Когда цветы заговорят

      Леголасу кажется, будто он кричать хочет, да так, чтобы голос срывая, до хрипа и белесых пятен пред глазами. Хочется позволить себе слабину, хоть что-то такое обычное, тошнотворно простое, человеческое. Но он и не человек вовсе, а принцам уж тем паче слабости не положены. Нельзя, не пристало, не дозволено...       И потому он лишь смеется, пряча лицо в ладонях. Принцы ведь должны улыбаться, обязаны, как бы темно и пусто на души не было. Всегда. А когда впереди вечность, это самое «всегда» отчего-то становится болезненно долгим.       Ему бы закричать, так глупо позволить слезе по щеке соскользнуть, выпуская все то, что внутри оглушительно громко бьется, взрываясь безумным огнем и выжигая попросту. Нельзя, недостойно. Улыбаться-улыбаться-улыбаться...       Говорил ведь отец, твердил наставник, раз за разом сквозь зубы друзья шипели, глаза закатывая, когда он в очередной раз ошибался. Люди эльфам не ровня, — всегда так было и будет, ради того самого общего блага. Леголас общего блага не понимает и едва ли об обратном мечтает, — ему достаточно уж.       На колени падает, не в силах более на ногах держаться. О, отец бы в бешенство пришел, увидь он это, — появляется рассеянная мысль, и губы сами собой растягиваются в кривой ухмылке.       «Никогда и не перед кем на колени не опускайся и голову склонять не смей, — сказано было когда-то в звенящей тишине тронного зала и едва ли, под тяжелым взором ярко вспыхнувших вдруг отцовских глаз Леголас мог бы перечить. — Достойных не будет. Никогда».       Люди умирают, сменяются поколения, да память стирается в червонном золоте веков — всегда так было. Что значат сто, двести лет в жизни эльфа, когда и пять сотен пролетают в одно мгновение, едва оглянуться успеешь? На то у Леголаса ответа не было. Нет, ложь; один и был, но признать его Леголас не сумел бы во век. Какое лицемерие.       Смертные умирают — истина, даже малым детям кристально ясная. Ясная — да, но понятная ли? Смерть понять невозможно, сколько лет ни проживи. Привыкнуть — тем паче.       Леголас и прежде позволял смертным в свою жизнь войти; как же без этого? Сотни, тысячи раз... И всегда одно и то же, раз за разом. Пора бы смириться, урок вынести, но отчего-то не получается. Глупость сущая, очередная его слабость, какая уж по счету...       Умирали все и умирали всегда, даже те, кому умирать, быть может, и вовсе не положено. Страшно, когда уходят бессмертные — едва ли он хоть когда-нибудь то принять сумеет; но куда хуже, когда умирают смертные. Обреченность всегда хуже всего. Невозможность сделать хоть что-то, бороться, противиться, победить. Конец предрешен, то, что суждено — свершится, рано или поздно.       Пальцами зарывается в высокую, луговую траву, сухой земли касаясь. Так тошнотворно привычно, да правильно, что Леголасу дурно становится. Мир отчего-то не остановился, время идет дальше, жизнь не застыла. Будто не случилось ничего, не изменилось вовсе... Будто смерть и не важна ни для кого во всем свете. Его смерть.       Воздух, по-летнему знойный и столь болезненно тяжелый, сжимает тисками грудь, не позволяя и вдоха сделать; но Леголасу того и не хочется будто бы. Больше — нет. Арагорн мертв. А мир движется дальше.       Леголас знает, что пройдет столетие-два, смириться и он, забыть постарается и, быть может, если повезет, не вспомнит больше. От мыслей о том становится еще хуже. Арагорна он забыть не может; права не имеет. Ни как принц, воин иль еще кто, — имен он в свое время перебрал куда больше, чем стоило бы, — просто как друг.       Если бы только знал он, что же, Моргот возьми, значит быть настоящим другом. Сначала и до конца... Всегда и навечно. Но люди смертны, а эльфам уготована без малого вечность. Этого не изменить никогда.       Ветер волосы треплет, въедаясь под саму кожу тошнотворно родным запахом трав полевых да речной воды. Шелестом отзываются пышные бутоны диких цветов, до странности выцветших, будто красками древности разукрашенные. Такой древностью расписана будет и легенда об Арагорна, сыне Араторна, засверкая благородными красками, да всю тень грубо вырывая. Герои баллад ведь идеальными должны...       Леголас кривит губы в горькой улыбке. По правде сказать, он, быть может, не желал никогда познать такой дружбы, что все так яро восхваляют. В конце концов, одиночество пережить куда легче.