуг, ощущать дуновение ветра, трогать ворс ковра, зарываясь пальцами в пушистые волокна.       Принимая душ, она, закрыв глаза, ощущала разность поверхностей — соприкосновение трёх разнотемпературных сред: кожи, воды и воздуха. Она, как дотошный исследователь, интересовалась каждым нюансом ощущения взаимодействия. Она теряла себя в этих размышлениях, ведь её личность становилась чем-то несущественным.       В эти моменты ей казалось, что она подобна тоннам звездной пыли, гонимым радиационным ветром, которые скручиваются в спирали рукавов галактик, пульсируя в горячем ритме первозданной любви.

* * *

      Он впивается губами в её шею, целует, упруго лаская кожу языком. И она уверена, что его губы состоят из какого-то нереального числа неведомых ей мышц, противореча любому учебнику анатомии — ведь она чувствует столько всего!       — Это читерство, — шипит она, ведь шея — её эрогенная зона.       Он тихо смеется в её макушку.       — У нас какое-то соревнование?       — Конечно! Я сошла с ума и планирую растянуть этот момент.       Теперь он смеется невдалеке от её уха.       — Ты не сошла с ума, — поцелуй в скулу.       — Сказал мой глюк, — передразнила она. Её дыхание сбивается.       А он тем временем всеми доступными ему способами демонстрирует, что он — настоящий. Одна его рука пробралась под её платье к груди и теперь нежно, но властно оглаживает пальцем ареолу, пока другая рука, вытащив из волос заколку, зарывается в пряди, перебирая их. Его губы и язык нежно целуют её шею, удивительно точно попадая во все те точки, где она всегда хотела их ощутить.

* * *

      Она хотела ощущать это одушевлённое пространство по-настоящему. Хотела его осязать целостным, осознанным, осмысленным и наделённым волей. Хотела его человеком. Чтобы руки — на плечах, губы — на губах, дыхание — на коже. Хотела чувствовать его тяжесть на себе, касаться его кожи своей.       Она закрывала глаза, лежа под одеялом, и пыталась вообразить, каково это — чуткий отзывчивый одушевленный мир вокруг. Который бы любил и хотел её. И тогда ткань у губ — на долю мгновения — ощущалась чужими губами, настоящими, упругими и сухими. А когда она пылко вжималась в одеяльную плоть, подаваясь порыву, иллюзия рушилась.       А иногда она чувствовала мягкие волны возбуждения, непрошенно приходящие к ней, и ей казалось, что она слышит чьи-то мысли. Ей казалось, что она чувствует тепло внизу живота, волнами накатывающее и отступающее. Это было будто не сексуальное возбуждение вовсе, а новые, неизведанные переживания, наполняющие всю её изнутри. Вовлекая в непривычные ощущения, резонируя сладкой истомой. И она вновь забывала о своей личности, теряя ощущение тела, увлекшись едва уловимыми, ни на что не похожими переживаниями.       Однако эти ощущения были столь тонких и нюансных оттенков, что она поначалу стремилась перевести эти фантазии в область плотских, помогая себе руками. И каждый раз после она испытывала смутное чувство вины и обещала себе, что больше такого не повторится.

* * *

      Он вновь приподнимает юбку её платья, чтобы страстно стиснуть ягодицу в ладони. Она протяжно стонет, откидывая голову назад, на его плечо, её руки обвивают его шею.       Она слышит, как его дыхание сбивается с равномерного размеренного ритма. Удерживая за бёдра, он прислоняет её к своему паху, и она чувствует его возбуждение.       Его руки перемещаются к её промежности, и она стонет громче, отпускает его шею, упираясь руками в стену. Её ягодицы с силой вжимаются в него. Мысленно она умоляет его не тянуть и слышит усмешку.       — Я правда здесь, — шепчет он в её шею, комкая юбку и лаская грудь.       С трудом выныривая из тумана вожделения, она спрашивает:       — Как это вообще возможно?       Ей кажется — она слышит его усмешку, шорох ткани. Она чувствует что-то упругое и прохладно-влажное, коснувшееся её промежности. Она всхлипывает, запрокидывая голову.       — Не знаю, — шепчет он.       Сдвинув ткань её белья в сторону, он, не помогая себе руками, мучительно медленно входит в неё, притягивая к себе за талию. Он входит до конца и останавливается, протяжно выдыхая.       Её захлестывает чувство узнавания — она понимает, что это он. Всегда и только он. С другими телами и лицами, без тела и лица — это всегда был только он. Тот, в ком она нуждалась, и кто всегда был вокруг — самой её жизнью.       — Однажды я осознал тебя. Я почувствовал твою тоску...       Он медленно выходит, отстраняясь. Когда её охватывает неосознанная паника, что сейчас она может его лишиться, он останавливается.       — Я почувствовал твоё желание...       Он вновь подаётся вперёд, рывком, до самого конца, доставая, кажется, до са́мой её души.       — Ты так любила... желала... нуждалась...       Он резко отстраняется и без промедления толкается вновь.       — И мне стало мало твоих фантазий...       Он наращивает ритм, а она, способная лишь на хаотичные прерывистые стоны, отстраняясь от стены, сгибается в пояснице и становится в позу, о которой мечтала долгими одинокими ночами. Он, запустив одну руку в её волосы, натягивает их, заставляя её судорожнее выгибаться, страстно подаваясь ему навстречу.       Её тело откликается на каждое его движение, и сладкая истома захватывает её всю, разбегаясь до самых кончиков пальцев. Она не может подобрать слов, когда пытается сформулировать для себя — зачем-то — что она сейчас ощущает.       Это будто мурашки изнутри, под кожей. Это будто сейчас её сердце — огромное, тёплое и хрустальное, и упирается в рёбра. Это будто долгожданное расслабление мышц после изнурительного напряжения. Это сладкие волны, перехватывающие дыхание, расходящиеся концентрическими кругами вовне, заполняя её, его, пространство и время.       Она чувствует, как ёкает в груди, будто она вылетает с качелей, слышит крик и судорожно зажмуривается.

* * *

      Она открывает глаза и несколько раз неуверенно моргает. Вокруг — чернота. Она чувствует потрясающую лёгкость. Прохладу, свежесть и будто бы какую-то чистоту.       Она подносит руку к лицу и негромко вскрикивает, её рука — это скопление маленьких светящихся точек. Это похоже на звёзды, мерцающие в непроглядном мраке ночи. На месте ногтей мутнеют спиральки сияющих завихрений.       Через мгновение испуг сменяется восхищением — она так прекрасна! Руки, ноги, силуэт — всё, что она может увидеть — это звёздные скопления и галактики.       — Привет, — слышит она вдруг голос. И это не звук, это вибрация само́й материи, дрожь матрицы, содержащей в себе вещество.       Обернувшись, она видит его — бархатную черноту, сияющую переливами квазаров. Она уверена — он улыбается. Она улыбается в ответ, чувствуя тепло там, где раньше было её сердце.       — Привет.