мгновения до цейтнота

ты не будешь жить здесь вечно Г. Каменев

Бесконечный отрезок — вернее, конечно же, луч — или просто прямая — да как же в них тут разобраться, но ты выгляни лапкой одной из-за краешка туч. Из-за краешка бронзовых туч. Я совсем не похож на птенца многоликого старца, о малиновка, розовый бок обожжённой земли, ясновидица и провозвестница здешних законов — то ли вилами писанных, богом размытых вдали, то ли мифологических — значит, почти не исконных. В глухоте грозовой ты уже не услышишь хлопка: это твой титанический сплав на границах фортуны. Так, качнувшись на ветке ольховой, легка и робка, ты поёшь о Великом движении — древнем, как гунны, впрочем, руны архаики можно до нас донести, лишь бы клюв удержал всенародную долгую память. А пока — криокамера. Крепко сжимаю в горсти. Может быть, по весне она будет способна оттаять. Ты находишь баланс между миром вокруг и собой, между бурей и сном, отколовшейся льдиной и сушей, между мной и судьбой, удивительно громкой судьбой, я на целые вёрсты до пастбища — окрик пастуший, что, как флейта бутыли, разбит о фрегат “Робинзон”. Посылаю тебя, о малиновка, как вестовую, выливать из ботинок затёртый до дыр горизонт, чтобы ночью без сна, но фигуру создать восковую и подсохшие голые пятки на свет рассмотреть: кто подправил неровности, кто все изъяны замазал? Посылаю тебя — посылаю на верную смерть. И заплачет вдруг Зевс человеческим мраморным глазом над Европой своей, над поверхностью острова Крит; продлевая мне жизнь, этот дождь непонятно откуда говорит о тебе. И опять — говорит, говорит. Чай, у господа в синем пространстве твоя амплитуда. Вот как четырёхпалые лужи узнать, например, мне расскажут приметы, пословицы или поверья. И, качаясь на ветке, поёт нерождённый Гомер. И поёт нерождённый Гомер. Между вами века, а мне кажется — только деревья.