ромашки

Рина встретила его поздней осенью. Он зло хмурился, щёлкал пальцами, постоянно курил и ругался каждый раз, когда чертова сигарета не зажигалась с первой попытки. Иногда он мрачно ухмылялся, вонзая в нее свои улыбки. Он пах кожаной курткой, мерзостным крепким куревом, потом и перегаром. Он смотрел на Рину, только когда хотел от нее чего-то. «Дай химию списать» — как всегда — ни привет, ни пожалуйста. Рина потянулась за конспектом, и вот маленькая изящная ручка робко соприкоснулась с волосатой лапищей. По пальцам Рины, до самого запястья, поползли стебли бегонии, оплетая всю руку, распуская ядовито-розовые цветы лжи. Она завороженно смотрела на кисть руки, неспособная вздохнуть, а потом нерешительно подняла глаза. Он рассматривал наивные белые лилии на воспалённых костяшках каким-то отвращением, а потом со вздохом небрежно сказал: -«ну че, давай хоть на свидание сходим? тебя как зовут-то вообще?» Он носил в карманах синяки, пощечины и ссадины, которыми щедро осыпал ее кожу. Он шептал ядовитые оскорбления, которые молниеносно сменялись притворно ласковыми словами. От каждого его удара, неосторожно брошенного слова, на ее теле расцветали ушибы, тут же оплетаемые базиликом, анемонами, лишайниками и жгучей полынью. Рина терпела-терпела, а потом ушла — просто выпорхнула, как птица, оставив ему лишь открытую дверь да одинокий флакон духов в ванне, улетела, несмотря на все мольбы и извинения. Рина встретила ее ранней весной. Она проводила все дни в библиотеке, носила клетчатые брюки и бежевые толстовки, пила сладкий кофе и постоянно забывала где-то свою сумку. Она часто смеялась, встряхивая светлыми локонами, и ее смех рассыпался веселыми искорками. Она пахла свежей травой, сливками и страницами старых книг. Она смотрела на Рину с тихой лучистой улыбкой. От ее улыбок затягивались раны, а с ними увядали, блекли и вовсе исчезали цветы. И от ее прикосновений в душе Рины распускались ромашки.