Moonchild

Когда лес замирает, она начинает свой уставший постылый шаг, и идет так размашисто, нарочито медленно, по-старчески скрепя костями. И тело ее в такие моменты напоминает легкое грязное облако, готовое вот-вот расплакаться и спрятаться от всего, что когда-либо ее ранило. Чимин смотрел на идущую к нему старуху без страха, но все в сердце его порой странное эхо отбивало тревожные удары, точно пытаясь о чем-то предупредить. Но юноша не слушал и поддавался, щеки свои подставлял под касания, позволяя женщине оставить свой грязный поцелуй на своей макушке и снова продолжить путь дальше по застеленной осенними листьями тропинке. Ему совсем-совсем не было страшно гулять здесь одному, и волки ему не дышали в спину, опасность не выглядывала из-под каждого трухлявого пня. Он босыми ногами шагал в противоположную сторону от дома, вслушиваясь в хор болотных жаб и наслаждаясь холодным ветром под своими ребрами. Облаченный в одну только белую ночнушку, с любовью сшитую теми самыми руками, что недавно держали в своих ладонях его лицо, он все дальше и дальше продвигался по такому родному, но все еще враждебному к нему лесу. Странно было ощущать себя человеком, и мальчишка от этой мысли давно отказался, совершая свой маленький ритуал и сжимая в руках подаренную старухой книгу. На сотни километров здесь не было слышно и видно ни одного человека, и только далекое горное эхо порой отражало их голоса, напоминающие крики раненой косули перед тем, как хищник перегрызет ей глотку. Окруженный непроходимыми горными массивами этот участок леса оставался все таким же отчаянно невинным, как и вся земля до появления на ней столь разумного существа, как человек. Где-то за поросшими мхом деревьями игрались лисицы, и паутина бездумно шаталась меж ветвей, собирая на себя все возможные мысли Чимина. Он приходил сюда каждый день и каждый день посвящал себя этому болоту, вглядываясь в его манящую темень. Старуха научила его никогда-никогда не касаться рукой воды, но он все же преступно протягивал к тине белоснежные пальцы с длинными ногтями, поддевая зелень и с интересом разглядывая ее. Порой ему удавалось ухватиться взглядом за силуэты ползающих внутри болота змей, еще реже — уловить топот чего-то неоправданно большого где-то вдали. И всего лишь раз в жизни ему удалось увидеть тонущего чуть дальше зверя. Животное погибало так тихо и молчаливо, что даже сейчас это пение неба и немой пронзительный взгляд юноша никак не мог забыть, вечно выискивая его в своем сознании и пытаясь воссоздать то трепетное волнение перед тем, как увидеть последний вздох этого несчастно оленя. Но если дни свои мальчишка бесцельно проводил на болоте, иногда заползая на соседние деревья и там просматривая картинки в полюбившейся ему книге (читать он, к сожалению, не умел и учить его никто не собирался), то свои ночи он разделял в холодной трухлявой сторожке, в которой он жил вместе с той самой старухой. Он не смел называть ее «мамой» и не знал в действительности, как здесь оказался, но точно понимал, что его любят и о нем заботятся. Правда, порой забота эта была слегка пугающая, но разве никогда не выходящий за пределы этого леса ребенок мог об этом догадаться? Для него все с ним произошедшее было правильным, а все не случившееся — не существующим, так что, когда женщина молчаливо связывала их запястья, он совсем-совсем не думал о плохом, улыбался только как последний дурак и послушно ложился в постель рядом с ней, позволял сжимать свои волосы и даже иногда царапать во сне, точно ему все время напоминали о том, что его место может быть только рядом с той, кто его вырастил и выкормил. Мальчишке никогда не снились сны, и это было весьма понятно: он не переживал ни о чем и никогда. В его крови не было беспокойства и трусости, не было страха, даже если бы сюда разъяренный медведь ворвался, начиная крушить их и без того маленький дом в самом сердце леса, он бы ни разу не вздрогнул, даже не посмотрел бы на свое разодранное тело. И сейчас, когда ему снова нужно было возвращаться и принимать послушание сна рядом со старухой, он ничего не боялся, только хотел бы подольше полюбоваться этим гниющим прямо перед его глазами миром. Хотел бы еще хоть на мгновение оказаться ядовитой змеей, плывущий среди грязи и тины и разглядывающей мир со стороны своих инстинктов. Ветер шептал ему милые новости, и Чимин совсем-совсем не мог заставить себя подняться и отойти от излюбленного болота, но, видя как даже в грязной воде отражается закат, он понимал, что обязан идти. В спину ему всегда смотрели дикие хищные птицы, точно дожидаясь момента, когда их маленький лесной принц наконец позволит им вкусить свою плоть. Двигаясь обратно к сторожке, он даже пару раз поворачивался к этим желтым глазкам и улыбался, его длинные черные волосы слегка прикрывали от их жадности худенькие белоснежные плечи, и он шагал дальше, прямо в объятия сидящей на своего подобия крыльце старухе, сидящей на холодном камне и вглядывающейся куда-то дальше, чем мог посмотреть ее ребенок. — Сегодня твой день рождения, — прохрипела она. — Тебе исполнилось шестнадцать, уже скоро ты сможешь стать им. Он никогда не знал, что она имела в виду и какое будущее для него предрекала, поэтому вместо этого только улыбнулся еще раз, позволил ей зацепиться за свои юношеские руки и увел ее в дом, послушно усаживаясь на колени и позволяя ей расчесывать свои волосы. Делала она это вырезанным из дерева обрубком, так что часто ему становилось слишком больно, иногда ее руки дрожали и она выдирала целые пряди, но все еще любовалась этим черным чудом, пропуская их сквозь свои пальцы и говоря: — И когда ты им станешь, ты мне все отдашь. Правда ведь? Сделаешь это? И он кивал, хоть и не понимал значения ее слов. Он бы и тело свое отдал, если бы у него кто-то попросил, и руки бы, и язык, и даже пальцы — все, что угодно, кроме глаз и ушей: они ему были слишком дороги. Женщина всегда пользовалось его добротой и после обычных процедур с волосами всегда наклонялась, утыкалась ему грязным носом в белоснежное плечо и точно вынюхивала в нем запах другого человека, не желая ни с кем делить своего маленького домашнего зверя. Глядя друг другу в глаза, они ложились спать, прикованные друг к другу. — Если придет опасность, ты умрешь вместе со мной, — говорила она каждый раз перед сном, и глаза ее пронзительно устало разгорались синим пламенем в ночи. Сама старуха была смуглой, морщинистой, казалось, она уже прожила на этой земле более сотни лет, хоть и говорила, что всего лишь семьдесят, и руки у нее были скручены, на лице красовались шрамы, искривленный позвоночник сломанной линией выглядывал из-под кожи, и вылетавшие с ее уст слова выпадали вместе с тухлой мерзкой слюной, которую она вечно вытирала замызганным рукавом и громко сморкалась, глядя в пол и точно стыдясь саму себя. И даже такой она казалась Чимину самой близкой и родной, самой светлой, так что он всегда засыпал с осознанием, что и без перевязанных рук не стал бы куда-то убегать. Но в последнее время что-то дивное творилось с ним ночью, и он то и дело просыпался, чувствуя бешеный стук сердца в груди и не имея сил успокоить свое сердце. Он не помнил, что с ним случалось, но по щекам бежали слезы и в ушах застревала чужая молитва, точно кто-то звал его, так сильно звал за собой, что он не мог сопротивляться, вечно открывая глаза до рассвета и вслушиваясь в дикий мерцающий лес за дверью (окон у них не было). В такие моменты он оборачивался к своей драгоценной старухе, вглядываясь в темноте в ее измученное кошмарами лицо и отчасти понимая ее боль, желая разделить ее вместе с ней и оттого тут же прижимаясь к стенке и пытаясь закрыть глаза еще хоть на мгновение. И сегодня тоже так было, и он тоже открыл глаза, точно просыпаясь, но ощущая всю нереальность происходящего. Был ли это сон, который он вновь забудет? Или все это его маленькое безумие? Он никогда не видел даже кошмаров, так что ему было сложно сразу же понять, действительно ли он, как и часто это бывало в последнее время, проснулся или все еще спит. Но ответ не стал себя ждать, мгновенно давая понять: это не может быть правдой. Старуха сидела около двери, покачиваясь и вслушиваясь в странный, не знакомый для юноши топот. Фигура женщины изменилась, и внутри сна она казалась еще хрупкой и маленькой, точно только-только познавшая страсть девушка. Ей было страшно, и она дрожала, сжимая руками дверь и словно не позволяя тем, кто за ней находился, войти сюда. Чимин протянул к ней руку, но тут же почувствовал, что она отдаляется, что он ничего не может сделать, чтобы ей помочь. И, решая продолжить смотреть свой первый и, верно, единственный сон, он прикрыл руками собственные уста, стараясь хотя бы не испугать милую еще сильнее. Но ее испугал сильный удар в дверь, и тогда странный силуэт ворвался в их маленькое жилище, в темноте его было трудно разглядеть, так что сначала юноша принял его за некое чудище, лишь после рассмотрев в нем силуэт человека. Легкие вдруг оледенели, и кровь застыла, все тело наполнилось ужасом, таким же животным ужасом, что испытывают загнанные в капкан охотника звери перед дулом его ружья. Вжавшись в стенку, мальчишка следил за происходящим и видел, как старуха закричала, завыла, умоляя оставить ее в покое, а этот самый незнакомец забрал ее из дома, утягивая за волосы и что-то выплевывая с дикой яростью в голосе. Тот же сон он увидел и на следующий день, и через два дня, и каждый раз кто-то отбирал у него единственного дорогого человека. Говорить об этом с самой женщиной глупый подросток боялся, даже рот при ней не раскрывал, только тревожно оглядывался по утру, вновь ощущая манящее желание посмотреть в бездну болота и увидеть внутри ответы на все свои переживания. Некому было рассказать о этой растерзанной боли, и даже шелест листьев предательски молчал, когда к нему направляли свой измученный взор. В эти же дни совсем не появлялось солнце, и оттого на душе было как-то туманно, дождливо, маленький ужас поселялся под косточками. Но ужас не перед сном и не перед женщиной, не перед лесом и даже не перед самим собой. Это был страх совершенно иного рода — Чимин боялся своего желания выйти в этом кошмаре за дверь и увидеть продолжение, он боялся своей любознательности и желания узнать что-то новое. — Как только почувствуешь, что тебе хочется чего-то кроме того, что видеть лес, причини себе настоящую боль, — нарекала драгоценная в детстве каждый раз, когда мальчишка уходил к болоту один. — Знания только отравляют, понимаешь? Нет ничего хуже знаний, они попадут тебе в сердце и его раскрошат. Никогда не узнавай ничего, если хочешь остаться собой. И ему, безусловно, собой быть хотелось, пусть он и не особо знал, что это значит, но все же. Если он — это желание смотреть на мир за дверью, если он — дикий интерес к спрятанным под толщей гнилой сокровищам, то он бы предпочел никогда не терять себя. Поэтому с того самого шестнадцатилетия он боялся засыпать, оттягивая этот момент тяжелыми думами и представляя, что тот самый враг ждет его прямо за дверью, даже в самом что ни наесть настоящем мире, поглядывает через щели и хочет заполучить его сердце. Укладываясь около стенки и глядя в смольно-черные глаза старухе, теперь Чимин ощущал себя самым настоящим воином против любого, кто хотел приручить его душу. Вот только на четвертый день сон совсем-совсем не закончился на моменте, когда женщину кто-то забирает в темноту, и юноша не проснулся в холодном поту, ничего не помня, и даже тогда, когда он очень захотел, что все это произошло, этого не случилось, он продолжал быть пленником этого кошмара, неловко выглядывая из-за оставленной приоткрытой двери на ходящие все дальше и дальше силуэты. Это место было ему родным, это то, что мальчишка и так видел каждый божий день, но сейчас все было каким-то чуждым, словно этот сон — не его воспоминания о ком-то, а чужая, никак к нему не относящаяся боль. Тихой поступью, собрав силу в кулак, юноша закрыл за незнакомцем дверь, прячась в том же месте, в оном и уснул и надеясь, что он сможет пробудиться хотя бы сейчас, даже под истошные вопли того, кого он мысленно называл «мамой». Последняя кричала, и слышались звуки ломающихся костей, а он все укрывался собственными руками, следуя ее наказу: никогда не узнавать нового. Он не мог выйти оттуда, но вскоре стенки стали давить на него. И пусть это был всего лишь сон, эта боль от сжимающих плоть рамок не давала покоя, она была настолько явственной и сильной, что, пробудившись, Чимин мог только судорожно ловить ртом воздух, оглядываясь по сторонам и отчего-то глупо надеясь, что его похвалят, что им будут гордиться, пусть он и не мог сказать о том, что неожиданно начал переживать этой бредящей во сне старушкой. Вот только пятый день не позволил ему просто оказаться в самом центре ночи, не позволил после увидеть эту тихую темноту, а разрушил вокруг него дом, оставляя истерзанным на руинах, и он сидел там, среди тумана собственного разума, неловко поднимаясь и начиная неспешно идти вперед, по, казалось бы, такой знакомой тропинке, прямиком через воспоминания все к тому же одинокому болоту, вот только вместо родного кваканья, он слышал только чужие странные речи. Так много людских голосов ему не доводилось слышать, да и женщина сама редко подавала голос, чаще только поглядывая глазами впалыми на него и что-то невнятно нашептывая себе. Увидев на том конце загорающиеся огни, мальчишка спрятался за деревом, чуть позже привыкая к этой темноте и уже имея возможность различить идущих прямо по болоту вооруженных охотников, за ними разгоралась земля и все они что-то пели, кого-то воспевали, и все эти имена казались такими незнакомыми, что слегка становилось страшно. Вспоминая свой наказ, он закрыл уши, не желая слышать ничего подобного и все же не имея уже возможности отвернуться. Подумав, что и он сможет пройтись по болоту, Чимин сделал первый шаг ему навстречу, тут же проваливаясь внутрь. А там — безвоздушная полость, нечто необъяснимое, но все же понятное — его самая большая мечта. И верно: раз это всего лишь сон, пусть и кошмарный, и раз он сам себя может в нем ощущать, то отчего бы ему и не поверить своему же разуму? Он сделал решительный шаг вперед, понимая, что действительно может идти прямо по дну, ничего не страшась и не испытывая никакой боли. Пройдя так еще немного, он остановился прямо под ногами тех незнакомцев, протянул к ним руку и вдруг вновь потерял всякие ее очертания. Его тело казалось незримым, но явственным, и оттого все превращалось в жуткую сказку, точно слетевшую еще недавно с уст старухи. А ту, облаченную в белоснежное платье, подвесили на деревянный столб, и все те незнакомцы, что еще недавно так вальяжно разгуливали по болоту, бегали вокруг горящей ведьмы, смеялись и проклинали ее, снова и снова произнося: — Вовек тебе не найти прощения! Они кричали это так громко, что закладывало уши, и даже здесь, под болотной толщей, можно было услышать, как дикий безумный смех разбивается о пространство, стекает ядовитой смолью с усов всех прыгающих у костра мужчин. Отсюда мальчишка мог заметить разве что их ноги и наряженные в шкуры тела. Неужели это и правда его собственная фантазия? Но он никогда не видел других людей, хоть и знал об их существовании, и таких странных одежд он никогда не встречал, да и об огне знал слишком мало, чтобы думать о сожжении кого-то. Вновь испугавшись получения новых знаний о мире, юноша с силой сжал глаза, надеясь проснуться уже в своем гнилом доме, но и тут его ждала неудача: пламя костра, разгневанное, простуженное, вдруг заорало вместе с горящей женщиной и начало падать в болото, разгораясь и стирая силуэты мужчин в прах. Чимин смотрел, как перед ним раскрывается кровавое месиво и не мог отвернуться, ему хотелось прикоснуться к этому ужасу, и он невольно протянул руку навстречу, соприкасаясь пальцами с живым пожаром и тут же открывая глаза во тьме своей сторожки, рядом с дрожащей от холода и боли «мамой». Слегка обнимая ее дряхлое тельце и успокаивая, младший почувствовал странную горесть на сердце, нечто, что никогда доселе еще не испытывал. Словно кто-то прикоснулся с ним и выдохнул в него всю свою печаль и одиночество. Отчего-то казалось, что он способен понять язык этой грусти, но не успел он и подумать об этом, как вновь провалился в пустой черный сон. Дни проходили странно, и теперь все страшнее становилось за женщину, а та казалась все молчаливее и тише, сидела только на крыльце и больше не вставала, заставляя воспитанника самому ходить за хворостом и больше не отпуская его на болото. Она только кряхтела, под ее впалыми глазами образовывались две бездны, но ни разу мальчишка не решился спросить у нее, в чем дело, лишь послушно выполнял все ее наказы, глупо улыбаясь после каждого взгляда на себя и обнимая это молчаливое отчаяние — ему очень хотелось быть нужным. Очевидно, от тоски по прекрасному шепоту жаб и по неизведанности грязной тины, те стали приходить к нему в этих ярких снах все чаще, и вскоре юноша начал понимать: теперь в своих кошмарах он оказывался вовсе не в этой темной комнатке, а прямиком среди сломанных спин деревьев, среди уродливо растущих цветов с выпавшими засохшими лепестками и больными листьями. Это место словно умирало, и виной всему был, как тогда казалось Чимину, он сам, так что, обнимая себя, следующие два дня этих кошмаров, он стоял смирно, боялся пошевелиться, даже голову не поднимал, вечно проваливаясь на самое дно собственного сознания. Но он одно он запомнил точно: — Тебе никогда не искупить вину, — выплюнул кто-то, со всей силы отрезая старухе ее волосы. — Чонгук, умоляю, хватит, — прохрипела доселе безмолвная жертва. Имя было незнакомым, да и интонация его «матери» тоже казалась такой чуждой, но отчего-то память об этом сама себя выжгла на его сердце, и не было никакой возможности это забыть. Точно самого мальчишку кто-то проклял, удушьем кротким насылая на него беду. Но было и еще кое-что удивительное в этих кошмарах: юноше вдруг показалось, что кто-то за ним наблюдает, но прячется, боится выйти. Не зная, что такое страх и даже порой желая познать боль от клыков хищника, глупый подросток не думал об опасности, не пытался бежать, но однажды, перед тем, как вновь проснуться, он протянул руку навстречу этому приближающемуся к нему незнакомцу, касаясь его и просыпаясь с мокрыми руками и привкусом одиночества на губах. Странно ощущать себя человеком, и повторять эту мысль тоже странно, но после того легкого прикосновения по щекам побежали слезы, объяснить которые не смогла бы даже сама мудрость. И на языке так и крутились какие-то слова, хотелось спросить у «матери», что же с ним происходит, но если бы он спросил, то не получил бы ответ, только упреки за то, что в тайне от нее начал что-то понимать. Такого он не мог себе позволить, так что, только раскрыв уста во время расчесывания волос ее дрожащими руками, он тут же сам себя оборвал на полушепоте, не решаясь и буквы произнести. Когда он вновь оказался во сне, он оглянулся по сторонам, отчаянно пытаясь понять, почему его сердце изнутри кровоточит, отчего же ему так больно и тяжело, словно тело сдавили тучи. Он оглядывался по сторонам в поисках хоть кого-то, но видел только темный-темный лес, и этот кошмар продолжался, он гнал мальчишку все дальше по тропинке, через болота, и мир позади умирал, под его пятками то и дело пропадала земля, и оставалось только бежать. И тогда он все же свалился от бессилия, скатываясь с небольшого пригорка и попадая прямо в какую-то страшную ловушку. Его руку защемило железными острыми клыками, точно некий дивный зверь со всей дури его укусил, ломая кости. Чимин не мог и не умел кричать, так что жалобно завыл, вновь не зная, куда ему теперь деваться и пугаясь всего, что он видел перед собой — огни множества домов, не таких, в каком он сам жил, а больших, настоящих, сделанных умелыми руками. — Больно? — спросил некто сзади, но юноша не мог повернуться и разорвать свое сомкнутое в пасти запястье еще сильнее. — Должно быть, очень больно, это называется капкан. Используется охотниками, чтобы ловить диких зверей и таких, как мы с тобой. — Мы с тобой? — спросил мальчишка, сжимаясь в плечах и опуская голову еще ниже. — И что между нами общего?.. Во сне нет ничего реального, и это Чимин знал совершенно точно, ему рассказала старуха, что хуже всего на свете — доверять собственным желаниям и верить в правдивость своих кошмаров, и он помнил это. Он помнил, но все сейчас ощущалось таким реальным и настоящим, он буквально чувствовал, как этот незнакомец делает пару вальяжных шагов вперед, спрыгивая с пригорка на потемневшую осеннюю листву и расталкивая ее ногами. Вскоре даже с прикованными к земле глазами можно было разглядеть чужие босые ступни, тоже грязные, как и у самого владельца этой бессознательной мечты. — Я давно за тобой наблюдаю, — вновь подал голос незнакомец, продевая меж своих пальцев чужие длинные волосы и тяжело вздыхая. — Нет, ты все же прав: мы с тобой очень разные. Я таким никогда не был. Во мне всегда было желание узнать, что такое свобода. А тебе она словно и не нужна. «Свобода — плохое слово, и всякий, кто тебе ее говорит, кто будет тебе объяснять ее значение, соврет, чтобы заманить в свою клетку. Знай, свободы не существует, мы все рабы наших тел и желаний. И только ты в силах быть выше этого», — строго наказывала старуха, и оттого юноша, несмотря на дикую боль в руке, неожиданно накрыл уши ладошками, не желая ни видеть, ни слышать незнакомца. Голос у него был молодой, звонкий, пусть и с нотками хрипотцы, но это все еще была воплощенная в человеческая тело опасность. И Чимин не имел никакого права смотреть на него, он начал про себя умолять, чтобы этот сон закончился. И тогда его подбородок схватили, сжали и заставили несчастного посмотреть на себя. Отразившись в зрачках смольных утопленником, нежданный гость рассмеялся, и изо рта его, из глазниц стала выливаться темнота, вскоре заполняя весь кошмар этой темной бездетной ночью и заставляя вновь очнуться на холодной земле в реальном мире. Но и секунды не прошло, как женщина, как всегда спящая рядышком, начала раздирать ногтями свое лицо, умоляя: — Чонгук, прекрати, хватит! Умоляю тебя, прекрати! Из-за того, что тело ее трясло, а руки то и дело выискивали возможность себе навредить, и сам мальчишка оказался в шатком положении. Веревка, который их запястья были связаны, стала натирать кожу и к утру превратила это место в открытую рану, порезала кожу и впилась в живое мясо, пусть сам раненый ни словом свою боль не выразил, только завороженно смотрел на стекающую вдоль набухших вен кровь. — А кто такой Чонгук?.. — все же прошептал младший, когда старуха наконец до конца смогла отойти от этой безумной ночи. Она посмотрела на него с полными ярости глазами и тут же ударила по щеке, объяснять ничего не стала, только спряталась паучком в углу, не желая разговаривать со своим воспитанником. Последний пытался подсесть рядышком, прижаться к ее грязному телу, снова стать послушным, не обращая внимания ни на удар, ни на порез — ни на что, что касалось его самого, но ему не позволили в этот раз выскулить прощение, только привязали к себе на целый день, все приговаривая: — Нет, в этот раз так не будет, точно не будет, не может так быть. Сидеть целый день без тепла и еды вместе с «матерью» было утомительно, но и засыпать теперь совсем не хотелось. Перед зрачками так и стояло чужое растекшееся лицо, и черные комья скатывающихся из глазниц слез, ночные слова, превратившееся в маленький ужас. Разве мог он теперь вернуться к этому? А вдруг женщина уже все знала, потому и вспылила так сильно, готова была погубить их обоих, отдав диким зверям на растерзание, лишь ее воспитанник никогда больше не произносил это ржавое имя? И в этих думах он и сам не заметил, как вновь погрузился в кошмар, даже раньше обычного, когда еще луна не встала уродливой иконой над лесом. За закрытыми веждами все, что в нем было, — та сама темнота, но теперь теплая, сладкая, словно мед, он тонул в ней, не желая прощаться со столь сладостным чувством, но все равно оказываясь перед дверью собственного дома, однако, только ее отворив, мир вокруг закричал. И крик этот опоясал город, доселе встречавшийся дикому мальчишке только в этих сказках. Теперь все это было наяву, и он стоял на вымощенной дорожке, глядя застывшими глазками на проезжающие мимо телеги, на людей в какой-то сложной, вычурной одежде, на короткие мужские прически и шляпы с широкими полями. Дыхание сбилось, сердце перестало отвечать, и руки невольно затряслись то ли от удивления, то ли от страха. Он попытался накрыть лицо ладонями, но не смог себе приказать пошевелиться. Тогда же сзади он вновь почувствовал движение, обернулся и увидел спрятавшегося в темноте незнакомца. Небольшой лучик света позволял разглядеть его руку, со шрамом на запястье, с такой же белоснежной кожей, как и у самого Чимина. — Матушка запретила мне знать тебя, — сказал последний, уже чуть смелее глядя на этот мрак в конце комнаты. — Почему ты ее так называешь? — он противно засмеялся, делая шаг вперед. — Знаешь хоть, кто она? А кто ты сам знаешь? — Разве мне так нужно это знать? Незнакомец был зол, и это читалось даже в его дерганых жестах, но вместо того, что вновь сорваться на крик, он только окончательно вышел из темноты, показывая себя. Юноша не смог сдержаться и удивленно ахнул, тут же вжимаясь в открытую деревянную дверцу. Перед ним стоял невиданной красоты человек, с большими-большими глазами без света в них, с нежной шелковой кожей и короткими волосами, будто бы наспех отрезанными кое-как. Он был чуть выше самого младшего, и потому, когда они сравнялись, незнакомец смотрел свысока. Но эта молчаливая пауза прошла слишком быстро и уже вскоре этот самый Чонгук схватил мальчишку, утаскивая за собой. Они быстро шагали по улице, и чем дальше они шли, тем город становился страшнее, искривленнее, подражая какой-то безумной улыбке ведущего. Чимин с каждым шагом чувствовал себя все более и более опустошенным, но вновь не решался что-то сказать. Когда они остановились, он даже чуть не упал, потеряв на секунду равновесие. Но когда глаза его скользнули по открывшемуся виду, сердце зарыдало от горя, он стал выбиваться из чужой хватки, но его никак не отпускали. — Смотри, — строго приказал старший. — Смотри и запоминай, что ты должен сделать с этой ведьмой! — Отпусти меня, — умолял его мальчишка, не желая смотреть на открывшуюся сцену. — Нет, не будь трусом, я же знаю, что ты храбрый, так будь и сейчас таким, ну же! А там, всего лишь в метре от них, тело женщины было свалено на землю, прямо на камни, и мужчины, столпившись у ее раздвинутых ног, о чем-то спорили. Чонгук смотрел на это с неприкрытым удовольствием, улыбался и не отводил взгляда. Отсюда можно было увидеть только то, как один из преступников толкался бедрами в дрожащее тело, как слезы несчастной превращались в темное море под ногами. Чимин кое-как смог вырваться и, когда у него получилось это сделать, тут же набросился с голыми руками на обидчиков своей «матери», пытаясь защитить ее и одновременно не смотреть на растекающуюся рану. — Вот глупый, — выплюнул старший, скалясь. — Перестань. Посмотри уже на все так, как должен! Посмотри на нее! Но юноша не смотрел, даже когда получил болезненный удар ногой в челюсть, даже когда его со всей силы ударили лбом о твердую землю, когда дома вокруг начали таять, а еще мгновение назад прекрасное лицо гостя превратилось вновь в ту болезненную гримасу утопленника. Мальчишка потерялся в этой боли и собственном шоке, пробуждаясь и выплевывая черную тину из собственного рта. Не успел он привыкнуть к темноте ночи, как встретился с глазами старухи, внимательно смотрящей на него. Он ей улыбнулся, тепло и нежно, а та вновь ударила его по второй щеке, тут же прошептав: — Прости, ты этого не заслужил. Он совсем не обижался, только кивнул, прижимаясь к стенке и надеясь, что больше никогда не увидит ни того страшного города, ни тех мужчин, ни этого Чонгука. Он не хотел видеть никого и ничего из перечисленного, ведь все это причиняло боль его наивному юному сердцу. Но как назло сон этот день, который у неговсе же получилось провести на любимом болоте, прошел слишком быстро, и солнце скрылось за кровавым горизонтом, утягивая за собой все спокойствие. — Тебе, должно быть, очень одиноко, — прошептал Чимин, вновь открывая глаза в своем кошмаре. — Одиноко? — посмеялся незнакомец. В этот раз он не показался, но вокруг мальчишки разрывался смерч багрового цвета, и крик старухи периодически резал уши. С ней вновь что-то делали, и подросток совсем никак не мог понять, отчего же ему вечно снится что-то подобное. И он не хотел понимать, но хотел прекратить все это, поэтому начал делать решительные шаги навстречу кровавому купало, касаясь его и вновь чувствуя эту тяжесть тоски. С прикосновением сон замер, и движения ветра оледенели, вскоре трескаясь и разбиваясь с диким визгом. И там, за разбившимся временем, на камушке около такого родного болота вновь сидел этот пугающий гость. — Ты так и не понял, верно? — спросил последний, скручивая в руках ножик. — Правда не понял, где находишься? Хотя с чего бы тебе понять, ты же малограмотный. — А где я нахожусь?.. — подал голос младший, скромно подходя сзади. — В созданных мной кошмарах этой старой ведьмы. А знаешь, кто я такой? Чимин покачал головой, пытаясь намекнуть, что он не очень-то и хочет знать, но со спины маленькая ночь не могла увидеть этого, так что, рассмеявшись, незнакомец вдруг повернулся, посмотрел в чужие глаза и улыбнулся, снова превращаясь в большой-большой смерч и сбивая с ног мальчишку. И вместе с ветром в уши последнего залетело: — Я ее самый большой грех. Разгневанное болото встало вверх-дном из-за силы ветра, земля вновь стала разрушаться, но теперь Чонгук просто игрался, и сам юноша знал это, так что схватился за дерево и спрятался за его кроной, надеясь, что сейчас эта буря успокоится, что чужое сердце снова найдет покой хотя бы на пару мгновений. Пока старшего никто не боится, ему не было смысла превращать в себя во все возможные формы, так что он и правда вскоре оказался за спиной нового друга, нашептывая: — И раз я ее самый большой грех, то она, мною проклятая, сама того не желая сделала меня частью своей души. — Но зачем творить все эти ужасы?.. — непонимающе прошептал Чимин, оборачиваясь и делая шаг назад. — Потому что я хочу превратить ее жизнь в настоящий ад. И раз уж ты сюда попал, то ты будешь мне в этом помогать, ясно? А взамен я расскажу тебе о мире, знаний о котором ты лишен. Кошмарам доверять нельзя, как и нельзя доверять даже самым прекрасным медовым снам, оттого когда раненое запястье юноши сжала чужая хватка, он снова вырвался, отошел чуть подальше и опустил голову вниз, отрицательно ей качая и повторяя с каждым разом все громче: «Помогать я тебе не стану». Он думал, что вновь вызовет гнев, но чем чаще эта фраза произносилась, тем яснее становились очертания Чонгука, тем понятнее звучало его сердцебиение. И даже мир вокруг них расцветал, земля покрывалась мягкой шубкой из изумрудной травы, а под босыми ножками расцветали ландыши, заполняя дурманящим ароматом каждую клеточку организма. — Ясно, — улыбнулся старший. — Не знаю пока что, что мне с тобой делать, еще и понять не могу, это ты так проявляешь свою волю или это твоя слабость, которую я терпеть не могу. Но… — А давай поиграем в прятки, — без задней мысли спросил подросток, улыбаясь. — В книжке я читал о таком, но матушке уже очень много лет, она бы не сумела спрятаться или найти меня! Тебе ведь тут, наверное, одиноко, поэтому давай поиграем! — Ты мне хочешь мозги запудрить или что? — нахмурился он, нависая над юным гостем. — Думаешь обдурить меня? — Но раз это не мой кошмар, то разве так плохо будет, если мы совсем чуть-чуть поиграем? Его улыбка была теплой, и губы его напоминали две песочные равнины, длинные лохматые волосы забавно вились в кончиках, а спрятанное за ними вытянутое личико отсюда мило разгоралось румянцем. Не дожидаясь ответа, подросток вдруг спрятал свои локоны позади сорочки и тут же закрыл глаза, начиная считать. Делал он это неумело и путался в цифрах, и сначала старший даже растерялся, не зная, что ему делать с этим, но вскоре нехотя поддался и спрятался среди деревьев этого страшного леса. Заползая на толстую ветку, он даже сам не понял, как внутри у него заиграл азарт, и потому он полез даже выше, хотя мог вновь превратиться в нечто незримое. Когда Чимин все же всеми правдами и неправдами досчитал до двадцати, незнакомец даже затаил дыхание, чтобы не выдать себя, но мальчишка еще долго не мог его найти, поэтому пришлось дать ему подсказку, сбросив пару листьев с усталой ветки и буквально заставляя посмотреть юного сыщика вверх. Он так ярко улыбнулся, что Чонгук невольно ответил тем же, но тут же опомнился и сказал: — В твоей книжке, очевидно, вырваны страницы, раз ты не знаешь, что до того, кого ты нашел, нужно дотронуться. — Правда?! — искренне удивился младший и, недолго думая, начал забираться по кроне дерева вверх. — Тогда берегись! — Не говори так, словно можешь против меня сделать хоть что-то! Ты- Во время своей победоносной речи он и не заметил, как чужая рука уже коснулась кончика его ноги, означая победу другого. Отчего-то обидевшись и явно не ожидая чего-то подобного, старший толкнул мальчишку в плечо, сбрасывая с дерева и вновь превращаясь в одинокую туманную ночь. Казалось, это был первый раз, когда от молчания кошмара, самому подростку стало чуть легче проснуться, и он открыл глаза уже во время ранней песни утреннего леса. Когда зацелованное солнце вышло, посвящая каждого в свой медовый диск, старуха, точно окончательно сойдя с ума, вдруг не позволила мальчишке даже после домашней работы уйти на болото, схватив его за руку и начиная грозно смотреть в глаза своего глубокого щеночка в теле человека. Порой она что-то искала в его сердце, иногда заглядывала в его всегда свободно раскрытые ручки и выискивая на долинах линий ладоней что-то неизвестное. Сегодня она тоже решила так поступить, сжимая и без того израненные пальцы в своих так сильно, что те начали хрустеть. Чимин никогда ей не возражал, но в последнее время он начал смотреть на нее немного по-другому, смотреть на ее действия со знанием, что у нее на душе есть грехи. И все же… А у кого их нет? Разве что у таких же рожденных и выросших отшельниками детей, как он сам, да только и у подростка, как он сам был уверен, было множество ужасного в будущем, пусть сейчас и сердце его было добрым. — Если я умру, ты тоже должен будешь умереть, хорошо? Никогда не бросай меня, — прошептала она перед тем, как отпустить воспитанника. — И если я потеряю голос, ты тоже себе отрежь язык. Если я потеряю рассудок, будешь обо мне заботиться до наших последних дней. Потому что один ты выжить не сможешь, без меня ты забудешь, что такое любовь. Хотел бы он знать, что такое любовь, но если любовь — это то, что делала эта женщина, то оно не казалось исключительно правильным. Юноша задавался вопросом: любит ли нас земля? Ласкает ли нас небо, одаривая столь красивыми огоньками по носам? И насколько сильно мы любим сами себя? Какова природа этого чувства, если этот лес так злобно поглядывал на живущих в его глуши людей? Но некому было ответить на все это, так что даже сейчас он, уходя на драгоценные болота, не стал озвучивать эти мысли, вновь оставляя после знака вопрос одно только молчание. И все же ночью, когда за его спиной вновь оказался этот странный незнакомец из мира чужих кошмаров, он не смог остановить себя, пообещав собственному сердцу, что он забудет сказанное новым другом сразу же, как только эти слова выпадут из его рта. — Ты хочешь узнать, что такое любовь? — переспросил шепотом он. — Мне сложно тебе ответить, но я могу показать тебе, что ей не является. Тогда ты, вероятно, и сам сможешь понять. — А как ты мне это покажешь? — улыбнулся мальчишка, заглядывая в чужие глаза. — Снова через эти страдания?.. — А ты хочешь иначе? — он усмехнулся. И когда Чимин кивнул, соглашаясь с этой мыслью, доселе устраивавший самый настоящий ад в душе старухи, разразился пугающим смехом, сверкнул глазками алыми и тут же толкнул подростка о всей силы, чтобы он свалился на землю. Чимин не испугался, но он бы и не успел: за его пораненную руку тут же схватились со всей дури и начали рассматривать ладони, проводя отросшим ногтем по линиям, как это делает его матушка. Старший долго внимания на этом не заострял, действовал быстро и создавал максимально неприятную обстановку. — Какие у тебя волосы красивые, а знаешь, что мужчины больше такое не носят? — выплюнул он, точно подражая тону старухи. — Длинные волосы у мужчин больше ничего не показывают, не говорят о происхождении, да и даже псина последняя поймет, что ты не принц, а максимум самозванец какой. Но ты растишь их, потому что тебе не разрешают их состригать, верно? А знаешь почему? — Почему? — прошептал он, снова сжимаясь в узких плечах и глядя в чужие глаза. — Потому что тебя растят не как сына, ты ей не нужен как ребенок. Она тебя таковым не считает. Грубо сжимая длинные черные локоны в своих кулаках, старший наклонился, одной рукой сжал горло ребенка и накрыл его губы своими. Это было очень знакомо мальчишке, ведь и матушка так его целовала, говорила не шевелиться и тоже сдерживала его горло. И сейчас все повторялось. Только она повторяла такое уже совсем нечасто, а порой и вовсе сама себя корила и говорила не позволять ей так делать, но Чимин никогда не отказывал, он не мог понять, что это нечто плохое. — Отвратительно, да? — отрываясь от его уст, хрипло спросил новый друг. — Родители своих детей в губы не целуют, но она целовала, верно? И меня она целовала. Я хотел уничтожить самого себя каждый раз, когда она вытворяла нечто похожее. Хотел схватить ее за плечи, — он неожиданно перенес свои руки с чужой шеи туда же, куда вели его слова. — Хотел сжать ее тело с такой же силой, с какой она разрушала мою жизнь. Ты понимаешь, о чем я говорю? Знаешь, насколько это неправильно? Чимин не любил ранить других, он не мог заставить себя даже раздавить в руках лягушку, оттого в глазках его сейчас играла жалость, но вовсе не к себе, а к этому измученному собственной болью незнакомцу перед ним. Он говорил с таким отчаянием, что сейчас стило бы просто промолчать, не говорить о собственном невежестве. Но Чонгуку и не нужны были эти высокопарные речи, он сразу же все осознал, расслабляя руки и говоря уже более спокойным голосом: — В следующий раз, когда она так сделает, подумай о себе, а не о том, чтобы быть послушным, чтобы понравится ей. — Это и есть то, что не является любовью? — прошептал младший, приподнимаясь на локтях. — Почему ты ко мне лезешь?! Хватит спрашивать у меня подобное! Он закричал, снова превращаясь в багровый ураган. Что-то в нем вечно ломалось, как только появлялась нужда объяснять. Чонгук был ужасен в этом деле, и оттого превращал этот сон в очередной кошмар. Из глазниц его вновь начала протекать ночь, и их ушей вылетал песчаный ветер, заставляя младшего щуриться и ощущать себя безутешно тяжелым, предательски неподвижным. И все же, поборов это чувство, он осторожно обнял несчастного, но не так, как его стискивала матушка по ночам, не желая разделять свое сокровище даже с дикими зверями, а нежно, как-то по-детски. Чонгуку стало чуть легче, и он слегка успокоился, глядя в чужие глаза и ни слова не произнося. Его история все еще оставалась для малограмотного мальчика загадкой, поэтому тот не мог бы утешить его своими словами, и все же столь чистое сердце лечило этот проклятый кошмар. Старший тяжело вздохнул, вытирая руками черную смоль ночи со своих щек и неожиданно закрывая свои глаза ладошками. — Раз, два, три… Последнее, что услышал друг из снов, стал неожиданно милый смех и попытка бегства куда-то в сторону. Искать было нетрудно, когда ты сам являлся целым миром, и где бы подросток не спрятался, все это было бы тобой. Сейчас лес казался синим, где-то фиолетовым, но все еще не настоящим. И небо над головой было бледно-голубым, точно кто-то пропустил небосвод и облака через мясорубку кисти, смешав их цвета воедино и получая самую настоящую печаль. Верно, оттого таким вычурным и казался этот глупый Чимин среди вымышленных декораций кошмара этой старухи. И оттого его поиски не затянулись и на минуту, но послевкусие от такого искреннего удивления со стороны младшего было сладким, и незнакомец даже слегка улыбнулся, отворачиваясь в сторону и говоря: — Твое утро уже пришло. Помни о моих словах. Он не имел права их помнить, но и, открыв глаза в реальном мире, не смог забыть. Когда его волосы снова расчесывали, он так сильно хотел спросить, зачем они ему такими длинными и неудобными, и отчего ему никогда не разрешалось их даже касаться. Хотелось, но не спросилось, и он продолжал сидеть смирно, чувствуя внутри тяжелый груз. Старуха молчала, только изредка сопела и тяжело вздыхала, кашляла и проклинала эту жизнь. — А откуда у тебя этот шрам? — вдруг спросил юноша, поворачиваясь к ней лицом. — Тебе это знать не нужно, — ответила она, вновь отправляя его за хворостом и уходя по тропинке куда-то. С этого дня она стала все чаще уходить куда-то и не появляться до самого заката, хотя еще недавно не спускала глаз с воспитанника и не позволяла тому уходить от нее далеко. Но Чимина это не так уж сильно и волновало, ведь теперь у него появился самый настоящий друг, и не просто друг, а целый мир. Он дружил с осколком души собственной матушки, и было в этом что-то удивительное. С того дня они всегда играли в прятки, и пусть Чонгук всегда его находил, младший совсем не печалился, предлагал новые игры и выдумывал свои правила. В остальное же время юный кошмар показывал ему свои угодья. На это время женщина даже стала чуть спокойнее спать: у ее мучителя появилась новая игрушка. Хотя, скажи такое ему самому, он бы вновь взбесился и начал сам себя разрушать, множить чужое безумие, ведь неожиданно пришедшего сюда он не воспринимал как собачку или другого ручного зверька, он думал о нем, как о брате, пусть не по крови, но по несчастью так точно. И время проведенное с этим мальчишкой было похоже на утешение, на своего рода лекарство, пусть старший и не подпускал его слишком близко. — Я умер, когда мне исполнилось восемнадцать лет, — сообщил в один из дней он. — Получается, я был старше тебя, значит, ты меня должен слушаться. — Конечно! — улыбнулся младший. — А если не буду, то можешь и на меня наслать кошмары! — Нет, — он покачал головой. — У меня нет причин вредить тебе. За глупость ведь нельзя злиться. — А почему ты меня все время глупым называешь? — он заглянул в чужие глазки. — Потому что я задаю очень много вопросов? — Потому что ты не убегаешь. И потому что ты не похож на меня. Тогда понять смысл этих слов было достаточно трудно, но с каждой новой ночью лес становился все более пустым, и болота внутри него высыхали, оставляя после себя только прекрасные поляны с цветами, далекие-далекие города и еще много-много дивного, что отчего-то помнила запертая в чужой душе агония. Так сначала думал сам Чимин, уже после понимая, что это вовсе не воспоминания его нового друга, это — осколки памяти самой старухи. — Значит, она жила в городе? — удивился мальчишка, когда они гуляли по затуманенным улочкам незнакомого местечка. — Верно, — кивнул старший, осторожно хватая его за плечи и уводя в другую сторону. — Но тут все достаточно скучно, я тебе хочу показать совсем другое. — И что же это? Слова вылетели почти в чужие губы, но не успело эта искренность до них долететь, как перед глазами открылся вид на большой-большой особняк с колонами, с садом — со всем, что можно было бы встретить в сказках при описаниях дворцов, даже с этой крутой лесенкой, спускаясь с которой в платье обязательно нужно было держаться за руку суженного. Но никто из них не был принцессой, так что поднимались они оба туда рабами судьбы, только Чонгук крепко придерживал чужое тельце, не позволяя тому упасть. Вскоре они оказались внутри, и то, что ждало за дверью, и правда поражало: просторные комнаты, украшенные картинами и цветными лентами. Казалось, каждый уголок этого дома расцелован закатным солнышком, и люди вокруг бегали, о чем-то говорили и много-много смеялись. Воспоминания об этих кротких моментах тенями черными пробегались по дому, и младший смотрел на все это с открытым ртом, но идущая вместе с ним ночь совсем не улыбалась. — Тебе бывает страшно иногда? — вдруг спросил он. — У тебя дрожат руки, — не отвечая, прошептал Чимин, осторожно накрывая чужие ладони своими пальцами. — Тут случится что-то плохое? За спиной кошмара располагались настенные часы, и на удивление они действительно шли, стрелка минутная бежала так быстро, даже можно было услышать, как она плачет, не выдерживая такой скорости. Чонгук смотрел прямо на этого низенького подростка, и из глаз его неумолимо текли смольные слезы. Но ему вовсе не было ни грустно, ни тоскливо. В его сердце не осталось ничего, кроме злости, и он, больше ничего не говоря, развернул юного друга лицом к событиям некогда радостного дня. Черной тенью по лестнице поднималась стройная женщина в дорогом красивом платье, на ее тонких ручках умещался ребенок, стремившийся схватиться за ее волосы. Молодая мама смеялась, что-то ему шептала и не могла никак оторвать свои губы от его лобика, наслаждаясь этим моментом как в первый раз. На втором этаже особняка ее встретил силуэт мужчины с длинными волосами, он с распростертыми объятиями сделал шаг навстречу своей семье, и все они двинулись в детскую, разукрашенную умелым художником под сказочный лес. Сначала младший только улыбался, но после уголки его губ стремительно покатились вниз, ломая эту милую улыбку и искривляя личико в бледном ужасе. Настенные часы отсчитывали последние минуты жизни обоих родителей. Влетев в спальню, силуэт старой истрепанной женщины вознес над горлом мужчины нож, перерезая ему глотку и пытаясь повторить тот же трюк с несчастной матерью. Она до последнего защищала своего ребенка и говорила: — Как ты могла после всего, что мы сделали?! Как ты могла?! Мой муж приютил тебя, брошенную всеми, дал тебе работу и кров, а ты!.. Лезвие вошло в ее глазницу, и тогда крики несчастной смешались с ее болью, образуя проклятие. Она умоляла ее оставить ребенка живым и в то же время заклинала все луны и ночи наказать убийцу за ее проступок. Скончалась раненая от второго, уже более точного удара в живот. А ведьма, так умело разрушившая в одночасье целый мир, схватила мальчишку в люльке, подняла его над своим уродливым лицом и прошептала: — Чонгук, из тебя вырастет самый прекрасный муж, я тебя воспитаю так, что ты будешь моим идеальным мужчиной, будешь меня любить, как твой отец никогда не любил! И она затанцевала вместе с плачущим младенцем в своих окровавленных страшных руках, танцевала под шепот безумия в собственной голове, размахивая ножом в воздухе. Чтобы лезвие того не коснулось Чимина, старшему пришлось притянуть того ближе к себе, а после и вовсе взмахнуть рукой и развеять эти кровавые воспоминания, оставляя в доме только отсчитывающие до утра часы и легкие касания ласкового солнца. Воцарившее молчание разрасталось тоской вдоль стен и печаль переливалась в холодных глазах кошмара. — Мне очень жаль, — все, что смог выдавить из себя мальчишка. — Я… Вмиг доселе спокойный, казалось даже безразличный к этой истории Чонгук взорвался, превращая свое тело в тысячи диких воронов, в само существование крика. Это отчаяние было настолько большим, что одному доброму сердцу справиться с ним было попросту невозможно, и подросток свалился на колени, его тело царапали когти и клювы вылетавших из очертаний старшего птиц, и сила их визга заставила закрыть уши, глазки зажмурить с силой и вновь очнуться в настоящем мире с черными слезами на своих щеках. Осторожно отворив ногой дверь, юноша увидел сидящего на пороге ворона, пустыми глазками посматривавшего на пустую маленькую комнатку. Захотелось обнять его и протянуть к нему руку, сделать хоть что-то, чтобы утешить тот кошмар, но стоило младшему только дернуться, как с двух сторон на него стал смотреть ужас: со спины он приобрел форму старухи, спереди — форму дикой птицы, со всей силы ударившей по ладони. Получив за свою искренность только боль и удушающие объятия, что он теперь мог сделать? Он должен был разозлиться? Вероятно, он действительно должен был, прямо сейчас откинуть руки старухи и закричать ей в лицо, но он не мог в действительности повысить свой голос, только тяжело дышал. Теперь он чувствовал груз этих объятий, теперь ему казалось неправильным то, что их запястья связаны, даже несмотря на его рану. Но женщина не унималась, и отчего-то именно сейчас ей словно захотелось повторить этот мерзкий обряд, и она притянула юного воспитанника к себе, обхватывая тесьмой своих грязных пальцев, его белоснежные щеки и заставляя приблизиться к своим высохшим губам. Подросток не сопротивлялся: он хотел понять, что сейчас почувствует. Хотел, и понял это с первой же секунды подобного преступления против его сердца: ему ее жаль. Ему было настолько жаль, что он не выбивался, но и не отвечал, ничего не делал. И она чувствовала его безразличие, углубляясь, трогая его ноги и пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию, но ничего у нее не выходило. Раскрыв вежды, она встретилась с пустым безжизненным взглядом, и, его испугавшись, сама отскочила в сторону, отвернулась и вновь прикрыла седыми волосами большую часть своего лица, говоря: — Это из-за моего шрама, да? Тебе-то откуда знать про меня? Что ты знаешь? Я растила тебя, поила, кормила, а ты не можешь меня отблагодарить?! Он молчал. Это была его личная форма протеста, потому что он хотел знать, что будет за этой злостью. Но горизонт ее казался слишком далеким, и оттого «матушка» вытащила его за ноги на улицу, прямо в объятия холодного утра, выкинула к высохшим листьям и приказала немедленно начать домашнюю работу. И он все выполнил, но, набрав хвороста и нужных трав, домой не вернулся, сразу же пришел к излюбленному болоту и сел прямо на холод земли, прислоняясь головой к стойкому маленькому деревцу, так отважно выросшему в опасной близи берега этого гнилья. Чимин лишь на секунду позволил себе закрыть глаза, уставший от своего гнусного сердца, однако дрема быстро окутала его душу, убаюкала ее вместе с тихим пением леса и заставила вновь погрузиться в печальный сон. Когда юнец вошел туда, он увидел растекшиеся под ногами лужи и город, одинокий и маленький, больше не пестривший красками и воспоминаниями. Все будто бы застыло, и оттого становилось все тревожнее шагать вдоль улицы. Но он не останавливался, вскоре находя это запутавшееся в чужом душе одиночество. Чонгук, обратившийся в черное море прямо внутри своего украденного дома, бушевал и рыдал внутри его стен. Вдоль по крутой лестнице стекали сотни его рук, и его юный друг с открытым сердцем начал бежать вдоль ступенек, запрыгивая через окно в особняк и тут же погружаясь в эту смольную вязкую жижу. Здесь было нечем дышать, и он неумолимо задыхался, но все еще звал несчастного по имени, до тех самых пор, пока не начал тонуть. Там, внутри разлившейся ночи, он ничего не чувствовал, кроме свербящего на сердце чувства тоски, и все же он куда-то плыл, плыл прямо по зову чужого рыдания, наконец настигая расположившегося на дне старшего и кое-как обнимая его за шею в детской попытке успокоить самый настоящий ночной кошмар. Все закончилось вмиг, сиюминутно, не успели и настенные часы сделать свой неловкий шаг навстречу новой цифре. И мальчишка открыл глаза все в той же залитой закатным солнцем комнате, на коленях, обнимая со спины нерадивого. Тот тяжело вздохнул и, скинув с себя чужие руки, прошептал: — Я разозлился, — он вытер со своих щек глупые слезы. — Здесь мне остается только плакать, ведь нет ничего, что могло бы спасти меня. Это цена за мое проклятие. Старший повернулся и тут же нахмурился, сначала глядя на чужие ладони, после — на чужое мокрое личико. Юноша выставил вперед свои руки, словно позволяя старшему плакать прямо в них. Так делали в сказках, когда звездам становилось слишком больно, и Чонгук тоже помнил эту маленькую историю, прочитанную ему этой ведьмой, так что, не имея возможности держать всю эту печаль в одном своем разбитом теле, он принял столь кроткое предложение, хватаясь за чужие запястья и начиная лить слезы в чужие руки. Впервые они были не темными и не черными, как самая страшная ночь, а по-настоящему морскими — горячими, солеными и бесцветными. Сон прервался, когда он выплакал всю накопившуюся горечь, открывая свое лицо от чужих ладоней и видя две прожженные своей же печалью дыры в них. Но младшему, казалось, не было до этого дела, и он лишь улыбнулся, предлагая теперь поиграть в салочки и неожиданно начиная бежать, даже не дождавшись привычного уже для них положительного кивка. Маленькому ужасу оставалось только начать бежать следом, но он вдруг понял что-то, вспомнил и тут же начал размахивать руками, выкрикивая: — Остановись! Не беги туда, остановись! Но Чимина уже нельзя было остановить, и это эхо он услышать не мог, так что по своей же глупости забежал на лесную тропинку, вдруг замечая небольшой пригорок и уже умело обходя те самые капканы. Еще три шага — и луна над его головой начала прожигать его тело, вновь делая из него наблюдателя и никак не героя. В перед глазками — целый ноктюрн: вдоль по болотам бегали огненные шары, и лишь вглядевшись в тюрьму, можно было увидеть: это по таким же стежкам идут охотники, те самые мужчины с факелами, их черные впадины кого-то искали, но все никак не могли найти, и они говорили его имя. Не каждый зверь умел испытывать желание стать жертвой, но порой такие мысли посещали юношу, так что сейчас он не прятался, хоть и сердце его кричало от ужаса, он знал, что не сможет ничего хорошего увидеть. Старший подоспел в тот же момент, когда один из незнакомцев направил дуло ружья прямо в сторону глупого мальчишки. И Чонгук набросился на него, спасая от пули и пытаясь стереть все эти воспоминания. — Извини, я просто думал об этом, пока видел тебя сегодня через ее глаза, — оправдывался он. — Я… — Но я хочу знать, — только и ответил подросток, выглядывая из-за кустов. Охотники были уже совсем близко, они буквально бежали к ним, и тогда же весь лес окутали звуки выстрелов. Мужчины настигли их даже слишком быстро, и никто из детей не успел подумать, но и сделать они уже оба ничего не могли, только смотрели, точно кто-то насильно вписал их в эту историю, чтобы рассказать ее тем, кому сейчас слишком одиноко. И в ней словом стала ночь, озаренная едким пламенем, и молчанием строк — плач женщины. Чимин обернулся к ее черному силуэту, она сжимала в своих руках остатки чужих волос. Доселе одичавшие незнакомцы стали ее успокаивать, спрашивать, что же такое случилось, а она, пряча свое лицо, повела их к болоту, говоря: — Тут умер мой муж, — она указала кривым пальцем на еще бурлящие грязные воды. — Утонул! Он утонул! Желая помочь несчастной, его тело достали. Малограмотная дурочка никогда не поняла бы, что опытные люди легко бы различили смерть от утопления от удушья руками. Так что эти охотники быстро обо всем догадались и поняли, что их попросту хотели сделать свидетелями, чтобы ни одна душа в мире не подумала о том, как на самом деле погиб этот ребенок. Переглянувшись, они вознесли свои ружья прямо перед ней, обезображенной и грязной, говорили ей: — Так вот, кто похитил сына тех богачей, — сказал один из них. — Мужем своим его сделать решила? А не ты ли та девка, которая у них работала? — Точно она, — сказал второй, самый молодой из них. — Посмотри на этот шрам! Тот господин рассказывал историю этой паршивки с болью на сердце, а она его убила. — Ту, что собственный отец изнасиловал? — грязно посмеялся третий. — Надругался и оставил этот шрам, чтобы ни один мужчина другой не смотрел на нее. А мы тебя жалели, думали, что ты там тоже погибла, а это ты все устроила. Вот ведь ведьма чертова. Пригрели Чоны на груди такую паршивку! Обернувшись к своему другу, младший попытался прочитать его эмоции, и они говорили только об удовольствии и совсем немного о сожалении. Вот только сам Чимин имел смелость сопереживать даже самым ужасным людям, и раз это всего лишь воспоминания, кусочек прошлого, а он — часть кошмара, он решил, что в его силах все это остановить. И он попытался, вознеся кулаки над черными силуэтами этой памяти, однако Чонгук тут же обнял его со спины, сжимая в своих тисках. — Разве не ты говорил, что делать подобное — значит, не любить? — спросил мальчишка, чувствуя, как чужая хватка ослабевает. Ответить на это старшему было нечем, и он просто сделал шаг назад, позволяя разрушить часть этого сна одной только силой воли. Удивительно, как тот, кто все еще не искал свободы, так просто менял здесь все правила, приходил сюда и создавал нечто совершенно новое. До конца развеяв весь этот ужас, подросток свалился на колени: вся странная в этих отрывках тьма закралась в его сердце, болезненно простреливая его, проедая червями и заставляя просыпаться в реальном мире. Кровавый вечер, разомкнув свою пасть, заставил сжаться от страха даже этот густой лес с непроходимыми болотами, и невольно юноша подумал: а что ему делать теперь? Теперь, когда он знал слишком много и уже не хотел это забывать. Монеткой уходящего солнца раскалывался небосвод, и тяжелые облака точно норовили свалиться на землю, нанося ей смертельную рану. Все змеи, еще не провалившиеся в спячку, ползли куда-то вглубь, разворачивали целые хороводы под тиной, и на лице вовлеченного в этот монолог природы человека разворачивалась целая война, внутри — все то же смольное море. Собрав в кулак все силы, он поднялся, пришел к дому и помог разжечь огонь, пока старуха молчаливо и даже с какой-то опаской на него поглядывала. Сегодня она сама того не желая проспала весь день, и потому им вновь нечего было есть. Животы обоих сжимались от голода, и босые ноги начинали от холода гнить, но мальчишка не жаловался, не жаловалась и она, хоть и слова все вдруг застряли в горле. — Я не твой сын, — вдруг сказал он, все также безразлично глядя на нее. — И не твой суженный. Ты растила меня, спасала меня, и я благодарен, кем бы ты ни была. И все же я хочу знать правду. Хочу, чтобы ты сама мне ее сказала. — Что ты за чепуху говоришь? — отмахнулась она, поднося руки к костру. — Я не могу тебя заставить, но говори сама. Я не Чонгук, я не стану сбегать. На этих словах в ней что-то сломалось, и она, словно взбесившись, сорвала глиняную миску с бурлящей водой, поднялась во весь рост и почти вылила кипяток прямо на воспитанника, хоть тот и не вздрогнул. Внутри себя он хотел бы сейчас и дрожать, и плакать, и бояться, но ему никогда не было страшно — такой уж он человек. Где-то там, под костями, в нем ширилась надежда, оной не было у того кошмара, потому и методы борьбы со злом у них были разные. — Говори, — повторил младший, поднимая голову и глядя ей в глаза. — Я не стану сбегать, и волосы отрезать не буду. Не побегу в город, не уйду от тебя. — И что ты хочешь услышать? — она закашлялась, ее голова раскалывалась надвое. — Мужчины всегда уходят, так что ты врешь мне. Вы не умеете любить и прощать, вы не умеете ценить. Только причиняете боль. Все жаждете какой-то свободы! А свобода что, хорошая? — Я хочу знать про себя, — перебил ее юноша. — Не про это, а про себя. Она вздохнула еще раз, схватилась за голову и стала кричать, схватила Чимина за волосы и забросила в их маленький дом, подпирая дверцу своим телом и как бы говоря ему одними паучьими глазками: он не сбежит из ее плена. Она хотела, чтобы сейчас он боялся, потому что тот, кого она уже погубила, так делал, потому что Чон убегал отчаянно, не думая о том, чтобы сохранить свою жизнь, только о том, как бы поскорее выбраться из клетки чужого безумия. Сознание подводило, и с каждой секундой сердце билось все сильнее. Старуха достала из-за пояса нож, тот самый нож, что был в ее кошмарах в руках Чонгука, достала и стала дрожащей рукой им размахивать на малейшее движение со стороны воспитанника. — Не крала, я не крала тебя! Они тебя не хотели! Им ты был не нужен! — надрывалась она. — Твоя мать думала от тебя избавится, и я помогла ей! Она сама пришла с тобой в лес, даже зная, что тут живу я, сама бежала от тирана, как и я! И когда она сбилась с ног, я ее нашла. Она была истощена, платье все было запачкано кровью, так что я поняла: она только недавно родила и бежала. Как и все женщины бегут от мужчин, потому что вы не способны ни на что, только заставлять нас рыдать и присваивать, а как надоест — бросать! — И ты убила ее, забрав меня? — спокойно спросил юноша, обнимая свои коленки. — Чтобы еще раз попробовать воспитать идеального мужчину и мужа? — Не убивала я, я ее оставила, забрала тебя и оставила, она себе ногу сломала. Ее съели уже давно дикие звери. То-то тебя к болоту тянет: там ее кости на дне валяются. Я о них позаботилась, и о тебе я тоже позаботилась! Ты должен мне в ноги кланяться, что благодаря мне ты вырос добрым и понимающим, не таким, как все мужчины. — Нельзя вырастить хорошего человека, ненавидя всех ему подобных. Он ей даже не дерзил, и сказал это настолько спокойно и кротко, что она растерялась. Она знала: это конец ее жизни, и не столько из-за этого чертового мальчишки, сколько из-за того, что ее срок подходил к концу, она и так прожила слишком много для той, кто был всеми брошен еще в детстве. На самом деле старуха злилась не только на противоположный пол, она ненавидела всех людей, всех до единого, и если бы неожиданно страшная хворь сразила бы все человечество, она бы с радостью приняла такую смерть. Она ненавидела свою мать, разрешавшую своему мужу и отцу своих детей делать нечто ужасное с их же дочерью, она проклинала тех, кто пользовался ей, зная, что она не сможет ответить. И еще она самыми страшными словами заклинала того, кто ответил ей некогда на ее отчаяние нежностью и лаской — господина Чона — главного обманщика в этом мире. — Ведь он говорил мне, что даже со шрамом я красивая, он заставлял меня так себя чувствовать, но я все равно была в его доме только прислугой, никому я не была там нужна. Доброта без любви ничего не стоит! А он не любил меня как женщину, он взял себе в жены красавицу, и у них появился ребенок. Но разве это честно? Почему он обманул меня?! — Тебе было очень одиноко, да? — слегка улыбнулся подросток, чуть продвигаясь к ней. — Ты хотела быть его невестой? Всегда ищешь только образ этого господина, верно? Должно быть это очень больно: ты ведь знаешь, что не вернешь того, кого сама же убила. — Не верну, — прохрипела она, чувствуя, как ее сердце медленно останавливается. Ощущая настоящую бури внутри себя, она на секунду замолчала, и этот миг показался вечностью, маленькой, глупой, но все же бесконечной и безначальной. Но тишина имеет ужасное свойство — смерть, и в то мгновение, когда ее время пришло, старуха заорала что было мочи, взбесилась, начиная размахивать своим ножом. А Чимин сидел смирно, не двигался и не смотрел на ее безумие. Как самый настоящий зверь, он выжидал. Его главным учителем всегда было небо, и, как и оно, юноша мог дарить самое прекрасное, но в моменты чужого отчаяния, оставался безучастным. А женщина кричала, то проклиная его, то умоляя не оставлять, и в какой-то момент она рухнула прямо под босые грязные ножки воспитанника, теряя сознание, и из носа, из глаз ее потекли те самые смольные слезы, разливаясь по холодному земляному полу. — Почему ты не убегаешь?! Голос сзади закрался в уши, и подросток сразу же понял: он вновь оказался в кошмаре, сплелся с ним и теперь стоял в самом центре темноты перед согнувшейся на коленях женщиной, сзади его юный друг отбрасывал белую тень, прикрывая ею часть лица старухи, ту самую часть с растянутым от глаза до подбородка шрамом. Отдаленно слышался звук все бегущих куда-то стрелок часов, и Чимин, не оборачиваясь и не отвечая на заданный вопрос, просто сделал шаг назад, протягивая руку к женщине и чуть вздрагивая, когда та, сверкнув яростью своих глаз, разлетелась белоснежными бабочками, оставив после себя только грязную сорочку среди мрака. — Убегай, — уже грубее сказал Чон, толкая мальчишку в спину и уже громче добавляя: — Убегай! — Но если я убегу, то ты останешься здесь навсегда, — прошептал он. — Поэтому я хочу увидеть все ее воспоминания о тебе, забрать их и оставить тебя в своем сердце. И что это был за вздор? Сначала старший растерялся, после — его глаза почернели от злости. Он готов был прямо сейчас сорваться на крик, однако в момент, когда тот зародился в чужом горле, он сжал холодные от вечных кошмаров руки и вновь улыбнулся. Его сердце билось в унисон с этим медлительным временем, и часы отстукивали его пульс. Все разрушалось, и безумие несчастной находило свой закономерный конец — в страшном одиноком отчаянии. — Ты мне покажешь все это? — спросил младший, без страха глядя на раскалывающуюся кромку тьмы за спиной друга. — Покажешь, верно? — Но зачем это тебе нужно? Я погибну вместе с ней, а ты убежишь, начнешь новую жизнь. — Потому что я решил, что для меня важна любовь, — он вздохнул. — Любовь — прощение, и я хочу любить весь мир. Все его слова казались простуженному собственной яростью кошмару непонятными, он действительно не мог осознать ни одну его фразу, потому что не ощущал в себе столько же силы, но с каждым новым звуком темнота раскрывалась все новым и новым цветком, выстилая даже в самом страшном сне целую поляну из прекрасных, пусть и слишком хрупких хрустальных цветов. Дети начали свой путь вдоль этой тропинки. Каждый шаг Чимина порождал новый лучик надежды, продвигая их дальше, каждый шаг Чонгука — сжигал за ними все прекрасное: их сердца были слишком разными, чтобы строить единую дорогу. И даже так мальчишка двигался уверенно, переплетая свои пальцы с чужими, не оборачиваясь на пожирающий их алый закат. Последний, точно зверь дикий, откусывал по минуткам, секундам, но неумолимо сокращал их время. И перед глазами оттого образы чужой истории смешивались, внутри старшего закипала буря, когда он снова видел и слышал себя, такого же брошенного всеми, украденного из рук матери ребенка. Память порождала только боль, но пока их руки крепко держались друг за друга, все казалось не таким уж и невыносимым. Юноша видел и те кроткие моменты печали, когда свободолюбивого мальчишку использовали для своих грязных целей, когда его целовали и били за то, что тот начинал плеваться и вытирать свои губы. Как сама старуха, спрятавшись в уголке, рыдала, проклинала сама себя и убегала в лес, чтобы спрятаться рядом с могилой любимого господина Чона и вновь попросить у него прощения. Она не оправдывала себя, но и не могла до конца осознать свою вину, только сходила с ума еще сильнее. Мальчишка ощущал всю тяжесть ее слез на себе, и тогда же из них, черных и горьких, покатился дождь, заставляя расцветающие под ногами колокольчики зазвенеть, притупляя инстинкты заката. Тот ребенок из воспоминаний часто сбегал, и когда его находили, то сразу же жестоко наказывали, били по голому телу до первых брызг крови на обезумевшем изувеченном лице. И несчастный плакал, так сильно плакал и боялся, что в какой-то момент все, что он начал чувствовать, — ярость, живая и холодная, в нем не осталось других эмоций. И точно предвещая конец столь разрушительных отношений, сама луна раскрылась церковным куполом, вознеслась над лесом и позволила пленнику выхватить нож из чужих рук, отрезать свои волосы в знак отречения от всего, что ему пытались внушить, и убежать дальше в лес. Все внутри уже погибшего беглеца вскипало, когда он вспоминал события той ночи, и самым худшим стало то, что там, в конце их цветочного пути, их ждала старуха, в таком же разорванном платье, все также сидя на коленях и склонив голову, а за спиной ее — вся спрятанная в пламени память. Чонгук не хотел туда идти, он не хотел снова вспоминать, как он угодил капкан, как его горло сдавили и от безумия подарили последний удушающий поцелуй. Он не мог помнить это, но Чимин был неумолим, и он, хватаясь за свое же сердце свободной рукой, принял весь вороний крик, что окружал эти болезненные воспоминания. Вновь оказавшись перед старухой, мальчишка понял: им некуда бежать. С двух сторон рассвет погружал их в свой личный ночной кошмар, и внутри обоих проклятых разгоралась печаль. Стрелка часов произвела свой последний шаг — и пламя вырвалось с такой силой, что все цвета смешались воедино, и все очертания вмиг перестали существовать. Все сознание теперь — крик, и наяву, в реальном мире, комната уже была до краев заполнена смольными слезами. И все же подросток нашел в себе силы, чтобы взять за руки обоих и прошептать: — Вы не обязаны друг друга прощать, но отпустите, — его горло выжгло чужими слезами, но он не стал останавливаться, повышая голос: — И когда отпустите, вы сможете простить, потому что станете только сильнее. В каких бы чудищ вы бы не превратились, я вам обоим благодарен. И пусть я и не ваша история, но ее часть. Я прощаю каждого. И все закончилось: пламя в одночасье исчезло, оставляя его наедине с двумя силуэтами и собственным горящим сердцем. Прожженными руками он вырвал из себя часть души, чтобы забрать все здесь находящееся, чтобы оставить это в себе навсегда. И все самое ужасное быстро забежало внутрь, начиная процветать и гнить. И когда ему показалось, что сейчас он уже откроет глаза, он снова услышал голос Чонгука, почувствовал его руку в своей. — Оставь нас здесь, — сказал он. — Не бери это все на себя. Пусть останется здесь. — Я не буду тебя слушаться, — улыбнулся мальчишка, неожиданно бросаясь в чужие объятиях и совсем не чувствуя тепла от них. — Потому что нам предстоит еще хорошенько узнать друг друга. И там, в моих новых снах, мы обязательно встретимся. — Почему ты так в этом уверен? Ты ведь совсем не знаешь, что делаешь. Ты не можешь обещать. — Не могу, — кивнул он, ощущая тяжесть в груди. — И все же я буду надеяться, что наша история продолжится. Потому что я хочу, чтобы она продолжалась, даже если это неправильно. Тогда Чону оставалось только кивнуть и он, роняя слезы, вошел в чужое сердце, захлопнув за собой дверь этой маленькой покалеченной души. Разве не печально? Старшему казалось, что нет истории страшнее, чем полюбить кошмары своего мучителя, привязаться к боли того, кого ты, несмотря на весь этот комок лжи, все равно продолжаешь любить. Женщина так и сидела на коленях, она не собиралась идти в рану воспитанника, и последний сам это знал, сжимая в руках тот вырванный кусочек себя и вкладывая его в чужие ладони. — Пусть это и плохо, пусть и неправильно, но я благодарен тебе, — он улыбнулся. — Умри спокойно без меня, без своего одиночества и ненависти. Умри с любовью в сердце, и тогда, возможно, тебе хоть на мгновение станет легче от груза собственных проступков. Прощай. Это было так ужасно: перед ним сидела ведьма, преступница, обезумевшая старуха, так и не познавшая любви. И все же он не злился, но и сдаваться он не хотел. Обняв ее на прощанье, он проснулся в комнате с пеплом на полу. По щекам побежали чистые слезы, и Чимин, подняв с пола ножик, вышел из дома, оставил его навсегда и пошел по увиденной в чужом кошмаре тропинке прямо к городу. Будущее было неизвестным, но сейчас он точно знал: он будет стараться ради живущего в его снах мальчика, и он увидит целый мир. — Ведь целый мир теперь нам будет домом, — прошептал он одинокому лесу перед разлукой.