Страх всегда сопутствует зависимости

Завтрак начинался обыденно. Для Штатов «обыденно» уже который месяц значит сидя в подвале на коленях, поедая из тарелки с отколотым краем безвкусную серую массу — очередную кашу, судя по всему. Союз никогда не был хорошим поваром, и это знали все, кто хотя бы раз бывал у него в гостях. Однако он старался, действительно старался для него. Для Америки. Он прижимал его к себе и говорил, что безумно любит его. Любит больше всех на свете. Говорил, что никому не отдаст. Штаты боится Союза. Боится его глаз, в которых горит безумными огнями желание. Боится тяжелых кулаков в перчатках из темной блестящей кожи. Боится его искусанных губ, его острых скул, его дыхания, когда оно слышится за плечом — хочется отпрянуть в страхе, но он стоит на месте, словно воплощение всех клише разом. Штаты приводят в ужас объятия. Союз сжимает его так, что ребра трещат в чужой хватке, а Штаты даже не может пошевелиться — ведь боится же, боится! До жути, до дрожи, до болезненных спазмов в животе — кажется, что вот-вот содержимое желудка выплеснется наружу темно-желтой массой, увлекая за собой внутренности. — Никуда тебя не отпущу, — с довольной ухмылкой говорит Советы, привязывая Штаты грубыми веревками к металлическому кольцу в нише стены. — Я же люблю тебя, глупый. Ты — мой единственный свет в темноте этого подвала. Я хочу, чтобы ты был моим, навсегда, только моим. И смеется так, что сердце пропускает удар-два. Веревки грубо врезаются в кожу шеи, когда Штаты просыпается от кошмаров по ночам, бьется как птица с подрезанными крыльями. Птица, которая не может улететь на свободу. Ему снится Союз. Снятся светлые комнаты — спальня с незастеленной кроватью, разбросанной одеждой, кухня с завтраком на столе, уютная гостиная, ванная с синими шторками в душе и двумя зубными щетками. И повсюду — теплые лучи солнца. А в прихожей — кровь. Она растекается неровными пятнами, меняющими очертания, переливается светлым блеском рубинового вина. Посреди кровавого месива стоит Союз. Он улыбается и говорит о том, как сильно не хочет, чтобы Америка страдал и как он любит его. Как старается обеспечить ему счастье… Штаты боится неизвестности. В один день он понял, как много знает о нем Союз. Понял, по какой тонкой грани ходит, понял, что страстное желание Советов обладать переломит кости кому угодно, сломает все ограждения и, необузданное, вырвется за рамки моральных норм. Штаты даже не смел предположить, что может с ним сделать этот психопат, уверенный, что действует во благо. Уверенный, что любит по-настоящему, правильно. Завтрак проходил обыденно. Советы сидел рядом и спокойно говорил о чем-то — кажется, что-то про детей, военную тайну, но больше всего — о нем, об Америке. Штаты улыбался, кивал головой, но почти не слушал. Все его внимание было сосредоточено на руках Союза, спрятанных в карманы. Штаты знал, что кулаки могли ударить. Он видел, как они вымазались в крови его коллеги по работе. Слышал удары, звон, грохот, крики. Чувствовал запах крови. Он знал, что Союз накинется на выбранную жертву, не раздумывая. И от осознания горло сдавливала чья-то холодная рука, а сердце быстрее гнало кровь по артериям. Штаты помнил, как однажды, доведенный до отчаяния, выкрикнул презрительно, надрывая горло, что не любит Союза. Боже, столько ужаса в человеческих глазах он еще не видел никогда. Советы словно окаменел, и лишь глаза, по-прежнему живые, щурились, наполняясь соленой болью. В тот же вечер он ушел на несколько часов. Покинул квартиру злой и донельзя раздраженный, а вернувшись, обходился со Штатами как никогда тепло и ласково. Постарался приготовить хороший ужин. Все время был рядом, целовал в висок. Предложил переночевать с ним. Штаты отказался — его мутило. Он жаждал вскрыть чужое горло когтями, лишь бы не слышать извечное признание в любви — такое приторно-сладкое, звучащее нереалистично, слишком нелепо посреди слабо освещенной кухни, грязной посуды, отвратительной еды. Казалось, что Союз издевается над ним. Штаты был рад вернуться в темное одиночество подвала. Уже потом он узнал, к кому наведывался Союз тем вечером. Завтрак закончился обыденно. Советы моет за Штаты посуду — не дает ему даже притронуться к грязным тарелкам. — Скажи, я же у тебя единственный? — спрашивает Союз, подсаживаясь к Америке. На его лице — спокойная на первый взгляд улыбка, но Штаты знает, что под ней скрывается жгучая, сжирающая изнутри ревность. Этот вопрос Советы задаёт ему каждый день, неизменно с мягкой, будто бы успокаивающей улыбкой. — Конечно, единственный, — отвечает Америка с точно такой же улыбкой, разве что без намека на ревность или хотя бы искренность. Штаты боится реакции Союза, внимательно следит за каждым его движением: за перемещением рук, шевелением губ, за каждым взглядом полубезумных глаз, за каждым вздохом и звуком. Внезапно сердце падает в пустоту, а через секунду Штаты понимает, почему. Он замечает злость на лице Союза. Советы поднимается — всколыхнулись края рубашки. Губы плотно сжаты. Не смотрит на Америку, взгляд направлен на дверной проем. Руки напряжены. — Я никогда не лгу, ты знаешь это! — кричит Штаты, но Союз не обращает внимания. Он лишь бросает через плечо: — Знаешь, в гостиной сейчас сидит твой секретарь. И уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Перед глазами остается только сплошное рыжее пятно. Несказанные слова тугой удавкой сошлись на горле, крики застряли на подходе к голосовой щели. В легких чем-то острым прокололи большую дыру прямо напротив сердца, и с каждым ударом из дыры вытекал страх, расползался по всему телу судорожными рывками. Руки дрожали. Он не понял, сколько просидел в одиночестве с единственной мыслью в подсознании. А потом снова зашел Союз — расслабленный, улыбающийся. Радостный. — Ну вот и все! — говорит он, и у Штатов сжимаются все внутренности разом от одного звучания этих слов. — Больше этот вшивый секретарь к тебе не будет приставать, солнышко. Смысл слов доходит до Штатов через несколько секунд после того, как он видит кровь на ботинках и брюках Советов. Сердце перестает биться, артерии обрываются. Сердечная мышца остаётся висеть на венах, что гонят в нее остатки темной густой массы, и Америке кажется, что из его сердца кровь выливается прямиком на ботинки Союза. — Ты… — шепчет он глухим сорванным голосом, стараясь не смотреть в чужие, полные счастья глаза, пытаясь нащупать опору и с каждым движением все больше подползая к обрыву. — Ты убил человека? Немой вопрос в пустоту — не может быть, нужно проверить, не может быть так, удостовериться, нет. Голос дрожит. Советы смотрит на него удивленно. — Ну да. Больше он тебя не потревожит, не бойся. Все будет хорошо у нас с тобой, поверь мне. Союз садится рядом и обнимает за плечи, шепчет на ухо утешения. Штаты срывается с обрыва, так и не найдя опоры.