Когда растаял лёд

- Ты посмотри, Яша, - Степан Рощин, улыбаясь, рассматривал фотографию. Надорванный конверт, украшенный множеством разноцветных штемпелей, валялся рядом. - Посмотри, вот, значит, как он выглядит... Бакин присел рядом, бросил взгляд на фото, с которого смотрел рослый русоволосый мужчина с пристальным взглядом и упрямым подбородком, укутанный в меховую одежду народов крайнего Севера. - А ты, Степа, что, получается, не видел его, что ли? - Как сказать, - Рощин вздохнул. - Я тогда, считай, почти всё время без сознания был. Только из-подо льдов, и не понимал еще, на каком я свете. Как сквозь сон всё было. Чувствовал, вроде лежу на мягком, и тепло вроде должно быть, а отскакивает тепло-то, как горох от стенки. Сам весь как льда кусок, и глаз-то не открыть, не то что лицо рассматривать. - Ох, Степа-Степа, - невольно вздрогнул Бакин, погладил ладонью Степкино плечо, будто опасаясь встретить тот смертный ледяной холод вместо привычного уже жара. Нет, не холодно Степану, только глаза потемнели чуть, словно подернулись льдом тех давних воспоминаний. - Я тогда будто проваливался куда, Яша. В темноту, в холод. Вроде и понимал, что вытащили, а лед этот проклятый всё отпускать меня не хотел. Помню только, рация рядом шумела. Громко так. За это и держался. Как услышу - вроде наверх выныриваю. Тогда и услышать что-то мог. Говорили они с женой. Обо мне, о том, что война кончилась, а они, мол, засиделись тут с оленями... - И кстати засиделись. Иначе кто б тебя вытащил? - заметил Бакин, всматриваясь в женщину, которая стояла возле мужчины, держа за руку девочку лет девяти. - А это что за птичка-невеличка? - Нина, - улыбнулся Степан в ответ на удивленный взгляд. - Я слышал, как ее по имени звали, она ведь около меня сидела. Беспокоилась. Даже за руку брала иногда. Ручонка маленькая совсем, а теплая и знаешь, Яша, вроде, и теплее мне делалось. Бакин вдруг нахмурился, вздохнул. - Степа... - пробормотал глухо. - Знал бы ты, сколько раз я себя ругал, что меня тогда рядом не было. Чтоб теплее тебе стало. Да я бы... Любой лёд растопил, чтоб до тебя добраться. Кровь свою до капельки отдал, лишь бы тебя согреть, а вместо того мной Гидра в куклы играла! - Перестань, Яша. Не казни себя. Не за что, - как отрезал Степан. - Кто заслужил - те сполна получат, а ты не смей. Я ж о тебе тогда вспомнил, знаешь? Как молнией ударило - нет тебя там, в холоде этом, в темноте, значит, обратно мне надо, к тебе. И вернулся. Вот так, Яша. А ты говоришь, рядом тебя не было. - Степушка... - выдохнул Бакин, ткнулся в плечо. И плечо это, крепкое, жаркое, вдруг дрогнуло от тихого смеха. - Яша, ты подумай... Тебе могло бы в голову прийти, что так вот всё сложится? Кому меня изо льда спасти-то выпадет, а? Я же, когда Ванда с Петро к нам заявились, ни сном, ни духом ничего не знал. Если б Колосов тогда в гости не завернул... - Да уж, - Бакин припомнил, как побледнел Пьетро Максимов, увидев в руках бывшего военкора старый газетный снимок - капитан Рощин сразу после спасения. - У Петро, бедного, аж руки затряслись, Ванда - в слезы... - Мне тогда аж стыдно стало, - признался Рощин. - Они расспрашивают, а мне и сказать нечего, только вот как тебе сейчас. А их аж лихорадит. Они-то в Польше отца искать собирались, а его вон куда занесло! - Вот война-то, - покачал головой Бакин. - Скольких развела, разлучила, проклятая... А ты, Степа, и тут помог. Встретились же! Судьба, выходит, такая, чтобы встретиться. - И им, и нам, - продолжил Степан, снова взглянув на фотографию, где его спаситель, широко улыбаясь, обнимал за плечи Ванду и Пьетро Максимовых. На обороте фотокарточки химическим карандашом было размашисто выведено: "Спасибо за детей, капитан. Эрик Гурский".