Стекающее с кончиков пальцев лавандовое масло

— Мне снять всю одежду? Голос его был тихий, как поначалу показалось, даже робкий. — Если вас не смутит тот факт, что так я буду видеть вас всего, то лучше снять всю. Мужчина неловко улыбнулся, держа кофту полустянутой, частично обнажив свои плечи и живот. Лань Ванцзи посмотрел на него, и, как показалось мужчине, несколько тяжело выдохнул. — Вы ознакомлены с прайсом услуг? — Да, — тихо, даже как-то взволнованно, и опять же, робко, ответил мужчина. — Как и с дополнительными? В этот раз мужчина ненадолго задержал на нем взгляд. — Как я понял, — неожиданно твердо и холодно произнес он, полностью сняв кофту, — дополнительной будет и цена. — Разумеется. — Тогда да, осведомлен, — хоть он и улыбнулся, однако голова его почему-то склонилась еще ниже, словно терзаемая какими-то тяжелыми, тянущими её вниз мыслями. — Если что-то можно купить, то для меня это не проблема. «Как и для всех приходящих сюда», — уже мысленно добавил он, не решаясь или чувствуя, что произнести подобное вслух может породить между ними холод, поэтому решил промолчать. Пряжка его ремня звякнула, когда он стал снимать штаны, затем носки, после чего, кажется, слегка помедлив скользнул пальцами под резинку своего нижнего белья, в итоге сняв и его. Подойдя к кушетке он сел, закинув ногу на ногу, краем глаза наблюдая как Лань Ванцзи моет руки. Он мыл их очень тщательно, используя хорошее, с очень нежной структурой мыло, что было сварено вручную и делалось на заказ. Вода была теплой, и его холодные руки тотчас же согрелись. Вэй Усянь, видя его красивый, однако ледяной профиль лица, позволил себе задержать на нем взгляд. Этот мужчина был массажистом, имел свой небольшой салон, уютно расположившийся на втором этаже, хотя на деле слово «салон» было несколько преувеличено. Он просто не хотел ходить на дом, вот и организовал прием клиентов у себя на дому. Внутри комнаты царила атмосфера покоя и теплоты, чего конечно же не скажешь об этом лице, что хоть и было красиво, даже очень, но радости жизни в нем казалось очень мало. Это лицо скорее было как лёд, захвативший в свою застывшую каплю что-то живое и прекрасное, цветок например, в итоге эта ледяная ловушка придала цветку самого волнительного, почти непостижимого очарования, которое только и может придать та холодная неприкасаемость, что сбережет свою красоту нетленной и загадочной лишь при условии, что её никогда не коснется чье-то живое тепло. Однако где гарантии, что это самое тепло не разрушит её, а оживит? — Как мне лечь? — когда Лань Ванцзи закончил мыть руки, Вэй Усянь решился подать голос в момент, когда тот вытирал свои ладони, избавляя их от лишней влаги. — На живот, — спокойно ответил Лань Ванцзи, и Вэй Усянь, видя, что тот даже не взглянул на него, молча повиновался, распрямившись на кушетке. — У вас есть аллергии? — На что? — На масло, — ответил Лань Ванцзи. — Сперва я слегка разомну вам мышцы, но потом можно будет использовать масло. — А я могу выбрать запах? — после недолгой паузы, сопровождаемой спокойным ожиданием Лань Ванцзи, спросил Вэй Усянь. — Конечно. Он принялся перечислять те, что имелись, пока наконец ресницы Вэй Усяня не дрогнули, и он остановил Лань Ванцзи. — Лаванда, — тихо сказал он, продолжая смотреть на то, как идут стрелки часов, поставленных на тумбочку возле выхода из комнаты. Освещение в комнате было неярким, скорее приятно приглушенным и таким же спокойным, как и её обстановка. За кушеткой в двух углах стояли высокие, натянутые специальной бумагой цвета песка светильники, и именно их свет поначалу привлек глаза Вэй Усяня. Когда он только вошел в эту комнату, он не ожидал, что при всех своих скромных размерах она окажется настолько уютной, настолько, что даже просто посидеть здесь успокаивало его сердце, вытесняя из него различные тревоги. Он был последним клиентом, назначенным на глубокий вечер, поэтому понимание, что сейчас они здесь только вдвоем и ничего не должно их потревожить или ускорить, очень взволновало его, а почему он и сам не знал. Он только и думал о том, что лежит обнаженным перед мужчиной, который может свободно рассматривать его, оценить матовый отлив кожи, ощутить её мягкость, как и напряженность мышц, и именно это было первым, что мужчина сказал ему, как только его теплые нежные ладони прошлись по его спине. — Вы работаете? — продолжая скользить по его спине, спросил Лань Ванцзи. — Почему вы спрашиваете? — стрелка часов с приглушенным шумом двигалась от двойки к тройке, и Вэй Усянь, не мигая, наблюдал, как она движется вниз. — Шея, плечи, поясница… — перечисляя, его руки двигались в направлении к тому, что он произносил следующим. — Они слишком напряжены, в шейном отделе скопились соли. Вы бы сами не почувствовали, поскольку холмик еще совсем маленький, но я-то понимаю, в чем дело. Вы долго удерживаете шею в одной позиции? — Поясницу тоже, — как-то странно ухмыльнулся Вэй Усянь. — Про плечи не скажу, поскольку единственный груз на них скорее ментальный, нежели материальный. — Что вы имеете в виду? — Имею в виду то, что уже много лет на них давит груз стыда, вины и сожалений. Лань Ванцзи решил промолчать, продолжая делать свое дело. Он про себя отметил, что мужчина перед ним хорошо сложен: у него были красивые длинные ноги и крепкие ягодицы, он обладал достаточно узкой талией, а линия спины и полушария плеч были плавными, словно из-под кисти знающего толк в красоте художника. Его волосы были длинными, и не позаботившись перевязать их резинкой (хотя, может у него её не было) он просто откинул их на сторону и теперь они свисали вниз, но кончиками не касались пола, открывая вид на такую же красивую шею. Странно, но возле самого уха был едва заметный красноватый след, и что это сказать было сложно, так как для этого потребовалось бы изучить след поближе. «Может, укус насекомого? — подумал Ванцзи. — Или ногтем расчесал…» В любом случае, на этой светлой коже даже легчайшее касание пальцев способно было оставить свой след, и уж от ситуации зависело, будет ли это нежнейшего оттенка пурпур от бережного, но настойчивого поглаживания, что четко даст понять скрытое в движении намерение, или же синева, которую порой оставляет несдержанная грубая ласка в порыве бесконтрольной страсти. Всего на мгновение потерявшись в своих мыслях Ванцзи не заметил, как его пальцы сильнее требуемого надавили у самого начала ягодиц мужчины и тот слегка вздрогнул, так как подушечка большого пальца надавила на копчик. Эта дрожь показалась Вэй Ину странной, вызвавшей странное стыдливое чувство, какое в принципе и должно присутствовать, так как он был обнажен, но впервые он ощутил в своей обнаженности ту стыдливую беззащитность, обычно присущую еще не погубленному страстями юному сердцу, что стыдится своей наготы, так как наивно верит, что нагота тела так же открывает и наготу души. «Глупости, — мысленно следя за движениями ладоней мужчины, подумал Вэй Ин. — Душа это единственное, что можно раздеть даже не касаясь, или же соблазнить снять защитные покровы по своей воле, и порой сделать так, чтобы ты этого даже не заметил. Не заметил, что уже открыл…» Распахнутые врата души, а за ними беспроглядный слой холодной мглы, а за ним еще один, и еще… Теплые пальцы мужчины продолжали растирать его кожу, на плечах давление было немного большим, на спине более ласковым, скользящим, а на ногах почти беспощадным. Вэй Ин взвыл, когда Лань Ванцзи, согнув его ногу в колене, надавил на икру, прощупывая, нет ли внутри комочков. А они были, и пытаясь их растереть мужчина слышал приглушенное мычание. Вэй Ин терпел, но молчал. Честно сказать, Лань Ванцзи ждал, что этот мужчина начнет жаловаться, ибо ему страх как хотелось сразу же напомнить о его собственной просьбе как можно тщательней размять ноги и ступни, а также плечи. «Доктор, нельзя ли полегче?» «Но это лишь удлинит ваши страдания…» Почему Ванцзи подумал об этом именно так он не знал, но оставив ноги мужчины в покое, его пальцы от местечка под коленями начали медленно скользить верх, к ягодицам. Затем Вэй Ин почувствовал, как тонкой струйкой на них начали лить масло. Он выдохнул, скрыв звук сорвавшейся с его губ теплой волны воздуха, и глаза его блаженно закрылись. Чем дольше двигались на нем эти руки, тем быстрее его сознание уступало место чувственности тела, что уже было слегка разгоряченным, очень расслабленным. Он почти впадал в сон, так ловко эти уже ставшими скользящими движения словно уносили его куда-то за пределы мыслительного процесса, осознанности, сосредоточенности. Щеки Вэй Ина порозовели, губы его приоткрылись. В этот момент Лань Ванцзи, обняв ладонями его плечи, скользнул руками ниже и помог ему сменить положение… Оказавшись на спине всё самое бесстыдное и вместе с тем чувствительное оказалось в поле обозрения мужчины. Тело Вэй Усяня было красивым не только со спины, но еще и спереди, и хотя грудная клетка оказалась несколько худее, чем Лань Чжань ожидал, однако плоский, с достаточно симметричными рельефными линиями живот и мягкая полнота бедер обещали довольно многое. Как и требуя. Вэй Усянь смотрел на Лань Ванцзи глубоким, несколько расплывчатым взглядом, пока скользкие от масла пальцы ласкали его грудь, в меру вдавливаясь в нежную кожу, обходя или же намеренно дразня отсутствием внимания потемневшие ареолы затвердевших сосков. Мужчина легонько застонал, когда переместившись на живот ладони сперва поглаживали, а затем пальцы начали кружить вокруг пупка. Если точнее, то только средний палец, который два или три раза «поскользнулся» и нырнул в ямочку пупка, от чего живот Вэй Усяня тут же поджимался и начинал дрожать. Его взгляд стал еще более слабым, и словно в попытке спрятаться он повернул голову вправо, где разметавшись на кушетке лежала черная волна его мягких волос. Он вжался в неё правой стороной своего лица и уже было инстинктивно сделал попытку полностью повернуться на бок, когда его легонько и так ненавязчиво удержали от подобного порыва, что Вэй Ин тут же распахнул глаза, задержав их глубокий, слегка испуганный взгляд на Лань Ванцзи. Ему трудно было поверить, что мужские руки способны так бережно не то что прикасаться к телу, а удержать порыв так, что ты по своему желанию поддаешься воле державшей тебя руки и покорно падаешь назад. — Простите… — он моргнул несколько раз, словно сгоняя с глаз влажную пелену. — Это… привычка. Он не стал говорить, что за привычка, но взгляд его стал таить в себе такую мольбу, в которой читалось опасение, что из-за его реакции все может закончиться, и одновременно надежда, чтобы всё продолжалось. У Лань Ванцзи взгляд был твердым и непроницаемым, в нем невозможно было прочитать и намека на возможный ход его мыслей. Он смотрел холодно и твердо, и непонятно было, гневно или даже пренебрежительно. Веки Вэй Усяня дрогнули, когда пальцы, отнявшись от его тела, скользнули в его волосы, в место возле самого ушка. Так как он привстал на локтях, когда заговорил, то сейчас, когда он понял, что большой палец мужчины слегка поглаживает его по коже головы, он задрожал сильнее, взгляд его наполнился влагой, которая в этом теплом ненавязчивом свете переливалась и сияла подобно драгоценному камню. Лань Ванцзи и сам не понял, почему это сделал. Тем более, что его пальцы были в масле, но увидев такой взгляд, что-то в его груди сжалось, а к горлу подступил неприятный комок. Его сердце встрепенулось, словно услышало эхо чужой боли, и почти физически ощутив её он почувствовал желание прижать этого мужчину к своей груди, прижать сильно и обнять, чтобы тот явственно ощутил присутствие чужого тепла и чужой силы на своём дрожащем теле. Мягко поглаживая его он медленно склонился к его лицу, погладил другой рукой по щеке, и чем ближе он приближался, тем дальше уходил от него Вэй Усянь, пока не ощутил, как голова столкнулась с кушеткой. Он снова распрямился, полностью лежа, правда ноги ему сложно было держать распрямлёнными, и он согнул левую в колене, немного, просто чтобы ступней ощущать твердую почву. Лицо Лань Ванцзи склонилось над его грудной клеткой. Кожей Вэй Ин ощутил тепло исходящее от губ мужчины, и там, где оно оставляло свой бесплотный след скользила ладонь, уходя пальцами вниз. Это была своеобразная дорожка, будто кончики пальцев собирали то тепло, что оставляли губы, хотя и не прикасались к коже. Но вот пальцы уже прошли границу тазовых косточек, вот коснулись места на коже, что всего ничего отделяло эту руку от налившегося кровью органа, что был еще мягким, но постепенно наливался силой. Губы Ванцзи коснулись его бедер, а ладонь плавно обхватила член, скользнув по нему одним движением. Этого хватило, чтобы судорожно вдохнуть в себя воздух и инстинктивно выгнуть поясницу. Глаза Вэй Усяня были закрыты, плотно сомкнутые веки давили на глазное яблоко, разбавляя тьму темно-синим искристым сиянием. Подушечка большого пальца сделала полукруг на приободрившейся головке, и ноги Вэй Ина раздвинулись чуть шире. Он не открывал глаза, предпочтя потеряться в многообразии чувственного наслаждения, которое сосредоточило себя внизу его живота, но так же напряженно покалывало в затвердевших сосках, которые он порывался погладить так, как гладят грудь женщины — обхватив её ладонями и сжать, затем разжать, снова сжать. Ему не нравилось, когда соски сжимали подушечками пальцев, больше ему нравилось, когда их помещали между указательным и средним пальцем и в таком положении теребили, потому что если грудь сжать в ладони, то обхватив так соски можно было стимулировать и их, и саму грудь. Просто сжать их пальцами часто причиняло боль, и так зачастую поступали те, кому свойственно было грубо и требовательно добиваться отзывчивости своим движениям… Вэй Ин чувствовал слабые, но такие нежные поцелуи на своих бедрах, пока умело двигаясь горячая скользкая ладонь приносила ему наслаждение, которое выдало себя как в твердости, так и во влажности, ведь непривычно быстро скользкая струйка выскочила из дырочки на головке, и Вэй Ин почувствовал её, так как её температура ощутимо отличалась от температуры его кожи. Внизу у него совсем не было волос, они всегда подлежали удалению, а цвет кожи выравнивался довольно дорогими процедурами; поэтому он и почувствовал эту струйку, она выскользнула ему прямо на кожу, так как член в это время был прижат к животу. Лань Ванцзи не почувствовал, но увидел её, так как она слегка поблескивала на коже, и подхватив её пальцами он продолжил ласкать член, нежным вдавливанием подушечек пальцев на другой руке лаская яички, и это движение как бы было волной: скользило вниз и снова поднималось вверх, словно он дразнил их, и они правда напряглись, раздразнённые этими цветистыми движениями. Не столько незаметно, сколько ловко средний палец скользнул еще ниже, подушечка большого пальца так и осталась прижата выше, но вот средний палец начал поглаживать подрагивающее отверстие, которое непроизвольно сжималось. Стоило пальцу всего немного надавить, и отверстие, заволновавшись, сильнее начало втягивать его в себя, но Ванцзи даже не думал о том, чтобы входить: он просто массировал, позволяя колечку мышц чувствовать свое присутствие и слегка сосредоточить чувствительность мужчины именно на этом. Пожалуй, такое откровенное издевательство стало причиной судорожного всхлипа и неловкого движения руки Вэй Усяня, пальцы которой вцепились в кушетку, а поясница выгнулась еще сильнее. Он словно сражался с самим собой, проигрывая истязающему его нервные окончания наслаждению, и чем быстрее становились движения, тем сильнее он стонал. Лицо его покрылось тонкой сеткой пота, влажная капля стекла с виска; губы, раскрасневшись, и став чувственно красными порой попадали в болезненный плен сомкнувшихся на них зубов, но тут же боль исчезала, когда он шире раскрывал губы. Лань Ванцзи заметил, что ему это нравится, в моменты сильного напряжения как можно шире открывать рот, и скорее догадавшись, нежели, как это часто бывает, по опыту бы понял, почему он это делает и что именно могло его приучить к подобному. Знать о роде его деятельности было для него не важнее, чем количество выпавших поутру осадков, однако он был уверен, что у этого мужчины была более чем насыщенная интимная жизнь, в которой было место и для групповой близости. В очередной раз опасно близко подойдя к своему пределу, Вэй Усянь, глаза которого оставались закрытыми, нащупал обеими ладонями сжимающую его член руку и сомкнув на ней свои ладони начал двигать так, как хотел — быстро и как можно крепче сжав, настолько, что это, возможно, даже принесло чуточку боли. Но именно это ощущение боли вырвало из его горла сорванный, полнившийся страстным стоном крик, когда он кончил, когда удовольствие словно стрела пронзило его. Этой стрелой было семя, что выстрелило через узкую дырочку, а так как он сжал член слишком сильно, то боль, смешавшись с наслаждением, удвоила его экстаз, принеся ни с чем не сравнимое чувство опустошения и наполненности одновременно. Подобно плотным глыбам льда он размягчался, стекая душой с границ своей плоти, впадая в глубокое, скрытые в недрах собственного существа море, мечтая, чтобы оно унесло его прочь пенной волной и прибило туда, где его будет ждать любящее сердце, изнывающее от тоски по нему… Он даже не понял, что потерял сознание. Ему показалось, что он просто закрыл глаза и сразу же открыл их, но, как оказалось, потерял он себя на добрых пятнадцать минут, и по безмятежному виду его лица Лань Ванцзи понял, что тот короткий сон, в который он впал, принес ему покой. Это мужчину успокоило. Он все еще не мог забыть тот молящий, со смесью страха взгляд, который словно умолял его о чем-то, взывая к тому, что могло ответить лишь идя из глубин самой души… Очнувшись, Вэй Ин обнаружил себя лежащим на всё той же кушетке, правда под головой была подушка, а тело заботливо укрыто тонким одеялом пурпурного цвета. Он хотел было привстать, когда второе наблюдение взволновало его так, что он мигом отбросил все попытки встать: его тело было вытерто от пота, влаги и масла. Откинувшись на подушку он с несколько секунд прислушивался к внутренним ощущениям своего тела, но то было спокойным и расслабленным, в мышцах не было и намека на боль, даже в ногах, а ведь они болели сильнее всего. — Вы очнулись? — стоя у той самой тумбочки, на которой покоились отбивающие ритм часы, за которыми ранее следил немигающий взор Вэй Усяня, Лань Ванцзи повернулся к нему. — Ничего не болит? — Почему я укрыт? — только и спросил Вэй Усянь, наблюдая за отсутствием каких-либо перемен в эмоциях этого лица. — Вы уснули. — И всё? — он имел в виду не создал ли он доктору проблем, например, лягаясь или брыкаясь во сне, или замочив его подушку стекающими слюнями, но Ванцзи понял его слова по-своему. — Когда люди засыпают, им нужно тепло, — спокойно сказал он. — Разве вы не укрываетесь на ночь? Вэй Усянь, поняв, что на один вопрос они дали разный ответ, улыбнулся. — Укрываюсь, — с теплотой в голосе ответил он. — Просто это первый раз, чтобы это делал кто-то помимо меня. Брови Ванцзи слегка поднялись, чего он, мягко скажем, не ожидал. Это было достаточно импульсивно и резко, он даже не почувствовал порыв взметнуть их вверх, как они сами поднялись. Это его… озадачило. Он не привык реагировать импульсивно, а если бы не был столь немногословен, то скорее всего открыл бы рот с ненужными вопросами. Но он сам по себе был молчалив и не в его привычке было интересоваться делами других. Почему его и удивила собственная реакция. Вэй Усянь, видя, как в глазах доктора скользнуло какое-то замешательство, почему-то пришел в восторг, словно на этом лице играло не отсутствие эмоций как таковых, а самое яркое их проявление. Он перевернулся на живот, спрятав половину лица в мягкой обивке подушки, и стал тихонько поглядывать на мужчину, просунув под неё руки. — Вы с каждым клиентом делаете такое? — Делаю что? Веки Вэй Ина слегка опустились. — Любовь, — тихо, практически с придыханием ответил он. Лань Ванцзи устремил на него свой по-прежнему холодный взгляд, не зная, что столкнувшись с взглядом другим, более горячим, его собственный будто бы начал таять, и это, как ни странно, проявило себя в том, что пальцы мужчины дрогнули, чем выдали свое возможное сопротивление тому теплу, что излучали глаза Вэй Ина. — Я не считаю выполнение обязанностей любовью, — сухо ответил Лань Чжань. — В конце концов именно этого я не могу дать, если я правильно понял, о чем вы. Сладкая истома, до этого разливающаяся в груди Вэй Усяня, столкнувшись с таким прямым ответом замерла как не сумевшая подняться ввысь птица; птица, крылья которой, как ей показалось, распахнулись, но тут же были сжаты чьей-то неумолимой рукой. И она вновь не смогла взлететь в сияющую высь небесно-голубого неба, туда, где солнечные лучи щедро источали блаженное тепло, способные согреть даже самое холодное сердце… Его ответ оборвал ту хрупкую нить надежды в сердце Вэй Усяня, однако на что именно обратила свой взор эта надежда он так и не понял. Возможно из-за движений… или из-за той невинной, настолько хрупкой ласки, когда Лань Ванцзи коснулся его волос, что для кого-то дело привычное, а для Вэй Усяня, чьи глаза были полны мольбы и страха, это казалось чем-то невозможным, поскольку впервые к нему нежно прикоснулись именно тогда, когда он больше всего в этом нуждался. И в этой нежности было тепло, которое нельзя было сравнить ни с лучами солнца, ни с обдувающим тебя в весенний день теплым ветерком. Это было тепло руки, руки мужчины, и она касалась так нежно, так… понимающе. Крылья вздрогнули, хватка на них разжалась. Несмотря на слова Лань Ванцзи, Вэй Усянь, смотря ему прямо в глаза, не нашел там того холода, которым были пропитаны его слова. Острый порыв воззвать к тому, что ранее отвечало ему движениями этих прекрасных рук наполнил его так стремительно, как чаша наполняется вином. — А-а, понимаю, — медленно и очень ласково сказал Вэй Усянь. — Вы даете людям почувствовать себя, а не свою любовь. Как бы выразиться точнее… вы касаетесь их, но чувствуют они лишь наслаждение, которые вы извлекаете из их тел. Если бы вы дали им свою любовь, они бы чувствовали не только собственное удовольствие, но и то, как хорошо вам. Это, наверное, и есть любовь, чувствовать как страсть и нежность двух отзываются исключительно друг на друга. Лань Ванцзи не ожидал столь проникновенных слов, во всяком случае не с таким проникновенным взглядом, что обжег его не касаясь, и обжег изнутри, горячим пламенным языком лизнув сердце, оставив на нем ожог, который по иронии судьбы могло залечить только еще одно такое касание. Этот ожог снял ледяную корку с его сердца, обнажив чувствительную плоть, и она задрожала в неясности собственных ощущений. Это неясность не могла себя осознать, а потому нуждалась в том самом пламени, что подсказало бы ей, что с ней происходит. Заметив, что взгляд мужчины буквально пригвоздился к его глазам, Вэй Усянь испытал чувство сравнимое лишь с абсолютной эйфорией. — Я очарован вами, — медленным полушепотом сказал он. — Вашим лицом, вашим голосом, движением ваших рук, даже запахом, в котором нет примеси парфюмерного искусства. Это просто вытяжка из одного единственного цветка, но почему-то кажется, словно в этом запахе примешано что-то такое, что побуждает человека высказать свои истинные чувства…

***

То, что с этим клиентом могут возникнуть трудности, Лань Ванцзи понял сразу. Он вел частную практику, и, можно сказать, реклама его была довольно скромной, основное течение клиентов обеспечивалось хорошими отзывами в, так скажем, личных кругах. Он был действительно прекрасным специалистом, и, пожалуй, мог бы достигнуть большего, чем оказывать услуги в маленьком массажном кабинете. У Ванцзи были очень тонкие чувствительные пальцы, и обычно такие пальцы принадлежали человеку музыкального искусства, так как идеально подходили для того, чтобы соприкасаться с издающим звуки инструментом. Но Лань Ванцзи музыкантом не стал, и даже никогда не помышлял о таком. Ему просто некогда было, учитывая даже не столько род его деятельности, сколько уже прошедший путь к нему, и что это был за путь он вспоминать не хотел. Что же касается того, чем он занимался, то учитывая «особую» специфику предоставляемых им услуг, Лань Ванцзи обезопасил себя от возможных последствий множеством правил, о которых всегда упоминал, а в случае отказа их соблюдать просто отказывался принимать человека. И ему было все равно, какие деньги ему предлагали, он был непреклонен. Но некоторых это лишь подстегивало активней добиваться столь неприступной крепости. Женщины буквально падали на колени и обнимали его ноги, умоляя любить их. Но Ванцзи был неумолим и всегда отказывал, напоминая, что изначально предупреждал, что такого ни за что не будет. Но отчаянные, изголодавшиеся по мужчине женщины не отступали и просили хотя бы позволить удовлетворить ему его мужское естество, хотя бы так почувствовать его, доставить доктору удовольствие. Будьте уверены, даже от такого взаимодействия они бы получили львиную долю того удовольствия, которого так желали, ведь им нужно было именно мужское тело, которое со всей страстью могло бы отзываться на их ласки, и возбужденные, доведенные своим одиночеством до полнейшего отчаяния они шептали Лань Ванцзи слова любви, молили его о снисхождении, не чувствуя стыда или смущения от того, что валяются у его ног. Они этого даже хотели, они надеялись распалить его желание своей беспомощностью, своей покорностью, своей мольбой. Этот мужчина, который прикасаясь к их телу лишь одним своим движением пробуждал в нем то, что за многие годы брака не сумели их мужья, что даже любовники не могли насытить, вызывало у них восторг, ошеломление, восхищение. Лань Ванцзи давал им почувствовать прежде всего себя, такими, какими эти женщины были, пылкими и всегда раскрытыми для ласк, которым им не давали, и чувств, которые притупились, а энергия подобно застоявшейся крови уже омертвела, скопившись и затвердев. А он плавил её, он вновь гнал её по венам, он направлял её в нужное русло, а потом, когда она, горячая и бурлящая от собственного жара скапливалась так, что просто уже некуда было её деть… следовал взрыв ощущений, что поглощал их, подчинял, приводил в восторг. Никто никогда не давал им почувствовать свое тело так, как этот мужчина, и они мечтали броситься ему в объятия дабы ощутить, как он может любить их своим телом. В своей порой выходившей за грани разумного жажде они даже называли его своим «ребеночком», шепча ему о том, как хотели бы ощутить его тело внутри, вновь выносить, как это делает мать, и трепетно прижимать к своей груди. Такие речи чаще всего источало глубокое чувство одиночества этих женщин, и Ванцзи понимал, как на самом деле сильна их жажда любить и что этого им, увы, не позволяют ни обстоятельства, ни люди, которые рядом с ними. Мужья ими пренебрегают, собственные дети не находят интересными, а любовники лишь жаждут их богатства. И совершенно случайно, как и многое в жизни, они находили этого мужчину и страстно влюблялись в него, потому что он не внушал, а пробуждал в них то томящее чувство запертое внутри плоти, внутри разума, внутри сердца. Лань Чжань им ничего не обещал, не отвечал на признания. Он просто раскрывал им их собственное тело, давая ощутить то сокровенное, что оно могло им предложить. Женское «тело» было сложнее, нежели у мужчин, это практически вторая нервная система организма; это размером с кулак нутро, пронизанное и обхваченное нервными узлами, подобно корневой системе сплетенное и расползающееся, затягивающее в себя и требовательно сжимающее… А он знал, как глубоко войти пальцами, где нужно надавить, где погладить, а где немножко подразнить, чтобы с особой настойчивостью прильнуть сильнее. И он не испытывал отвращения, как, впрочем, и желания. Он казался холодным, но его пальцы всегда были горячими, горячее того нутра, в которое они проникали… Бывали, конечно, и обычные искатели дивных приключений, но у Ванцзи глаз был хорошо наметан, и он порой довольно жестко отсеивал ненужную клиентуру, какие бы деньги они не предлагали. Что касается «этого» вида обслуживания, то далеко не всех он на такое брал. Он чувствовал людей, их намерения, страх, похоть. Поэтому оставил за собой право выбирать, и это было очень разумным решением, учитывая, что порой неверный выбор мог привести к ненужным негативным последствиям, в том числе и угрозе его собственному покою. Но этот человек заставил его сомневаться. Когда он только пришел от него уже исходила глубокая печальная аура страдания, но вместе с тем было что-то еще, что-то похожее на едва различимый во тьме огонек, который либо как призрачное пламя, блуждает тусклым сиянием во тьме, и человек, погнавшись к нему, думая, что это вдали горит огонь будет гнаться за ним бесконечно, но так и не коснется его; или же это и правда могло быть настоящее, но очень далеко находящееся пламя, но идя к нему однажды выйдешь к его источнику, что либо согреет, либо опалит, оставив на тебе ожоги. И Лань Чжань не знал, оказывать ли ему такую услугу или нет, потому что никак не мог рассмотреть этот забредший к нему «огонек», и соответственно разобраться в характере этого человека. Он всегда считал себя зорким на такие вещи, и едва ли не впервые столкнулся с кем-то, кто не был для него прозрачен. — Вы рано, — сказал Ванцзи, когда в звонок позвонили, и он открыл дверь. Вэй Усянь, неловко улыбнувшись, постучал ботинками, чтобы стряхнуть с них снег и вошел внутрь. — Я, на самом деле, ждал внизу некоторое время, — снимая пуховик с очень красивым пышным мехом на капюшоне, сказал он. — Если пришли раньше, почему не позвонили мне? — спросил Ванцзи. — У меня как раз отменили сеанс перед вами. — Так я мог прийти раньше? — раздевшись и разувшись, Вэй Усянь, заложив руки за спину, неловко топтался в коридоре. И он так же неловко улыбнулся, отводя глаза. — Я… боялся бы позвонить, вдруг отнял бы ваше время? Оно ведь было не моим… — Рабочее время — да, — согласился Ванцзи. — Но ведь есть и человеческий фактор, который порой не проигнорируешь. — Но уж явно не тогда, когда это касается прямых рабочих обязанностей, — как-то холодно ответил Вэй Ин и пошел за мужчиной внутрь. — К тому же меня бы очень опечалило, если бы кто-то влез своим присутствием в то время, что выделено для меня, и отнял бы ваше внимание на себя. Потому и не позвонил. — Надо же, — только и сказал Ванцзи, открыв шкафчик в котором ровными рядами стояли масла. — Так уважаете чувства других? — Я уже давно привык к тому, что поступаю с людьми так, как хотел бы, чтобы они со мной поступили, или не поступили, — приглушенно сказал он. — Но что касается самих людей, то подобную честь от них я видимо не заслужил. Или не оказался её достоин. Вэй Усянь сел на низкий мягкий стульчик и слегка согнувшись в спине прижал костяшки пальцев к губам, опираясь локтем на ногу. Его глаза с каким-то мягким наслаждением смотрели на знакомый интерьер этой маленькой комнаты, её приглушенное медовое освещение, высокие бумажные светильники цвета песка, шкафы из темного дерева со стеклянными дверцами. Совсем не такие, как в кабинете врача, а очень утонченные, лишенные холода, так как не были белого цвета. Белой была только ткань, которой укрывали кушетку, и полотенца. Вэй Усянь бросил взгляд в окно, видя, как вовсю свирепствует за ним вьюга, как большие снежные хлопья кружат в свете фонарей. Они косили, не падали прямо, потому что дул довольно сильный ветер, что за ночь явно похоронит в себе не одну оставленную снаружи машину. На подоконнике стояли цветы, орхидеи и сухоцвет в тонких вазочках. Вэй Усянь недолго на них смотрел, потому что Лань Ванцзи зашторил окно и внешний мир скрылся за тяжелым пологом темной ткани. На самом деле правил было не так уж много, и их проще было назвать острыми ограничениями, нежели точечными рекомендациями. Из них выходило, что: ●  Доктор предоставляет не сексуальные, а терапевтические/психологические услуги; ●  Любое посягательство на личную жизнь доктора возбраняется; ●  Прием наркотиков/алкоголя/психоделиков непосредственно до или во время сеанса запрещается; ●  Если доктор сказал «нет» — не настаивать; ●  Доктор имеет право обратиться в органы правопорядка, если потребуется; ●  Подпись клиента под выбранными услугами исключает его возможность использовать исполнение этих самых услуг в качестве шантажа. И вот последний пункт был очень интересен. Учитывая, какое прекрасное время нынче на земле, и как нелегко в нем живется мужчинам, особенно затянутым в абьюзивные отношения, подобную медицинскую «практику» запросто можно было использовать в чьих-то корыстных целях. Когда Вэй Усянь ознакомился с этими правилами, первым, о чем он подумал было, что этот мужчина наверняка столкнулся с рядом сложностей, которые, собственно, и послужили дополнениями к первоначальному списку этих правил. Возможно изначально он был меньше, но явно дополнился. Это печалило, учитывая, как приятен и профессионален был этот человек. — Вы мне не расскажете, как вас называют родные? — когда Вэй Ин лег на кушетку, и Ванцзи прикрыл его ягодицы полотенцем, то обратил внимание каким плотным водопадом спадают длинные и красивые волосы парня. Это мешало работе, и Лань Ванцзи пришлось уделить внимание этим длинными прядям, заматывая их в пучок. — У меня из родных только брат, — прежде показав ему два пузырька, на что Вэй Ин кивнул в сторону определенного, ответил Ванцзи. — Но видимся мы редко, да и созваниваемся нечасто. Так что, можно сказать, у меня нет родных, которые звали бы меня домашним именем. — Тогда как вас называли, когда вы были вместе? — чувствуя, как пальцы мужчины скользнули по его плечам, Вэй Ин сжал веки, мысленно следя за его движениями. «Какое это имеет дело к тому, что я сейчас делаю?» — очень хотелось сказать Ванцзи, но по какой-то причине он не стал давать выход своему порой болезненно жалящему людей холоду, и сдержался. Сосредоточившись на теле этого человека, его пальцы изучающе скользили по мышцам спины, надавливали и разминали. Ванцзи сразу почувствовал еще более обострившееся напряжение, и хотя в прошлый раз они виделись чуть больше, чем неделю назад, но кажется за это время мужчина очень сильно напрягал спину и поясницу. Это показалось Ванцзи странным, потому что Вэй Ин не был похож ни на офисного планктона, ни на какого-то другого рабочего. У него были очень ухоженные руки, нежные, с розоватыми ногтями, на ладонях не было и следа мозолей. Где же он так должен был напрягаться, чтобы его спина, должно быть, часто была в неподвижном положении, а поясницу, кажется, вообще несколько раз защемило, потому что когда Ванцзи пробно слегка усилил давление на ней, Вэй Усянь не сдержался и низко выдохнул через сжатые зубы. — Так как вас все-таки звали домашние?.. — с мутным блеском в глазах, должно быть все еще переживая боль, тихо, но сдержанно спросил Вэй Усянь. — Скажите, как оно звучало? — Ваша поясница меня немного волнует, — игнорируя его вопрос, сказал Лань Ванцзи. — Вы недавно получали травму, или, быть может, слишком интенсивно занимались спортом? При долгой неподвижности или изменении положения тела боль в позвоночнике усиливается, но так как все органы в брюшной полости расположены очень близко, симптомы часто смешиваются, и боль, особенно ноющая и долгая, может опоясывать всё тело на уровне талии и копчика. В прошлый раз я не заметил такой отдачи, и сегодня вам следовало меня предупредить, раз уж вы записались на расслабляющий массаж. — Господин… — неподвижно лежа и уставившись в одну точку, Вэй Ин начал тяжело и глубоко дышать, лоб его покрылся легкой испариной. — Вы… Лань Чжань понял, что что-то не так и обошел кушетку, присел возле лица мужчины и внимательно на него посмотрел. — Вам, кажется, не очень хорошо, — внимательно всматриваясь в то, как расширяются и сужаются зрачки в его глазах, слегка прищурился Лань Ванцзи. — Вы заболели? Или пьяны? Нет, не может быть, от вас совсем не пахнет. Он был готов к подобным поворотам, когда например люди приходили к нему накачанными экстази или успокоительными, алкоголем или даже травкой. Их выдавала излишняя возбудимость и радостность, но смотря на Вэй Усяня складывалось ощущение, будто он близок к тому, чтобы начать задыхаться. Видно было, как его тело начинает потеть от волнения, кожа уже слегка отсвечивала, так как стала влажной. В медовом освещении светильников она казалась почти перламутровой и отсвечивала почти так же. — Вам нужно к другому врачу, — когда Ванцзи положил ладонь на его лоб, он никак не ожидал, что мужчина, наконец-то подняв на него глаза, вдруг… расплачется, причем в абсолютном молчании. Его слегка потряхивало, слезы лились крупными прозрачными дорожками. На лице Ванцзи пробилось откровенное удивление. — Вы слышите меня? Вам нужен другой врач. — Как тебя звали домашние? — почти неслышно прошептал Вэй Усянь. Блеск в его глазах задрожал сильнее. — Как это звучало, я хочу знать! Он вдруг зашевелился и отчаянно схватился ладонями за запястья Лань Ванцзи. Тот понимал, что легко может освободиться от этой хватки, уж больно слабой она была, но в ней было столько откровенного и даже сказать отчаянного намерения, что он вдруг не решился эти руки от себя отрывать. Вэй Усянь схватился за него как за опору, что не даст ему упасть в пропасть, и что в данный момент было этой пропастью Лань Ванцзи совершенно не знал. Только видел плачущего и трясущегося мужчину, чьи губы раскраснелись, а лицо наоборот, лишь побледнело больше. Его темные глаза сверкали от скопившейся в них влаги и были похожи на большие черные жемчужины... Пучок, сдерживающий его волосы, рассыпался как песочный замок, вот только рассыпался он тяжелыми волнами, что под собственным весом больше были похожи на черные струны гуциня. Вэй Усянь сидел на кушетке, крепко сжимая пальцы на запястьях Лань Ванцзи, и дрожал всем телом. — Лань Чжань, — тихо сказал Ванцзи, и до этого смотря на него отвёл глаза. — Так звал меня брат, когда мы еще жили под одной крышей. Он называл меня Лань Чжань. Болезненно сжав губы и тяжело выдохнув, Вэй Ин чуть склонил голову, хватка его пальцев ослабла. Но не успело пройти и нескольких секунд, как его ладони вновь пришли в движение, обхватив лицо мужчины, и с болезненной нежностью, которая послала в тело Лань Ванцзи острую дрожь он поцеловал его, прижавшись к его губам своими. Глаза Вэй Усяня были плотно закрыты, он почти задыхался, но его горячие соленые губы прильнули в таком трепете и дрожи, что холодному сердцу Ванцзи от этого почему-то стало больно. Он попытался его отстранить, но Вэй Ин привстал на колени, полотенце полностью спало с него, и он, обнаженный, подался вперед. Если бы Ванцзи его не придержал, он бы точно свалился. Что самое странное, он не почувствовал возбуждение Вэй Усяня, внизу его просто не было, но целовал он с такой настойчивостью, словно его собственная жизнь вот-вот должна была оборваться, и он спешил надышаться её присутствием вволю. В итоге не придумав ни оправданий, ни причин, Лань Ванцзи лихорадочно прижался к нему и сам углубил поцелуй. Он ощутил, как Вэй Усянь обнял его, как сильнее прильнул к нему своим телом, и только тогда ощутив его отдачу начал понемногу возбуждаться. Внутренне он и до этого был возбужден, но только сейчас его тело начало робко преображаться, медленно наливаясь кровью и становясь твердым. Эта робость почему-то показалась Ванцзи такой до странного откровенной, словно это медленное возбуждение нижней части тела говорило о чем-то очень личном, даже сокровенном, будто Вэй Усянь сам захотел возбудиться, будто в иные минуты всё происходило совсем не так. Сейчас Вэй Ин медленно смаковал свои ощущения, позволял жару крови медленно расползаться по венам, медленно обжигать сердце. Неспешно, тихо и нежно — хотя сам уже задыхался от страсти. Он позволил повалить себя на спину, позволил хаотичным поцелуям покрыть свою грудь и робко постанывал каждый раз, когда эти губы обжигали ему чувствительное место. Он ощутил, как между ног словно накалилась расплавленная сталь, когда Лань Чжань коснулся его там своим языком и ртом, и неожиданно издал низкий утробный вой, забросив свои ноги Лань Ванцзи на плечи. Волосы рассыпались на белой ткани, медовый свет играл на вспотевшей коже, в то время как Лань Ванцзи чувствовал, как сокращаются мышцы Вэй Усяня, ведь внутренняя сторона бедер прижималась к его лицу, пока оно было между его ног. И он держал эти бедра, чтобы Вэй Ин не выгибался в пояснице, чтобы не ощутил боль. А потом одной рукой приспустил свои штаны и выпрямился, устраиваясь между ног мужчины и слегка подтянул его к себе, что из-за этого движения спина Вэй Ина слегка проехалась по кушетке, а волосы, словно движение кисти, дивной волной замерли на белой ткани, словно начатая, но не законченная черточка иероглифа «любовь»…

***

Всякий раз, когда имеешь дело с людьми, это оставляет впечатление какой-то роковой пустоты и сливается в какую-то однозначную, ничего нашему представлению не открывающую бесполезность, которая, впрочем, всё же имеет свои физические признаки, так как оставляет внутри чувство не только пустоты: пустота эта будто холодный ночной пустырь, в котором одиночество и боль сливаются в одну цепь, что пережимает горло и не дает свободно дышать. В дыхании суть гармонии, но когда сердце просто сокращается это не делает его присутствие особенным. А вот когда оно заходится в быстроте движений, коим сопутствует радость, волнение, сладкая истома — вот тогда люди и начинают любить это ощущение, чувствовать биение собственного сердца. Вэй Усянь был человеком, которого Лань Ванцзи не мог заключить в какие-то конкретные рамки той или иной характеристики. Этот человек был невидим для него, а то, что было на виду, просто ложь. Он это заметил еще во время их первой встречи, но окончательно осознал лишь тогда, когда они стали едины. Что это было за чувство, эта щемящая душу тоска, когда он увидел его слезы… А ведь на него не действовали ни женские, ни детские слезы, не говоря уже о мужских. Но когда он увидел слезы именно этого мужчины, посмотрел тому в глаза, что-то пробудилось внутри существа Лань Ванцзи, что-то такое, что… среагировало, словно боль этого человека была тем, что могло коснуться его. И оно коснулось, во всех смыслах, и даже в голосе прорезалась эта боль, дав услышать мольбу и шёпот, эйфорию и её угасание. Его тело дрожало под натиском другого, но дрожь эту Ванцзи чувствовал так, словно его собственное тело что-то окутывает, невидимо проникает под кожу и впитывается в кровь. Он никогда не думал, что позволит себе сделать это с клиентом, да еще и на своей территории. Но разум его был опустошен в момент этих слез, этого поцелуя, и он страстно возжелал немедленно наполниться этим человеком. Ванцзи не смог противостоять столь глубинной воле своей неожиданно пробудившейся чувственности, и любил Вэй Усяня очень долго, пока не высохли его слезы… Странно, но откровений после этого не последовало. Как, впрочем, и сделать вид, словно ничего не было. Но Вэй Ин продолжал к нему приходить, правда уже не по записи. После того, что они сделали, Ванцзи сказал ему лишь, что если тот снова захочет прийти, пусть приходит после семи. Они не стали переспрашивать друг друга, что-то уточнять. Но после семи Лань Ванцзи стал открывать дверь только одному человеку. Порой Вэй Усянь был очень страстен и целовал его прямо с порога, а порой мешкал, робко снимая с себя куртку и даже как-то горбясь немножко. Эта позиция вызывала у Ванцзи странные чувства. По ощущениям такое положение тела больше указывало на какой-то страх, беззащитность и полную пассивность в случае нанесения боли. Ему, Вэй Усяню. Лань Ванцзи не мог понять, неужели тот его боится? А иногда Вэй Усянь плакал во время поцелуя, плакал, даже когда его ласкали. Сопереживание Ванцзи до сих пор показывало себя так редко или скрытно, когда он кому-то помогал, но смотреть на эти слезы, когда он был нежен, причиняло ему боль. Но Вэй Усянь очень умолял его не обращать на это внимание, говоря, что он просто вот такой, слишком чувствительный. Но Ванцзи чувствовал, что это такая же ложь, как и первое впечатление о нем. Он ведь сразу понял, что этот человек хоть и молод, но имеет доступ к большим деньгам, потому что не только его тело было прекрасно ухожено: богатой была его одежда, обувь, несколько тонких колец на пальцах, что обхватывали разные фаланги, кулон из белого золота с россыпью багровых камней. Уж не рубины ли это были? Ну не цитрины это точно. Однако Ванцзи очень скоро понял, что эти деньги, обеспечивающие Вэй Усяню всё то, что он имел, были далеко не родительской благодатью. Однажды после того, как Вэй Ин ушел, Лань Ванцзи выглянул в окно. Он и раньше подметил, что когда Вэй Усянь приходит к нему, его явно привозит машина, потому что перед тем, как уйти, он сперва звонит кому-то и говорит одно короткое слово «всё», после чего посматривает в окно, выжидая свой транспорт. И вот Ванцзи смотрит, как Вэй Усянь спускается, как неожиданно тяжелеет его шаг и меняется выражение лица. Хоть и издали, но всё же он смог его рассмотреть, это лицо: из робкого и нежного оно становилось бледным и напряженным, или пассивно-отталкивающим. Дверцу машины всегда открывал человек в темном костюме, и каждый раз Вэй Усянь зло хлопал того по руке, словно не мог стерпеть, чтобы ему открывали дверь. Однажды он даже кричал, ругаясь с этим человеком. Вэй Усянь, по всей видимости не хотел, чтобы его везли, настаивал, чтобы пустили за руль. Ему отказали, и он, явно потеряв контроль и излишне разгневавшись ударил носком ботинка колесо машины и, круто развернувшись, пошел по улице. Гнаться за ним не стали, просто сели в машину, которая медленно ехала следом. Всё это, как и столь красноречивые перемены в его настроении, часто напряжённое тело и слезы дали Ванцзи понять одну вещь. Скорее всего Вэй Усянь чей-то любовник, должно быть кого-то богатого и влиятельного. В том, что он не был просто дорогой шлюхой, Лань Ванцзи был уверен: он видел людей ведущих такую жизнь, чувствовал то, что она в их душе и разуме оставляла. Как бы человек не был бы уверен в себе, как бы не убеждал себя, что всё хорошо, просто отлично, что всё идет как надо, а такая жизнь одинаково забирает кое-что, что уже не дает свободно дышать, так как отнимает больше, чем дает. У Вэй Усяня оно тоже было отнято, вот только Ванцзи сомневался, что именно таким способом. Ощущения от соприкосновения с этим человеком говорили ему, словно росток, пробившийся на свободе, отняли от этой самой свободы, что могла дать ему вволю и по своему желанию укрепляться и расти, и посадили в золотой горшок, постоянно контролируя и шлифуя. Вот как Ванцзи его чувствовал, почему ему и был понятен гнев Вэй Ина и его слезы. Эта нестабильность была реакцией его чувств… которые нашли выход в объятиях мужчины, у которого Вэй Усянь со слезами на глазах допрашивался как же его зовут домашние, словно хотел соприкоснуться с частичкой того мира, который бы сделал его ближе к этому мужчине… и эта близость была бы с особой связью, которую имеют переплетённые корни даже тех деревьев, что друг от друга разделяют десятки ли, сотни и тысячи человеческих шагов. Провожая взглядом удаляющуюся спину Вэй Усяня, Лань Ванцзи с обычным для себя каменным выражением лица смотрел тому вслед. Комната пропиталась запахом ранее сплетенных тел, и запах лавандового масла, накладываясь на этот аромат, чарующе нежно и одновременно дерзко усложнял его, умножая его влияние. Полумрак, созданный лишь одной зажженной лампой бросал на лицо Ванцзи тени, делающие его как будто старше, даже сказать строже. Постель еще хранила то неразрывное тепло, когда кожа примыкала к другой коже, пропитываясь влагой и дрожью, отзываясь на неё сладким трепетом. Ванцзи лег на скомканные простыни и вжался в них лицом. Он чувствовал запах, он чувствовал тепло. Его дыхание смолкло, когда поддавшись чувствам он коснулся себя. Вэй Усянь… тепло его тела впиталось в эти простыни, эхо голоса казалось невидимой тонкой нитью, все еще звеня в воздухе. И одиночество, что выжимало из него слезы, переплетаясь с наслаждением принуждало его полностью раскрыться и быть честным в своих реакциях. Они были очень откровенными и невероятно родными. Да, родными, как может быть родным то, что никогда не оторвешь от сердца.

***

Как это было странно наблюдать за тем, как он курит. Его губы так легко обхватывали фильтр, когда он должен был сделать затяжку, и совсем не видно было, чтобы они хоть капельку сжимались. «Ну нет же, упадет», — думал Вэй Усянь, но кончик сигареты становился чуть ярче, и тлеющий уголек пламени медленно полз вверх, так медленно сжигал бумагу и табак, ползя все выше, как раскаленный язык, оставляющий после себя краснеющую дорожку на нежно-молочной коже. Вэй Усянь не мог отделаться от ощущения, что видит не то, как губы держат сигарету, а как они держат нечто более постыдное. Губы обхватывают дымную палочку, и огонек внутри неё начинает разгораться ярче… Мучительно медленно, как показалось Вэй Ину, делал затяжку Лань Ванцзи и наконец-то выдохнул дым. Сизоватое облако спрятало его губы, окружило щеки, белесыми струйками поднимаясь вверх. Выдыхал он тоже медленно, совсем не обращая внимания на то, что дым обтекал его лицо. Вэй Ин сглотнул, совсем забыв о том, что должен хоть как-то скрыть свой пожирающий эту сцену взгляд, ведь для него то, что сейчас делал этот мужчина, было не процессом курения. В голове Вэй Усяня это отразилось совершенно иначе. Губы, что обхватывают длинное и твердое, белесые струйки, скользящие по его лицу… прямо как дым сейчас. — Как удачно, что балкон выходит на внутреннюю сторону, — не преминул заметить Лань Ванцзи, когда после настойчивой просьбы не выходить за ним на балкон Вэй Усянь просто молча стоял рядом с ним и ждал, пока тот откроет дверь. — Почему? — спросил Вэй Ин. — Тех, кто ждет вас внизу, явно бы не обрадовало это зрелище, — хмыкнул Лань Чжань. — И в своих догадках они были бы правы. В конце концов курят обычно после некоторых дел, не правда ли? Снег медленно падал большими хлопьями. Район был жилой, улочки узкими, так что ночью можно было услышать то, что невозможно при свете дня — тишину. Вэй Усянь, кутаясь в плед цвета красной сливы, плотнее завернулся в него и тихо шмыгнул носом. — Это так чудесно, — вдруг сказал он, вытянув вперед руку. На неё сразу упало несколько больших снежинок, что заставило его нежно улыбнуться. — Бывали моменты, когда я точно так же стоял на балконе, а мои волосы медленно покрывались снегом. Но, так как я совсем не двигался, то скапливаясь он превращались в маленькую шапку. Из неё, наверное, даже можно было бы собрать снежный шарик и бросить куда-то. Или в кого-то. — И вы бросали? — спросил Лань Ванцзи. — Да, — не отрывая взгляд от ночного неба, столь щедро разразившимся снежным дождем, ответил Вэй Усянь. — В зеркало. Оно, как оказалось, было плохо прикручено, и от удара сорвалось и разбилось. В ту куда более печальную ночь разбилось не только оно. Многое в его комнате было разбито и разорвано, крики и грохот продолжались почти до самого утра. И не потому, что Вэй Усянь выдохся, а потому что наконец-то удалось сломать дверь его комнаты. — Вы не замерзли? — потушив окурок о снег, Лань Ванцзи положил его в баночку на подоконнике. — Нет, — улыбнулся Вэй Усянь, продолжая смотреть на небо. — Когда имеешь удовольствие созерцать такую красоту, ни о каких неудобствах и речи быть не может. Хотя, если честно… то созерцая её с вами я наконец-то вспомнил, как это, оказывается, красиво бывает. Ночное небо, дождь из снежинок и белое облако воздуха из горячих легких. Мороз так приятно щиплет кожу на щеках. Они, наверное, порозовели, да? Я, честно сказать, никогда не краснею, наверное и морозу это не под силу сделать. Он издал тихий, даже сказать смущенный смешок и в который раз посильнее сжал края пледа, которым был укутан. Этот плед дал ему Лань Ванцзи, надел на него свои шерстяные носки, потому что носки Вэй Усяня были тонкими и низкими, дал ему свои штаны, потому что уличные штаны Вэй Ина были из дорогой, но не держащей тепло ткани и не рассчитанными согревать своего владельца в такие морозы. Когда он в машине — да, но когда сталкивается с реалиями мира… К чему ценность бренда, если он не может защитить от таких банальных вещей? А штаны Лань Ванцзи были с начесом, к тому же были свободными, без резинки, на обычных шнурках. Вэй Ин завязал из них бабочку и улыбался как ребенок. Оказывается, в детстве он умел плести узлы и собирал оригами. Но уже давно забыл, как это всё делается. — Вы не замерзли? — еще раз спросил Ванцзи и обнял его со спины, скрестив руки на его животе. Зрачки Вэй Ина стали чуть больше, снежинки в небесах, кажется, немного замедлились в своем падении. — Очень, — откинув голову на его плечо, Вэй Ин закрыл глаза. — Если зайду внутрь — тотчас растаю. Он вдруг повернул к нему свое лицо, и смотря в глаза Лань Ванцзи тихо сказал: — А если слишком сильно нагреюсь, то изойду паром. Ты вдохнешь меня и больше никогда не притронешься к сигарете. Развернувшись к нему всем телом, Вэй Ин прильнул у нему и прошептал: — Сделай меня своей сигаретой, трогай только меня. Вдохни поглубже и не выпускай столько, сколько сможешь. «Потому что этот глоток один такой, другого ты не найдешь. Вдохни и не отпускай, чтобы я мог наполнить твое нутро, чтобы я мог быть ближе к твоему сердцу. Возьми и не отпускай…» В тишине холодной ночи в небо стали подниматься клубы горячего пара, а звуки поцелуя бережно и нежно поднимали занавес скрытой в этом самом покрове тайны. Обняв Вэй Ина одной рукой, другой Лань Ванцзи открыл дверь балкона, спиной уходя внутрь. Там было темно, лишь один бумажный светильник горел, лавовые лампы цвета крови стояли на комоде, а на полу был развернут сворачивающийся матрас с уже скомканными простынями, одеялами, подушками, несколькими пледами. Это был тот самый кабинет, в котором Ванцзи работал, но когда приходил Вэй Ин, он убирал стол и немного двигал мебель, чтобы освободить середину, потому что один раз Вэй Ин был слишком настойчив, и они занялись этим прямо на полу в этой комнате. Но так как подобная настойчивость повторилась, Ванцзи просто стал убирать массажный стол до прихода Вэй Усяня, потому что до комнаты с кроватью они не всегда успевали, так как последний порой набрасывался на него почти с порога… Эти странные, но такие нежные отношения продолжались уже некоторое время. Сперва Вэй Ин приходил раз в несколько недель, потом стал приходить чаще. В данный момент всё свелось к двум разам за неделю. Ванцзи не спрашивал, как он объясняет эти свои визиты тому, кто нанял ему личного водителя, кто, должно быть, владеет им. И что страннее, Ванцзи совсем не волновало, что из-за этого всего может случиться уже с ним самим, поскольку он был абсолютным ничем против того, кто, должно быть, владел большими деньгами. И Вэй Ином, который сейчас владел им самим. — С тобой я чувствую, что живу, — бережно касаясь ладонями его лица, прошептал Вэй Усянь. — Мне нравится в тебе всё, абсолютно всё. С тобой я дышу, и мне это правда нравится… очень. Была глубокая ночь, и ожидающая его машина никуда не уехала. Как он это объясняет, если объясняет вообще. Ванцзи это ни печалило, ни волновало. Он задыхался в быстроте вдохов Вэй Усяня, в его таком нежном и сладком теле, в его откровенности, в его робкой ласке. Он, казалось, так боялся сделать лишнее движение, когда они только начинали, но ужасно распалялся, когда в его голове совсем не оставалось мыслей. Сейчас, когда в тишине этой комнаты были слышны лишь хриплые тяжелые вздохи, когда оба не решались издать более громкий звук, чтобы часом не потревожить интимную чувственность этого момента, тело Вэй Усяня прижималось к телу Лань Ванцзи. Они находились в сидячем положении, и как чарующее Вэй Ин двигал бедрами, ластясь к Лань Чжаню, целуя его лицо и губы, скользя своей влажной грудью по его груди. Была ли это только физическая близость? Чем тише они старались быть, тем больше общения между ними происходило, и чувства каждого, такие сокровенные, ранее томящиеся в непроглядной мгле одиночества сейчас робко, словно нити солнечных лучей пробивались сквозь этот непроглядный купол. Лишь ночь знаменует рассвет, и в этой ночи он тоже наступал… рождаясь в сорванных глубоких стонах, сходя влажным горячим воздухом с таких красивых тонких губ. Никто из них не говорил «люблю». Но тем не менее каждый понимал, что то, что они делают, может называться только любовью. В то время Ванцзи в своей тетради записал следующее: Когда он отдается мне, его поначалу тихие стоны начинают приобретать глубину, и честно сказать он очень откровенно стонет, не смущаясь и не стесняясь ни своего голоса, ни того, что я его слышу. Он честен всем своим телом, имею в виду реакции. Я бы сразу почувствовал, если бы он, скажем, сжимался нарочно или его голос был бы лишь фальшивой музыкой протяжных звуков. Я бы почувствовал, я уверен, но он сжимается рефлекторно, от удовольствия или боли, а не в попытке доставить мне обманчивое удовольствие. Он очень нежный, очень мягкий, он плачет в моменты забвения, когда вот-вот потеряет себя… Время, которое было выделено только для Вэй Усяня, его присутствие, его запах, тепло его кожи… Робкий или улыбчивый взгляд, когда обычно ища опору в стенах Вэй Ин никогда не стоял поодаль от них, всегда прижимался к ним то плечом, то спиной, словно бы пытался слиться с ними… будто пытался сделать себя невидимей, как это обычно бывает с теми, кому слишком долго давали понять, как сильно они мешают. И потому в полумраке комнат, он, который привычно прижимался то к дверной раме, то к стене казался таким беспомощным и пугливым, скрещивал руки на груди, словно защищался, или просто обнимал ладонями свои локти, тем самым повторяя, должно быть, неосознанную позицию защиты. От Лань Ванцзи? Ни в коем случае. Но страх был. Он боялся, что может попасть под плохое настроение Лань Ванцзи, что даже надоест ему. Он давно привык, что причиной любого расстройства является то, что он просто существует. И уже давненько жил, сливаясь в полумраке с холодом стен. Но Лань Ванцзи был другой. Как и в случае со стенами, холодного в нем было много: взгляд, голос, слова. Но это был ложный холод, потому что не мог источать холод человек, у которого были такие теплые и нежные руки. — Мне кажется, мое тело сейчас растает, — лежа на спине, мягко протянул Вэй Усянь. — Твои руки, кажется, способны дать любви больше, чем непостоянное человеческое сердце… Вэй Ин даже не заметил, когда взрыв удовольствия заставил его отключиться, а когда очнулся, то ощутил, что по нему мягко проходятся теплой влажной тканью. Лань Чжань сидел рядом с ним, подле него был небольшой пластиковый таз. Он мыл его, и с каждым движением следы недавней страсти становились лишь кусочком чистой кожи. Ванцзи не оставлял меток, но кожа Вэй Усяня все равно пропиталась его влагой, его запахом, его теплом. Казалось, ткань не может всё это смыть, она приносила почти такое же удовольствие, как и язык, ведущий влажную дорожку по поверхности кожи. Когда Лань Ванцзи помыл его, всё еще будучи полностью обнаженным Вэй Усянь перевернулся на живот, так как Лань Ванцзи частенько разминал его после их любовных утех. Это позволяло телу Вэй Усяня сбрасывать ту приятную усталость и легкую тяжесть в мышцах. — И как сердце собирается давать любовь? — ладони Лань Ванцзи, не отрываясь, проходились в области между лопатками, порой осторожно надавливая большими пальцами. — То есть, имею в виду, что никогда этого не понимал. Что такое сердце? Просто кожаный мешок, качающий кровь, важный элемент организма. Но как отвечающий лишь за одно это орган можно применять в любви? Если уж и искать в теле ответственный за это чувство элемент, то это должен быть разум. — Но разве сердце не почувствует? — тоже задумался Вэй Усянь. — Оно же так трепещет… — Оно лишь принимает сигнал об этом, — тихо сказал Лань Ванцзи. — И реагирует. В невидимой для пяти чувств тонкой оболочке окружающего нас мира происходит всё то сокровенное, так нашему разуму и сердцу непонятное. И разум, и сердце просто обрабатывают сигналы. Но всё таинство происходит далеко не в них. — А где же? — с грустью в голосе спросил Вэй Усянь, чувствуя его пальцы на своей пояснице. — И почему, если оно происходит, мы этого можем не понять… или упустить. Руки Лань Ванцзи хранили тепло чашки, из которой он недавно пил чай. Это тепло, покоившись в ладонях и кончиках пальцев расползлось по телу Вэй Усяня, наполняя кровь жаром ярче, чем это делало вино. Удивительно, что именно руки, просто наполненные теплом руки могли так опьянять. Веки Вэй Ина дрогнули, он невольно приоткрыл губы. В этом движении можно было узнать рождение желания, сперва робко зарождающегося в мыслях, а позже, словно взрослея, обнажая себя языком тела, чей неприкрытый одеждой вид нес в себе не смущение или уязвимость, а откровенный зов существа, которое только так могло по-настоящему обнажить свою слабость, слабость к любви. Обнажившись, душа так же обнажала и тело, словно говоря: посмотри, как я открыта, даже плоть моя незащищена. Я знаю, ты можешь причинить боль, но я все равно откроюсь, я не боюсь. Ты должен знать, как сильно я желаю тебя, должен знать, как я страдаю и изнемогаю от одиночества. Я отдаю тебе всё, чтобы в ответ ты дал всё и мне… — Лань Чжань… — шорох простыни от движения тела и слабый шепот разлились в цвета меда и пламени полумраке. — Лань Чжань… И снова исчезла необходимость в словах, снова этот молящий и такой грустный взгляд. Казалось Вэй Ин никак не мог не насытиться их близостью, а отпустить её, зная, что ему все равно придется уйти, причиняло нестерпимую муку. Его обнаженная кожа источала запах лавандового масла, смешиваясь с запахом все еще чуть влажных от пота волос. Рассыпавшись они были подобны черному занавесу из плотных шелковых нитей, манящему пропустить сквозь них пальцы, ощутить этот нежный, с телесными запахами шелк. Слившись в объятиях, Лань Ванцзи и Вэй Усянь мягко упали на бок, нежно ласкаясь и гладя друг друга, будучи близкими, чтобы уснуть в этом дивном слиянии кожа к коже, дыхание к дыханию. Теперь комната была наполнена лишь звуком их дыхания, да редким шорохом простыней. Ванцзи был не совсем прав. В любви сердце всё же могло дать одну несоизмеримо важную вещь: оно давало услышать себя, и именно этот звук становился тем, с чем не сравнится ни одна колыбельная, ни одно счастье.

***

«Ты должен уехать из той квартиры…» День был очень хмурым. Небо, затянутое пепельно-серыми облаками, становилось всё темнее, а это значило, что снежная буря не заставит себя ждать. В этом году зимы было даже как-то слишком много. Усыпая собой землю она словно углубляла этот промозглый тревожный сон, и чем больше было слоев, тем меньше надежд на скорейшее пробуждение. Вдруг такое случится, что с наступлением весны солнечные лучи не смогут пробить эту снежную корку, и всё, что осталось погребено под ней, уже никогда не оживет? Но в вопросе Лань Ванцзи наступил момент, когда литературные эпитеты уже не просто описывали различные состояния его души. Они стали более реальными. Сидя на краю круглого каменного фонтана, мужчина только то и делал, что курил, и это была единственная его плохая привычка за всю жизнь. С сигаретами он познакомился еще в юности, так как вырос в очень неблагоприятной среде, и скорее уж привычка курить была больше психологической нежели физической. Никотин его совсем не бодрил, а вот сам факт поглощения дыма, выпускать его из себя, держать между пальцами медленно тлеющую сигарету… словно это была сеть, в которую он пытался поймать всю боль своих мыслей и извлечь её из себя, а вид тлеющего уголька почему-то напоминал ему его собственное сердце. Снежинка, кружась в холодном потоке воздуха, медленно упала ему на пальцы и не сразу растаяла. Лань Чжань посмотрел на неё и слегка распрямившись сдунул её, наблюдая, как она дальше кружится в морозном воздухе. А затем пошел снег. «Ты же всегда смотрел на вещи трезвыми глазами, и всегда бесстрастно! — вспоминая недавний разговор с братом, Лань Ванцзи по памяти восстанавливал тот диалог. — Уезжай. Сегодня!» Лань Сичэнь был его единокровным братом, к тому же еще и старшим. Они росли в жуткой безнравственной и физической бедности, и лишь к пятнадцати годам смогли кое-как встать на ноги, а к двадцати покинуть то место, где раньше жили. Вот уже несколько лет как они жили совершенно раздельно и созванивались очень редко, встречались еще реже. Всё дело было в том, что Лань Сичэнь вел жизнь, от которой они когда-то убегали. Но Ванцзи так жить не желал, а из-за того, что Лань Хуань любил его, тем самым лишил его возможности надолго покидать город, в котором Ванцзи жил. Если бы не это, Лань Сичэнь, возможно, добился бы еще большего, но будучи привязанным к брату не мог надолго его покидать. Почему его звонок и слегка удивил Лань Ванцзи. Слегка, потому что чего-то подобного он ожидал, и, честно говоря думал, что это произойдет гораздо раньше. — Почему я узнаю о том, что кто-то копает под тебя, от практически тех же людей?! — кипел от негодования Лань Сичэнь. — Ты же… что происходит? Ты никогда ни во что не лез, я берегу тебя от того, чтобы ты был мишенью для моих недругов, а тут оказывается, что ты сам, САМ успел перейти дорогу той силе, что задает движения государственной денежной пирамиде. У этих людей столько денег, что они уже ими подтираться должны, а иначе куда их столько девать? Ванцзи, скажи мне, что происходит? Тебя во что-то втянули? Вот тогда-то Ванцзи и понял, что та странная тишина и пассивность были ложной иллюзией покоя. Ну, во всяком случае его еще не застрелили под покровом ночи, а пока просто присматриваются. Значит, по всей видимости не уверены насчет него окончательно. — «Во что-то втянули?» — медленно протянул Лань Ванцзи. — Думаю, что да. — Ах, ты теперь думаешь? — передразнил его Лань Сичэнь. — Так. Я не буду спрашивать тебя о деталях, так как чувствую, что ты не желаешь мне их изъяснять, поэтому просто прошу тебя — съезжай с той квартиры, для начала. Позже я подумаю как можно будет отвести от тебя эту беду и… — Я влюбился, — вдруг твёрдо озвучил Лань Ванцзи, и ожидаемо по ту сторону трубки воцарилось гробовое молчание. — Вот, во что меня втянули, и во что неожиданно для себя втянулся я сам. Затем, помолчав немного добавил: — Прости, брат. — За что?.. — наконец-то отмерев, с лёгкой дрожью спросил Лань Хуань. — За то, что я изначально знал, что всё это может плохо кончится, но… не захотел повернуть назад. Если бы он сказал «не смог повернуть назад», это бы больше оправдало его, ну, как обычно бывает с людьми, у которых голову сносит от наплыва любовных чувств. Но голова Ванцзи была на месте и все еще (пока) хорошо прикручена к шее, а потому он ответил «не захотел», тем самым надавив на то, что прекрасно осознавал, что до такого дойдет. — Ты… — Лань Хуань просто не знал, что сказать. — Ты точно мой брат? Да тебя же подменили! Ванцзи, скажи мне, что это не правда! — слышно было как он буквально задыхается от смеси разбросанных чувств. — Ты же не мог… Да как это вообще возможно? Ты влюбился в человека, у которого за душой ничего нет! Или нет, даже не так: кого заставили жить так, чтобы за душой не было ничего! У него же ничего своего нет, ни денег, ни способностей, только жизнь и тело, которым владеет тот человек! — Больше не владеет, — мрачно и низко отозвался Лань Ванцзи. Нижняя челюсть Лань Хуаня задрожала от нервного напряжения. — А кто тогда владеет?! — взорвался он. — Ты?! Да тебя в порошок сотрут, с землей сравняют, отправят в бетонных ботинках плавать в зимний залив! Боже, да как же это всё могло так обернуться… — схватившись одной рукой за голову, Лань Хуань чувствовал, что кровь отлила от его лица, а глаза неприятно защипало от сухого воздуха. — Послушай. Я не знаю, кто тебя надоумил с ним связаться и как вы вообще встретились, но покончи с этим, пока не поздно. Я заберу тебя к себе, тебя не тронут. О нем вообще не беспокойся, с него там пылинки сдувают. А если не хочешь, чтобы тебя сдунули из этого мира, уезжай сегодня же. Сейчас же! С каменным лицом Лань Ванцзи нажал на красную кнопку, чего никогда раньше себе не позволял. Возможно, потому что раньше их разговоры были тусклыми и лишенные эмоций, и просто не было причины так поступать. А может потому, что просто больше не хотел ничего слушать и не желал ничего отвечать. А что он мог ответить? Он, сделав то, что сделал, вины своей не ощущал, уже давно приготовившись к тому, что с него наверняка спросят за все эти дела. Он с самого начала понимал, что Вэй Ин кому-то принадлежит, кому-то сильному и могущественному. Но тот Вэй Ин, что дрожал в его объятиях, принадлежал только ему одному. И вопрос был даже не в принадлежности, а в чувствах. Этот робкий, с грустным взглядом и нежным голосом человек заставил Ванцзи ощутить что-то такое, чему душа и разум были невластны противостоять. Что-то нежное и хрупкое, трепыхаясь в его руках, прильнуло к его сердцу и вошло в поток крови, распространившись по венам как теплое лавандовое масло, что разливалось по коже Вэй Усяня. Глядя на него Ванцзи ощущал, как скрытая даже от его разума частичка его самого воплотила себя в этом человеке и снова вернулась к нему. И он смог прикоснуться, смог овладеть ею, смог впустить её в себя и почувствовать сильнее, чем мог себе это представить… Сигарета почти дотлела. На волосах Лань Ванцзи образовался тонкий покров больших и маленьких снежинок. Небо почти почернело, поднялся сильный ветер. В одном зимнем шерстяном пальто, без шапки и в легких ботинках он сидел и медленно замерзал, хотя холода совсем не чувствовал. Он думал о Вэй Ине, думал о его глазах. Только подумал — как к своим собственным подступила слезы, но так и не сошли с них. Он помнил тот влажный умоляющий взгляд. Так не просят спасти тело, не выпрашивают близости. Так молят спасти душу и хотя бы ненадолго, но искреннее их полюбить.

***

Буря поднялась страшная. Снежная метель столь плотным покровом укрыла собой всё пространство, что не было видно ни соседних домов, ни высоких деревьев, почти ничего. Всё было скрыто, словно нуждалось в том, чтобы быть спрятанным. В городе наступил коллапс, местные власти сразу же издали указ о прекращении движения. Люди вынуждены были пешком небольшими группами добираться к своим домам или оставаться в рабочих зданиях. Говорили, что это на всю ночь и часть утра. Лань Ванцзи повезло добраться до дома практически за пару мгновений до того, как на город сошла эта холодная снежная лавина. Домоуправ сказал, что наглухо закрывает все двери, жильцов он уже предупредил. Ночью никто не покинет своих квартир. Но были те, кто еще не добрался домой, а потому ему пришлось взять стульчик и сторожить главный вход. Он ведь не мог наглухо запереть главную дверь, раз уж ему позвонили и дали знать, что скоро прибудут. Лань Чжань на это лишь кивнул и стал подниматься по лестнице, так как лифт из-за опасения перебоев с электричеством решили отключить. Он достал связку ключей, в его руках они издали звонкий звук. Он приставил ключи к щеколде и один раз повернул. Нужно было сделать еще один оборот и он войдёт в свою квартиру, но непонятно почему он вдруг помедлил. Нет, он не боялся засады. Он просто стоял перед своей же дверью, как будто ждал чего-то. В конце коридора был открытый, без стен, балкон, лишь дверь была застекленная. Снег бил по ней так громко, что казалось, будто крохотные иголки царапают несчастное стекло. Лампочки под потолком тихо мерцали. Лань Чжань продолжал стоять в полном молчании, слегка опустив голову. Просто повернуть ключ, просто открыть дверь… просто войти в свой пустой дом. Внизу прозвучал громкий удар двери. Похоже кому-то все же повезло добраться в такую бурю домой. Послышался почему-то возмущенный голос домоуправа. «Дайте мне войти! — другой громкий голос из-за отдаленности казался совсем незнакомым. — Я должен войти!» По лестнице начал кто-то спешно подниматься, Ванцзи слышал какими тяжелыми и быстрыми были эти шаги. Он повернул голову лишь тогда, когда понял, что хлопнули уже другие двери, те, что были на его этаже. Глаза Ванцзи расширились, когда он увидел, что в конце коридора, почти задыхаясь и согнувшись пополам появился человек, которого он не мог не узнать. Его куртка была распахнута, в волосах запутался снег, пряди беспорядочно змеились, будучи распущенными и спутавшимися. Бледный, как смерть, Вэй Усянь, увидев Лань Ванцзи, кажется, начал задыхаться еще больше, и делая дрожащими ногами шаги попытался побежать вперед. Ванцзи и сам не понял, как сорвался с места, как побежал ему навстречу и все же успел подхватить его до того, как Вэй Ин, обессилев и задыхаясь, чуть не упал на пол. — Je t'aime… — он схватил его за ворот пальто, смотря на него большим, испуганным и мокрым от слез взглядом. Его голос надломился от смеси страха и отчаяния. — Je t'aime… Его лицо было бледным, но хоть на щеках и был легкий румянец, он скорее казался болезненным, нежели здоровым. Видно было, что это лицо пострадало от ветра и снега, а глаза были мокрыми и исходили слезами, потому что были воспаленными. Бледно-розовые губы были сухими и обветренными, руки смертельно холодными, дрожащими, но хватка их была сильной, как если бы человек цеплялся за последнюю нить, удерживающую его в живом мире. — Что с тобой? — тревожно спросил Лань Ванцзи, пока Вэй Усянь задыхался у него на руках. — Ты бежал сюда в такую погоду? По всей видимости это было так, но пытаясь отдышаться Вэй Ин не мог говорить, а все, на что был способен, это не разжимать пальцы, которыми держался за Лань Ванцзи. — Пойдем, — решив, что всё иное подождет, Лань Ванцзи поднял обессиленного Вэй Усяня на руки, открыл дверь и вошел внутрь. Внутри было темно, но чтобы зажечь свет он так и не дотянулся до включателя: как и был, с Вэй Усянем на руках он тяжело опустился на пол, прижавшись спиной к закрытой двери, словно бы они с ним вдвоём убегали от чего-то и теперь, укрывшись, затаились, дрожа в объятиях друг друга. Ванцзи дрожал, но сложность его чувств, из-за которых это происходило, невозможно было облечь в слова так, чтобы каждый смог бы понять этому причину; Вэй Усянь же дрожал от холода, и явно от страха. — Твои пальцы просто ледяные, — взяв его ладонь в свою, Лань Ванцзи пришел в настоящий ужас, когда коснулся его действительно ледяной кожи. — Я… бежал, — хрипло отозвался Вэй Усянь, плотно прижимаясь к нему. — Очень долго бежал. — Как это? — не совсем понял Лань Ванцзи. Он уже привык, что у Вэй Ина везде есть какое-то сопровождение, будь то машина или другие люди. — Бежал, — тревожно повторил Вэй Усянь. — Наступление бури помогло мне уйти от них и спрятаться. А когда метель стала критической, я успел добежать сюда. Я уверен, им сюда не добраться, даже если очень захотят. Даже в квартире слышно, как завывает ветер, а непроглядная снежная стена превратила всё в белую мглу. — Вэй Ин! — еще более пораженно выдохнул Лань Ванцзи. — От кого же… от кого же ты убегал? — Да неважно от кого! — вдруг повысил голос Вэй Усянь. — Я бежал к тебе, должен был бежать! Я… ты… Лань Ванцзи не стал больше слушать его прерывающихся слов, а потому помог ему подняться и медленно, наощупь, пошел во внутренние комнаты. Когда они зашли в спальню, Лань Чжань включил светильник и прикроватную лампу, из-за чего комната наполнилась знакомым медовым свечением, от которого не болели глаза. Вэй Усянь очень сильно дрожал, он ужасно замерз и, кажется, на лицо были все признаки панической атаки. Лань Ванцзи начал раздевать его, на пол полетел пуховик, тонкая кофта с длинными рукавами, штаны, нижнее белье… Он достал из тумбочки какую-то бутылку и вылив её содержимое себе на ладони начал быстро и обильно протирать тело Вэй Усяня. Сразу же запахло какой-то насыщенной жидкостью, правда она была маслянистой и сразу же дала согревающий эффект. Масло в бутылке было холодным, но на теле оно мягко нагревалось, кожа начинала приятно полыхать от этого разгоняющего кровь жара, чувство тревоги постепенно уходило… Лань Чжань видел, что Вэй Ин едва держится на ногах, а потому наплевав на то, что масло все равно впитается в ткань и испачкает её, опрокинул Вэй Усяня на кровать. Тот упал на живот и непонятно почему издал довольно болезненный стонущий звук. Но вслед за этим звуком он чуть подогнул ноги, склонил голову, слегка согнувшись в пояснице. Этот сладкий трепет, который он ощутил при прикосновении нежных умелых мужских пальцев… это было пробуждение чувственности, желание предаться страсти… Вэй Ин чувствовал, как ладони Лань Ванцзи сильно разминают его тело, плотно прижимаясь к коже. Тяжело дыша он невольно закрыл глаза, и словно бы его мучили начал медленно извиваться, словно пытался уйти от этих движений. На деле же они привели его к такому эмоциональному и физическому воодушевлению, что Вэй Ин, запутавшись в этих сильных доминирующих движениях, постепенно терял себя. Он стал одной сплошной чувственностью, принимающей эти сладкие движения, в которых ощущалась сила, уверенность, обладание… успокоение. Руки Лань Ванцзи как ничто иное убеждали разум и сердце Вэй Усяня, что этот человек защитит его от любой беды, что если он рядом, то Вэй Ин защищен, то если Лань Ванцзи рядом, то всё, что может быть, будет только хорошим, тихим, поглощающим. Вытянув вперед руки, а затем немного раскинув их, Вэй Ин, чувствуя, как скользкие пальцы распределяют масло по коже спины бессознательно попытался встать на четвереньки, но был властно прижат обратно вжавшейся в затылок горячей ладонью. Это заставило его начать дышать быстрее, а нижнюю часть тела елозить по простыням. Он двигался и медленно поворачивался, ладони уже оглаживали его ягодицы, из-за чего пальцы ног поджались, явственно побелев. Но вот Лань Ванцзи перевернул так и не открывшего глаза Вэй Усяня на спину, начав растирать его шею, грудь, ребра, живот. Вэй Ин невольно потянулся ладонями к его рукам, на что пальцы Лань Ванцзи обхватили его запястье, потом заскользили выше, пока наконец не стали разминать плечо. То же он сделал и со второй рукой. Теперь настал черед бедер и ног, на которые он вылил добрую часть масла, сразу же принявшись втирать его в кожу, и хотя прекрасно видел, что происходило между ними, нарочно огибал это место. Вэй Ин же, потерявшись в россыпи собственных чувств, просто позволял ему делать то, что он делал, и лишь раздвинул ноги, словно ожидая, что точно так же прильнут и к ним. — Вэй Ин, — в довольно чувственных звуках скользкого масла на коже, голос Лань Ванцзи казался чарующе мягким, — ты чувствуешь, что согрелся? Тебе больше не холодно? Масла было много. Оно странным образом почти сразу впитывалось в кожу, то есть не было ощущения, что тебя заливает бесконечная масляная слизь. Густое, оно тем не менее впитывалось очень быстро, что тело Вэй Усяня хоть и блестело, но с него совсем не стекали эти масляные капли, хотя тело, разумеется, было до одури скользким. Когда тело такое скользкое, ощущение скольжения на другой коже просто невообразимое. Одна скользкая кожа, приникающая к другой скользкой коже… и кажется, что кожа стала единой, взрыв ощущений ошеломляет, а разум, словно под опиумом, медленно отключается, не мешая душе растворяться в удовольствии. — Вэй Ин, — Лань Ванцзи склонился над его лицом, Вэй Усянь медленно открыл глаза. — Скажи мне… скажи, что всё хорошо. Ты согрелся, тебе больше не холодно? Вэй Ин горел, и жар этот плавил ему голову. Он так желал этого мужчину, так желал немедленно ощутить его всем своим телом, потому что всё ему казалось, словно он сам одна сплошная чувственность, как оголенный провод: дотронься — и тут же запляшут искры, сознание сгорит, а тело будет дрожать в насыщающем его удовольствии, что по нервной паутине будет распространяться в каждую клеточку, в каждую молекулу, вплоть до самой души, туда, где вечно горят звезды, где о мраке не может быть и речи… Вэй Ин начал срывать с него одежду. Лань Чжань не сопротивлялся, буквально растаяв под горячим языком Вэй Усяня, что так чувственно вылизывал ему шею, скользил за ушко, ввинчивался внутрь; его скользкие пальцы вжимались подушечками и ногтями в спину, то соскальзывая, то сильнее вдавливаясь, оставляя достаточно красноречивые следы. Вэй Ин пытался обхватить его ногами, но они тоже соскальзывали, однако даже так это давало его коже ощутить ту самую чувственную близость, которой он так желал. — Скорее… — горячо шептал Вэй Усянь. — Скорее бери меня, чтобы больше ничего не могло нас разлучить… Обнаженные, они прильнули друг к другу, сладко качаясь, словно были погружены в морские волны лазурного грота, утопая в ощущении близости, утопая в испаряющемся запахе масла, что смешиваясь с потом давало почувствовать терпкий, невероятно насыщенный аромат, что возбуждал все чувства и зов крови. Вэй Ин застонал, чувствуя, как по его члену скользит член Лань Ванцзи, такой горячий и уже невероятно твердый, и их плотно прижатые друг к другу бедра источали невероятный жар и страсть, как и влагу, предвещающую их скорейшее падение в глубины этого удовольствия. Лань Ванцзи кое-как оторвался от него, залез рукой в ящик тумбочки и вытащил оттуда запакованный презерватив, после чего разорвал упаковку зубами и вытащил его наружу. — Н-нет, не надо, — увидев этот предмет, засопротивлялся Вэй Усянь. — Не хочу, убери его… Лань Ванцзи и не планировал использовать его по тому назначению. Он перевернул Вэй Усяня на живот и надев презерватив на пальцы проник ими в нутро мужчины. Тот хрипло застонал и сжался, но тут же расслабился, затягивая внутрь. Его нутро сокращалось, засасывая в себя пальцы, и было распаленным, горячим, ожидающим. Для Ванцзи уже было невероятным достижением, что он все же окончательно не потерял голову, что все еще не может вот так взять и наброситься на Вэй Усяня, хотя тот и убеждал, что больно ему не будет. Ему, может, и не будет, а вот Ванцзи от этого страха за чувства Вэй Усяня никуда не убежит. Но всё же он действовал слишком спешно, и внимательно следя за тем, как часто сжимался Вэй Усянь понял, что действовал слишком быстро. — Ванцзи… гэгэ, — вдруг позвал его Вэй Усянь. Лань Ванцзи застыл, услышав такое обращение. — Гэгэ, умоляю… Дай мне почувствовать тебя внутри, или лучше сразу убей. Не чувствовать тебя для меня словно смерть… Это настолько выбило Лань Ванцзи из привычного ему мира, что его уши явственно покраснели, шея запылала, а щеки налились слабым бледно-розовым румянцем. Его рука довольно небрежно убрала от шеи Вэй Усяня длинные волосы, после чего мужчина резко склонился к ней, сжав на ней зубы и, помогая себе рукой, внезапно вошел, и в паре с этим укусом и столь резким проникновением Вэй Усянь издал протяжной, полный сладостной истомы стон. Ванцзи не разжимал зубы, а нижняя часть его тела двигалась довольно дико и невероятно возбуждающе: он полностью входил в Вэй Усяня, затем отстранялся, делал полусекундную паузу и снова входил, довольно плотно прижимаясь к нему бедрами, сопровождая всё действие сдавленным дыханием. Учитывая, что Вэй Усянь полностью лежал на животе, а Лань Ванцзи буквально вбивал его в кровать, то между их телами не оставалось ни малейшего зазора, Вэй Усянь был полностью закрыт им, полностью поглощен, полностью подчинен. Он сходил с ума в этих движениях, его член почти взрывался от распирающей его крови, соски приятно терлись о ткань. Лань Ванцзи начал хрипло дышать Вэй Усяню в ухо, движение его бедер ускорилось, стоны Вэй Усяня уже смешивались с всхлипами, а пот — со слезами. Он так дрожал и так стонал, его ноги непроизвольно раздвигались шире, и если бы не тяжесть веса Лань Ванцзи, он, Вэй Усянь, встал бы на четвереньки, но кажется Ванцзи отнял у него даже эту свободу. Но всё же, когда его руки скользнулись под Вэй Усяня, тому удалось немного приподняться на колени, что позволило более свободно обхватить его член и начать, нисколько не щадя, страстно ублажать его, слыша хлюпающие звуки и звук бьющихся о его ягодицы бедер. Спина Вэй Усяня тоже была скользкой, а потому и живот Лань Ванцзи тоже очень быстро стал скользким, и это чувственное трение почти как добыча огня, тот же подход, вот только не ради одной искры, а ради лавины всепоглощающих чувств, которую не желаешь остановить, к которой сам бежишь в надежде на то, как оно полностью завладеет тобой. — Гэгэ, гэгэ! — начал громко звать его Вэй Усянь, чувствуя, как тряска тел стала такой сильной, а Лань Ванцзи прижимался к нему так крепко, что невольно это вызвало страх. — Гэгэ, умоляю, убей меня! Глухо зарычав Лань Ванцзи откинулся назад, вставая на колени, и лишь изгибом локтя на груди Вэй Усяня подняв его на себя заставил того прильнуть к себе. — Je t'aime, — низкий бархат голоса Лань Ванцзи проник в уши Вэй Усяня, сжав застигнутое врасплох сердце. — Je t'aime… Повторив его же слова, дав понять, что тогда всё же расслышал их и прекрасно понял их смысл, Лань Ванцзи нежно опустил веки, и чувственная дрожь его губ коснулась мочки уха Вэй Усяня. Голова Вэй Ина откинулась на плечо Лань Ванцзи, поясница выгнулась, громкий глубокий крик вырвался из его горла. Содрогаясь, член выстрелил несколькими густыми струями, что сопроводилось протяжными криками Вэй Усяня, лицо которого было мокрым от пота, волосы прилипли к скулам и вискам. Из-за этой позы он выгнулся так, что его откровенный крик подобно выпущенной стреле наконец-то освободил прежде болезненно натянутую тетиву, и рассыпавшись в этом взрыве ощущений он практически отключился, дрожа всем телом, уже не почувствовав, как внутри его затопила горячая волна белой жидкости, несколько тягучих струек которой уже стекали по его бедрам…

***

Годами ранее Беспорядочные несдержанные движения сбивают дыхание больше, чем это делает волнение сердца. — Ты будешь меня любить? — на ломанном греческом спрашивает Вэй Ин. — Хотя бы сейчас, так, чтобы я запомнил и сохранил. У меня в жизни, я чувствую это, больше не будет такой опоры. Так хоть воспоминания… хоть воспоминания мне подари, так как за морем меня ждет смерть… смерть моей души. Он прерывается, голос его дрожит, и он пытается донести свою мысль на родном языке. Когда говорит на китайском, речь его слишком быстра, что даже он сам не понимает, что именно произносит. Хоть сколь-либо понять, что же он пытается донести, остается звучание его голоса, трепет и дрожь тона, источающий ранимость голос. Вэй Ин просит любить его, чувствуя мускусный запах кожи, чувствуя горячее мужское тело. Ему самому в тот момент всего семнадцать, совсем еще юноша, особенно душой, что уже расходится трещинами, уже истекает кровью. И он цепляется за это живое тело, голос которого не отвечает ему, но дает высказаться. Вэй Ин дрожит. Этот незнакомец — его первый мужчина. Вэй Ин сам выбрал его, хотя даже лица не видел. Только тепло кожи и познал… и нежность движений, и молчаливую недолгую любовь. А потом море вернуло его в Поднебесную, где купол неба, казалось, ничем не отличался от того, который развернулся над берегами Греции, вот только… под этими небесами Вэй Ин перестал улыбаться. Лицо его из года в год становилось всё бледнее, кожа — нежнее, а красота, подобно редкому цветку, была неумолимо прекрасной. Совершенным он выглядел. Не стал — именно выглядел. Прекрасный, как молитва, и молчаливый, как лишенная губ флейта, что раскрыла бы её голос. Те губы, что еще могли сыграть на ней, он сжал и более не размыкал, все их тепло отдав в том поцелуе, которым впервые того незнакомца вкушал… Лоб Вэй Усяня покрылся легкой испариной. Лань Ванцзи, который уже долгое время сидел подле него и ласково гладил по руке, не отрывал беспокойного взгляда. В душе он беспокоился, но вот его глаза выглядели совершенно безразличными. Только казались — и это была ширма, иллюзию которой в его жизни до сих пор не мог разгадать никто. Только этот дивный, явившийся однажды под покровом темноты человек, с глазами грустными как морские воды, под толщей которых покоится таинственная Атлантида. Никто её не обнаружил, никто её не нашел… но разве это так? Лань Чжань смотрел на Вэй Ина, и склонившись к нему взял прядь его волос и поднес к своим губам. Атлантида, схороненная в прекрасном море, покрытая шелком лазурных волн — разве для Лань Ванцзи это не Вэй Усянь? Казалось, неприступная, непостижимая, но вот она, с разметавшейся черной волной волосами, с кожей цвета персиковых цветов. Мрамор — как снега, холодный и безжизненный, а вот лепестки персика такие живые, благоухающее, нежные. Как кожа Вэй Ина. Возможно когда-то и в Атлантиде росли такие сады, сокрушающие всех своей красотой и благоуханием. А теперь они способны распуститься только в любящих глазах, согретых чувствами, глубину которых не познать, и ни за что не обуздать. — Когда ты мне расскажешь причину своих слез и своих сердечных терзаний? — едва слышным полушепотом прозвучал в тишине голос Лань Ванцзи. — Когда же я смогу утешить твое горе, когда смогу тебя от него сокрыть… В горах, что так далеко от этих мест, есть храм, а у подножья разбросано небольшое поселение. В тех горах есть древнее святилище, бережно сохраняемое людьми, что отреклись от мирской жизни. И к этому храму примыкает домик, пустой и одинокий, прямо как моя жизнь когда-то. Если хочешь… я спрячу тебя в том тихом, окруженном небом и лесами мире, где ни одно горе тебя не найдет, натыкаясь лишь на бесконечное эхо защиты лесов. Место, о котором он говорил, было пристанищем его дяди, о котором Лань Чжань и Лань Хуань знали еще с детства. Дядя был нелюдимым, но всегда отвечал на письма. Однажды он прислал письмо, в котором сказал, что если одиночество или горе станет непосильной ношей, то он всегда готов их принять. Или если им просто некуда будет идти, они могут пойти к нему. Но тогда ни Лань Ванцзи, ни Лань Хуань еще не были готовы к такой жизни. Они оставались в городе, подвластные его временному течению, ждали, надеялись, пытались любить. Лань Чжань чувствовал, как медленно угасает его желание жизни, даже потребность чувствовать саму жизнь. Просто в городе её не было, а то, что было, оставляло лишь медленно плыть по течению, и куда оно приведет или кого приведет к ним оставалось чем-то за пределами надежд. И Лань Ванцзи не верил, что однажды произойдет что-то, что заставит его сердце открыться, а глаза смотреть вот так, как он сейчас смотрел на Вэй Усяня, держа его руку в своей, а прядь его волос прижимая к своим губам. Эта прядь напомнила ему кое-что из прошлого, к чему он всегда боялся возвращаться, так как с годами он понял, что то была его первая любовь. А что же было сейчас? Этот человек, что вплелся своей непостижимостью в его мир, человек, тело которого он покрывал поцелуями, словно теплые капли дождя измученную солнцем землю. Этот человек, который дрожал в его руках, трепыхался словно оттаивающая после ледяного плена птица. Её крылья слабо подергивались, обласканные весенними ветрами, и чем сильнее был их трепет, тем больше сердце Лань Ванцзи попадало в ловушку этих неслыханных чар. Взлетев, эта птица подняла в небесную высь и самого Лань Ванцзи, и те, кто были внизу, могли увидеть, как в небе любятся неслыханной дивной красоты пара птиц. Лишь в небесах они занимаются любовью, и ветер для них колыбель, облака их мягкое ложе. А вот земля для них погибель. Она пленяет их свободу и отнимает крылья. Что хуже — заставляет полюбить жизнь, в которой они не могут летать, теснясь душой и сердцем в клетке, покрытой золотом и бархатом. В такой клетке был заточен Вэй Ин; в таком мире забыл о своих крыльях Лань Ванцзи… Когда Вэй Усянь проснулся, Лань Чжаня рядом не было. Вэй Ин в страхе подорвался, сев на постели, и осмотрелся. Окна были зашторены, но ночники горели. Простыни, одеяла и подушки были совсем другими, так как были сухими и чистыми. Лишь в воздухе всё еще звенела нота лавандового цвета, глубокая и дерзкая, прямо как взгляд Лань Ванцзи. Вэй Усянь скинул одеяло и осмотрел свое тело. Оно уже не было влажным и скользким, так как его, очевидно, протерли, но кожа все еще как будто немножко горела и была такой нежной, такой благоухающей. Правда Вэй Ин видел, как на её поверхности расцвели алые и багровые узоры от укусов и засосов. Странно, раньше Лань Чжань нигде следов не оставлял, а сейчас тело Вэй Усяня выглядело так, словно бы на нем оторвались за всё пережитое терпение. Укусы на бедрах болели, и эта боль почему-то вызвала на лице Вэй Усяня улыбку. Это было так странно, любить подобные метки чьей-то страсти, учитывая, что раньше он всё это ненавидел, из-за чего на собственное тело почти не смотрел, даже спал в одежде и зеркала никогда не просил. Вновь откинувшись на подушки, Вэй Ин растянулся на кровати и мельком стрельнув взглядом на тумбочку только сейчас заметил, что на ней стоит большой стеклянный стакан, наполненный густой зеленой жидкостью. Перевернувшись на бок, Вэй Ин потянулся к нему рукой, взял его и принюхался. Это оказался фреш из киви, в котором, кажется, было что-то еще, вот только по запаху не совсем понятно что. Вэй Ин тут же начал жадно пить, внезапно ощутив резкую сухость в горле. Помимо киви там был лайм и нежный сахарный сироп. Вэй Усянь довольно поморщился, когда края языка ощутили ожидаемую кислинку, а кончик — сладость, и весь этот букет из кисло-сладкого на пару минут заставил его забыть обо всем на свете. Тело до сих пор ломило, в желудке было пусто, и, можно сказать, чувствуя приятную обессиленность, Вэй Усянь искренне наслаждался тем, как фруктовый фреш первым наполняет его тело, на что желудок отозвался бурным урчанием, а нос защекотало от запаха лайма (Вэй Ин поначалу думал, что это лимон, пока не попробовал). — Так освежает, — облизнувшись, удовлетворенно протянул он. — И насыщает, но без тяжести. Когда же я в последний раз был так счастлив от того, что вкушаю фрукты?.. Он уже и забыл, как это бывает, когда с удовольствием что-то ешь и чувствуешь, как тепло хорошей еды словно обнимает тебя изнутри, дразнит язык вкусовыми ощущениями, пока жадность просит еще. И ты ешь, даже когда понимаешь, что вот-вот взорвешься, но язык такой жадный, лишь хочет бесконечного продолжения этого приятного удовольствия… Выпив всё и даже подержав перевернутый стакан над своим открытым ртом, чувствуя на языке тонкий ручеек, Вэй Ин слизал с края стакана натянувшуюся, кажется, последнюю капельку и снова оглянулся. Его удручало, что Ванцзи не было рядом, и очень скоро тревога заставила его сердце спешно и тяжело терзать грудь. Вэй Ин встал, оделся, затянул свои волосы в невысокий хвост, но лишь подняв его понял, что у него нет резинки. Отпустив свои волосы он медленно открыл дверь и робко выглянул наружу. В квартире было тихо и темно, что он и не сразу понял, где он, в смысле ему показалось, что он вышел не в коридор квартиры, а в коридор этажа. — Лань Чжань? — почему-то тихо позвал он и оглянулся. — Гэгэ… Он помнил, как ночью, под давлением чувств, стал звать его этим ласковым и нежным словом, и как оно чувственно срывалось с его губ, пока «гэгэ» выбивал из его тела всю боль и переживания, почти что кожу снимал, старую тяжелую кожу, чтобы другая, более молодая и чистая, смогла наконец освободиться от этого тяжелого полога. Неуверенно ступая босыми ногами, Вэй Усянь брел в потемках, держась за стену, когда вдруг услышал звук щелчка то ли включателя, то ли дверного замка. Неожиданно дверь с правой стороны от него открылась, и Вэй Ин отшатнулся к стене, сбив с тумбочки какое-то растение в узком горшке. Оно шумно упало, при соприкосновении с полом издав глухой звонкий звук. — Вэй Ин? — свет из ванной падал на испуганное лицо Вэй Усяня, а влажные, со стекающими с кончиков капель волосы Лань Ванцзи казались еще чернее. — Ты что здесь делаешь? Я думал, ты еще спишь. Почему бродишь в темноте? Вэй Ин сглотнул скопившуюся во рту слюну, и слегка хмурясь от перехода тьмы к свету его глаза сузились, а брови надломились. — Так ты ванну принимал? — смущенно пробормотал Вэй Ин. — Когда я проснулся, то не обнаружил тебя в комнате и подумал, подумал… — Но почему свет не включил? — не то не расслышав его шепот, не то намеренно проигнорировав, Лань Ванцзи закрыл дверь и потянулся рукой к включателю, зажигая свет. — Ты же… мог пораниться. — Я разбил твой цветок, — кажется не совсем поняв, что беспокойство Ванцзи обращено к нему, Вэй Ин принял его слова в пользу этого несчастного цветка. — Прости меня, пожалуйста, я… не хотел. Я сейчас всё уберу. — Не нужно, — Лань Чжань, видя, что Вэй Ин уже опустился на колени, спешно подошел и опустился рядом с ним. — Цветок не пострадал, только горшок разбился. Просто пересажу его в другой домик и всё. — Другой домик? — вдруг тепло улыбнулся Вэй Ин. — Ты так красиво говоришь. Лань Чжань стрельнул на него немного озадаченным взглядом, видя легкую сконфуженность Вэй Усяня, словно бы тот в желании что-то сказать говорил то, что первым приходило в голову, но никак не о главном. — Ты как? — взяв его руки в свои, спросил Лань Ванцзи. — Больше не холодно? Ночью ты дрожал, даже когда я укрыл тебя двумя одеялами. Вэй Ин слегка опустил голову, смотря виноватым взглядом в пол и не спешил отвечать. Он мялся и будто бы сдерживал себя, его глаза не спешили соединяться взглядом с глазами Лань Ванцзи. — Вэй Ин, — Лань Чжань погладил его по лицу, и Вэй Усянь вздрогнул. — Вэй Ин… Лицо Вэй Усяня покраснело, он сжал успевшие задрожать губы и вдруг тяжелой волной подался ему на встречу, прильнув к груди Лань Ванцзи. Губы Вэй Усяня нашли губы Лань Ванцзи очень быстро, и ответно обхватив его лицо своими ладонями, Вэй Ин с чувством, даже как-то жадно начал целовать его, кажется даже не столько целуя, сколько дыша через этот самый поцелуй, будто не два теплых лепестка ласкал, а дышал ими, насыщался, страстно втягивая в себя. Лань Чжань такого не ожидал, и первые секунды был растерян, но страсть Вэй Ина была так сильна, что он как-то неосознанно поддался этому накинувшемуся на него потоку, что утаскивал его в дивные чувственные глубины. — Не уходи так, чтобы я не знал, — едва пересилив себя и все же отстранившись, тяжело и страстно прошептал Вэй Усянь. — Не уходи, чтобы я скучал… моему сердцу больно. Он был так откровенен в своих чувствах, что Ванцзи сразу же почувствовал себя виноватым в том, что причинил ему такое волнение. — Прости, — виновато прошептал он. — Я не думал, что мое отсутствие заставит тебя испытать страдание. — А как может быть иначе? — все еще держа его лицо своими ладонями, улыбнулся Вэй Ин. — Тело — храм души, а моя душа осиротела. Или же наоборот, храм остался заброшенным. Ты ушел, и весь мир померк, сердце сокрушилось скорбью, а душа — болью. — Вэй Ин… — Лань Ванцзи было очень тяжело слушать его признания, но тяжело потому, что он совсем не понимал как боль Вэй Ина унять, если сам по глупости своей стал тому причиной. Вэй Ин был так откровенен и искренен, но эта искренность сокрушала и заставляла сердце болеть. Лань Ванцзи чувствовал эту боль, и она заставляла его грудь дрожать. — Как так вышло, что ты оказался в той страшной буре? Почему ты бежал ко мне? Улыбка Вэй Ина начала медленно таять, а лицо, казалось, слегка потеряло свой румянец. Он опустил глаза, невольно сжав губы. — Давай сперва спасем твой цветок, — тихо, с такой же робкой улыбкой сказал он. — А потом, быть может, и меня… если ты того захочешь. Лань Ванцзи больше ни о чем не спрашивал. Они вместе в молчаливом согласии стали заниматься цветком, и пока Лань Чжань подметал землю и осколки, Вэй Ин держал совок, тревожно посматривая в сторону цветка. Он всё спрашивал не замерзнет ли он без своего домика, на что Ванцзи то ли в шутку, то ли серьезно сказал, что если его окружит человеческое тепло, цветок никогда не замерзнет. Вэй Ин понял его слова буквально, а потому аккуратно взял цветок в свои ладони, одной мягко обхватывая клубок корней, а второй поддерживая стебель. Лань Чжань искренне умилился этому нежному моменту, всё пытаясь для себя решить: все люди такие, или лишь на одном Вэй Ине он так сосредоточил свое внимание, что видит в нем всё самое прекрасное, что может быть в человеке. Прекрасное, хрупкое, нежное… Раньше Ванцзи смотрел на людей несколько свысока, находя их невероятно похожими друг на друга в плане желаний, эмоций, страстей. И себя находил ничем не лучше них, словно они были отражением его собственной закостенелости и внутренней неполноценности. Но Вэй Ин… был словно отражением того, что внутри Ванцзи уже давно приглушило свой зов, стало тихим и невидимым. Он обжегся Вэй Усянем, и именно это заставило его душу среагировать и раскрыться тем, о чем он уже сам успел забыть. — Я родился в Гонконге… Когда все осколки были сметены, а цветок был спасен, Лань Ванцзи и Вэй Усянь вернулись в спальню, где не так давно потеряли голову от воспламенившейся между ними страсти, дрожа и голосом, и телом от чувственных признаний. Сейчас, лежа на боку, Вэй Ин прижимался спиной к обнявшему его Лань Чжаню, слегка подогнув ноги. Эта поза больше всего выдавала хрупкость и ранимость человеческого состояния. В такой позе младенцы находились в утробе, в колыбели после рождения… и в минуты боли и страданий, когда оставались с ними один на один. — Знаешь, уже из этого можно понять, как могла выглядеть та моя жизнь. Ты ведь знаешь, как там тесно, как тяжело жить людям без больших денег. Я и моя семья жили, можно сказать, в будке. Всего одна комната, но в ней было всё: и кухня, и гардероб, и спальня, даже ванная. Ну, как ванная? Таз на полу и ковшик, чтобы поливать себя горячей водой. А туалет один для всех, а ведь на одном этаже могли жить до десяти семей, и в каждой семье было не два, и даже не три её представителя. Но это была жизнь, которая была дорога моему сердцу. Мои родители любили меня, я постоянно чувствовал себя частью многих людей, с которыми мы делили жизнь. Знаешь, как это весело, лазать по внутренней стороне здания, цепляясь за хлипкие кондиционеры и трубы, по которым так проворно бегали мыши. Мы были мальчишками, не связанные друг с другом кровью, но волей судьбы оказавшиеся в тесной близости друг с другом. И скорее душой, нежели разумом, мы неосознанно тянулись друг к другу, чувствуя таким образом большую безопасность и радость от того, что мы не одиноки. Я не могу сказать, что все люди из тех семей были добрыми. Бедность ставит свое клеймо на возможно когда-то чистом и открытом сердце, а потому я никогда не злился на них ни за бранные слова, ни за неподобающие поступки. Таким уж я был, понимающим что же делает людей такими обозленными и жестокими, и что под этой жестокостью так или иначе остается хрупкое и нежное нутро, которое эта жестокость защищает от боли… Но вот однажды, когда Вэй Ину было тринадцать, его почему-то задержали после уроков в школе. Он искренне скучал, уже долгое время сидя за своей партой и перечитывая параграф из книги, который должен был заучить на следующее утро. Он был умным, а от постоянного чтения даже начал носить очки. Чтобы купить ему эти очки его маме пришлось брать ночные смены в химчистке. Отец взять смены не мог, так как и без того ночь через ночь пропадал на подработках. Они трудились не покладая рук, чтобы в будущем у их сына было достойное образование, и хотя Вэй Усянь пошел в муниципальную школу, но учился он с таким рвением и способностями, что сомнений не оставалось: даже если это будет стоить им здоровья, чета Вэев должна сделать всё, чтобы их сын смог пробиться в лучшую жизнь. Сам Вэй Ин хоть и был высоким, но выглядел худее своих сверстников. Его светлое, но порой с ярко вспыхивающим румянцем на щеках лицо было худеньким, с отчетливо проступающими скулами. Сказывалось частое недоедание, и в этом не было вины его семьи. Просто Вэй Ин не мог заставить себя есть, когда знал, что тем самым отрывает кусок от порции родителей. Можно сказать, нормально он питался только в школе, потому что там были полноценные обеды. При такой жизни Вэй Ин отчего-то был невероятно жизнерадостным, светлым и упорным человеком. Его не принижало то состояние, в котором он находился. Он был любим, и уже этого с лихвой хватало его душе и сердцу, чтобы быть в покое и радости. Чаще всего такое отношение к трудностям жизни зависело от внутреннего характера, потому что одинаковые условия чаще всего растят совершенно разных личностей. Вот и Вэй Усянь, худенький высокий мальчик с темными волосами и в очках не был ни приниженным, ни несчастным. Он нравился людям, люди нравились ему, а способности учиться в школе он был благодарен настолько, что лица не отрывал от книг. У него даже были свои мечты, и он искренне верил, что мир улыбнётся ему так же, как он улыбался ему… — Глупые надежды, не правда ли? — тихо спросил Вэй Ин. — Когда меня задержали в школе я, как сейчас помню, заучивал историю античного мира. Тайком я присматривался к чертежам разных храмов и комплексов, чувствуя, что мне невероятно нравится, как это выглядит. Я даже сам пробовал что-то такое чертить, изучал литературу по архитектурному искусству. Я знал, что родители в глубине души желали видеть меня доктором или программистом, но мне так нравилось искусство, что я просто не мог устоять и тайно изучал нужные книги. И в то же время говорил себе, что все равно стану тем, кем скажут они. Родители ведь столько для меня сделали, а мои увлечения… а что мои увлечения? Просто прихоть. Они тяжко трудились, чтобы я стал достойным человеком, и именно к этому я стремился. «Ваши родители мертвы, — словно гром среди ясного неба прозвучал голос женщины в полицейской форме. — Примите наши соболезнования…» Первые мгновения Вэй Ин не мог понять, что с ним произошло. Солнце будто в одночасье померкло, воздух стал пыльным и тяжелым, шум крови в ушах будто царапал изнутри. Он понял слова, но никак не мог соединить их с собой, чтобы осознать то, что уже случилось. Оно случилось, а он только сейчас должен был всё это осознать и… что-то с этим делать, как-то к этому относиться. Но что он мог? Вся его жизнь крутилась вокруг маленькой комнаты и тех двоих людей в ней, что были для него всем миром. А теперь их нет. Вэй Ин слишком слаб, чтобы выдержать бремя этого мира в одиночку. Так что ему делать, как к этому относиться? Он в мгновение ока остался с миром один на один, и больше не было опоры ни его сердцу, ни его существованию. Такая потеря в корне меняет человека, что тот медленно или быстро рассыпается на крошащиеся осколки. Вот и жизнь Вэй Ина начала рассыпаться примерно так же. Комнату у него забрали. По возрасту определили в школу-интернат, при которой было общежитие, в котором он мог жить вместе с другими детьми. Но учитывая, что это было за заведение, несложно было догадаться какие подростки и дети туда попадали. Что оставалось делать ему, еще совсем мальчишке, сердце которого испуганно замерло в груди и взирало на мир широко раскрытыми от страха глазами. Разве он боялся голода и нищеты? Нет, он был этому привычен. Лишь один страх точил его душу: он остался совсем один, ведь две его драгоценных души, опоры его собственной, волей судьбы навсегда покинули его. — Я думал, что вопросы «За что?» и «Почему?» начнутся и закончатся лишь на смерти моих родителей, — приглушенно сказал Вэй Ин. — В конце концов то, что набросилось на меня уже после них, было вполне ожидаемым и совершенно меня не ранило. Я переехал в комнатку чуть побольше той, в которой был раньше, вот только людей в ней было больше. У них, как и у меня, тоже ничего и никого не было, но все же мы отличались. Они были либо озлоблены, либо испуганы до нервной дрожи. Я же просто молчал, и первые полгода, кажется, вообще ни о чем не думал. Лишь осознавал, что жизнь моя продолжается, но вот куда она меня приведет… я даже не хотел знать. Всё это время Лань Ванцзи молчаливо лежал рядом, слушая его рассказ. В том, о чем говорил Вэй Усянь, он находил точки соприкосновения со своей собственной жизнью, а потому не просто сострадал его горю, а понимал, что оно собой представляло. Жизнь, практически на дне мира, и хлипкие опоры из надежд, что рушатся как замок из песка… За окном все так же кружилась метель. Как и предсказывали, к утру она не прекратилась, и похоже пока еще не собиралась уходить. Как и раньше, снежинки врезались в окно, создавая тихий царапающий звук. Но в комнате было тепло, а светильники излучали нежное свечение цвета меда. — Я не хочу говорить о том, как и по каким причинам произошла моя встреча с «тем» человеком, — вдруг низко и даже как-то спешно продолжил Вэй Усянь. — То, что он забрал меня, что я согласился с тем, что он говорил… Его семья приняла меня с таким холодным пренебрежением, а дети — практически с ненавистью, которая не остывает до сих пор. Но эта ненависть оправдала себя позже, и я невольно стал посвящен в тайну, которая все еще убивает во мне желание жить. Нет, саму радость жизни. Можно сказать, сперва они ненавидели меня из ревности, а потом… просто с отвращением. — Почему? — до сих пор молчавший Лань Чжань был неприятно озадачен тем, что сказал Вэй Усянь. — Они настолько плохие люди? — Плохие? — вдруг криво улыбнулся Вэй Усянь. — А что такое плохой человек, Лань Чжань? Просто тот, кто задавливает того, кто хороший? Разве то, что я был хорошим, сделало их плохими? Наши жизни вообще должны были пересечься? Но даже так еще не пришло тогда время, чтобы я вернулся к вопросам «Почему?» и «За что?» Но это было лишь вопросом времени. За несколько лет жизни в той семье Вэй Ин общался с ними лицом к лицу от силы пару десятков раз. И в большинстве случаев все эти разы были наполнены откровенной злобой и пренебрежением. Но Вэй Ин не расстраивался и старался заниматься тем, что ему было позволено — учиться. Господин, который опекал его, был очень добр, и так получилось, что был единственным, кто относился к нему с нежной откровенностью. Да, именно откровенностью. Он дарил ему ласку и тепло, равно как и своему сыну, вот только лишь Вэй Ин получал от него, кажется, несколько больше этого тепла, чем родной сын. Когда в такие моменты их заставала супруга господина, она смотрела на Вэй Усяня таким взглядом, что парню казалось, что он сгорит дотла. И он не понимал этих взглядов, так как считал, что ничего особенного не происходит. Он, конечно же, чувствовал, что получает внимание несколько больше, чем господин дает своим детям, и не раз говорил об этом господину. Но тот отвечал, что его дети получают ровно столько, сколько должны. «А что же тогда я?» — спрашивал у него Вэй Усянь. «А ты получаешь то, что я могу дать только тебе. Не сыну», — как-то странно отвечал господин. К тому моменту, когда Вэй Ину уже исполнилось семнадцать лет, они по делам господина жили в Греции, где Вэй Усянь учился в той же школе искусств, куда ходил сын господина. Это было настоящей радостью, изучать то, что Вэй Ину так нравилось в месте, которое он раньше видел лишь в потертых старых учебниках. — Греция — удивительное место, — кажется чуть ближе прильнув к нему, сказал Вэй Ин. — Школа находилась в Афинах, а ведь на афинском Акрополе стоит возведенный богине-девственнице Афине храм Парфенон. Если бы он был выточен из мрамора (Вэй Ин не знает или не уточнял, что храм действительно из мрамора, поэтому говорит так, как говорит. Прим. автора), он, наверное, сиял бы розовым цветом в закатном солнце, в дневном же — золотым. Сейчас, когда это лишь руины, солнце омывает своим светом довольно жалкое зрелище. Но порой и руины — всё, что у нас остается. Сколько душ скитаются в разрушенном храме, потерявшие свой дом и свою опору… Знать бы мне тогда, как близок и я сам к подобному скитанию. То, что господин имел «чрезмерную» любовь к своему родному сыну, Вэй Ин узнал за всего ничего к своему восемнадцатилетию. Но настоящим ударом для него стало то, что он наконец-то понял, какая роль в этой тайне отведена ему самому. Он был… заменой этой греховной страсти, предметом, на который господин мог проецировать порок своих желаний. Вэй Ин ведь был одного возраста с его сыном, одного телосложения. Тоже черноволосый, уже не такой жилистый, как раньше, да и зрение, стараниями господина, было поправлено. Он не любил, когда Вэй Ин носил очки… потому что его родной сын их не носил, из-за чего его темные глаза всегда ярко сияли, ничем не затмеваемые. Он был красив и очень горделив, и имел довольно острые черты лица, порой злой, слишком высокомерный взгляд. У Вэй Ина такого взгляда не было… пока еще не было, и он совершенно не умел смотреть на других свысока. Он вырос там, где люди просто смотрят друг другу в глаза, где у каждого взгляд был одинаково печален или приглушен. — Он тебя заставил? — тихо прошептал Лань Чжань. Его ноги немного затекли от неподвижности, а рука, которой он обнимал Вэй Ина, просунув её под его телом, вообще ничего не чувствовала. Будь в комнате немного посветлее, можно было бы увидеть, как покраснели пальцы от долгой и тяжелой неподвижности. Вэй Ин сдавленно выдохнул. — Я лишь понял, что этого не избежать, — с явно сдерживаемым всхлипом, сорвано ответил он. — Но что сильнее меня убило, что я стал тем, кто не только скрыл его настоящий секрет, но еще и грязным содомитом в глазах его семьи. По всей видимости они знали о такой его наклонности и приняли меня за обычного содержанца для его утех. Но правда-то была другой. Пока его сын ревновал внимание господина ко мне, я в это же время был тем, кто обеспечил ему спокойную, лишенную такого шока жизнь. Как и в тот день я снова спросил себя: «За что?» И солнце померкло для меня во второй раз… С тех пор Вэй Ин не просто забыл, а попросту отвернулся от того себя, который еще мог радоваться жизни. Всё, что его окружало, делало его тем, кем он постепенно становился. Красивым… а для себя чужим. Волосы длинные отрастил, хорошел день ото дня, взрослея так, как постепенно распускаются цветы. Ничего его не торопило, ни в чем он не был ущемлён… — Я душу потерял, — плача тихими слезами, прошептал Вэй Усянь. — Душу… понимаешь? То немногое, что я сберег в себе от жизни, полной любви… словно погребалось под медленным снегопадом из разрушенных надежд. Я чувствовал, что теряю саму способность любить, всё для меня становились бессмысленным. И ведь никто даже руку не смел на меня поднять, и всем нужным я был обеспечен. Когда мы вступили в «эти» отношения, его семья больше никогда со мной не разговаривала. Казалось, они в принужденном молчании хранили то, чем бы плюнули мне в лицо. А я перестал беспокоиться об их чувствах… Невероятно красивый, обласканный всеми благами мира, вызывающий зависть одним своим видом, своим холодным лицом и отстранённым взглядом. Порой он сопровождал господина вместе с его сыном, и часто люди путали, кто из них кто. Вэй Ин повзрослел, и красота его распустилась цветком редкой изящности. Но это была холодная, будоражащая кровь красота, которая разжигала кровь сластолюбцев и воспламеняла ненавистью сердце сына господина. С тех пор как Вэй Усянь стал любовником его отца, прежняя робость и вежливость Вэй Ина словно умерли. Он казался отстранённым, высокомерным, пренебрегающим ими всеми и абсолютно бесчувственным к их отвращенному недовольству. Он садился с ними за один стол, был с ними в каждой семейной поездке, почти на каждом мероприятии. И «крал» всю любовь господина лишь для себя одного. У Вэй Усяня была своя комната, но все знали, что он почти никогда там не спит. Все свои ночи он проводил с господином, даже если речь шла о том, чтобы просто разделить с ним сон. — А как же твое образование? — долго не решаясь задать этот вопрос, спросил Лань Ванцзи. — Ты же так любил архитектуру. И у тебя, насколько я понял, не отняли права изучать это. — Не отняли, — после недолгой паузы, вздохнул Вэй Ин. — Скажу больше: помимо души у меня не отняли ничего из того, к чему можно прикоснуться. Я был абсолютно свободен в своих правах распоряжаться и телом, и деньгами так, как я того хотел. Мне даже было позволено заводить отношения, быть в близости с другими людьми, но они не должны были выходить за рамки удовлетворения физических желаний. И я не мог покинуть дом так, чтобы длительное время жить где-то еще. Всё, что я хотел, будь то какие-то вещи, услуги, я получал с легкой руки господина. Взамен я должен был играть того, чьей заменой стал. Ну, как играть? Скорее понимать, какое тайное желание мною удовлетворяют. Очень скоро я понял, что мне создали все условия, чтобы я и правда не мог покинуть его дом. Но что хуже, наступил момент, когда я осознал, что у меня не то что желания, а даже порыва к тому, чтобы стать свободным, уже не возникает. Что значит «свободным»? Это стремиться к себе. А себя я утратил, и даже порыва искать уже не было, будучи поглощенным мрачным забвением той жизни, которую вел. И сильнее она поглотила меня в моей голове, тем странным пассивным отчаянием, что меня захватило. Я просто не видел своей жизни вне пределов того мира, в котором вращался, и не видел не потому, что её не могло быть. Души, которая бы стремилась к этому, у меня больше не было. Ни побуждений, ни амбиций, ни волнений, — я стал пустой оболочкой, подобием руин в Афинах. Знаешь, храм не выстоит сам по себе, даже если был возведен в великолепии его творцов. Если храм останется один, то время, что станет единственным его окружением, сотрет все то прекрасное, что в нем было. Цвет, барельефы, расписные стены, даже сам фундамент. Вот и я так же рассыпался, окруженный жизнью, что лишила меня души, той моей души, что прежде возвышала все мои мечты и амбиции, превращая каждый мой вдох в глоток самой жизни, что растекалась по моим венам. Вэй Ин вдруг перевернулся, прижавшись к груди Лань Ванцзи и сжался телом еще сильнее, словно пытался втиснуться в то хрупкое пространство между ними, где он чувствовал тепло тела мужчины, в объятия которого стремилось всё его существо. — Вот уже несколько лет как мы не занимаемся сексом, — спрятав свое лицо у него на груди, сказал Вэй Усянь. — Не потому, что я запретил или что он стал неспособен. Просто его сын женился, но тем не менее не ушел из дома. Его жена, кажется, посвящена в детали нашей жизни. Однажды она оскорбила меня, и я отхлестал её по щекам. Она так кричала, словно я разрывал её тело на куски. Но когда прибежала охрана и увидела меня, то, не сказав ни слова, просто увела эту женщину, я же остался стоять там, где и был. Лань Чжань, — вдруг тихо позвал Вэй Усянь. — Ты когда-нибудь занимался сексом так, чтобы за тобой наблюдали? Я так делал, когда господин пожелал смотреть со стороны на то, как я выгляжу во время утех. Он смотрел, как меня трахают, как будучи неспособными добиться нежного отклика тела, вырывали из глубин плоти звериный рык удовольствия, что очень далек от истинного наслаждения. Просто рык, который сбрасывает сдерживаемое напряжение. — И тебе было все равно? — Да, всё равно. Боли или наслаждения я не чувствовал, и даже стыд стал чем-то далеким. — Кем были эти люди? — Иногда эскортом, иногда это был кто-то из его охраны. Он никогда не настаивал на том или ином человеке, просил меня выбрать самому. Может показаться, что этим он еще больше унижал меня, но на деле его правда заботило, чтобы человек мне хотя бы внешне был не противен. Наши с ним отношения, они… их достаточно сложно вместить в понятную форму слов. В конце концов оказавшись в одной и той же ситуации все люди так или иначе по-разному её перенесут. Я не могу сказать, что ко мне было совершено какое-то насильственное зло. В том, что я именно так всё это чувствую, итог лишь моего переживания. Всё, от чего я больше всего страдал, было медленное угасание души и потеря радости жизни, которую я уже не мог пересилить. Можно сказать, когда-то я был невинен и очень наивен. А потом мне пришлось широко открыть глаза на судьбу, которая меня ждала. Её ли вина, что она мне не нравилась? Меня сокрушило то, что было для меня предрешено, и я стоял перед выбором: сломаться или выстоять. Я выстоял. Но потерял себя и долго не находил, очень долго… Однажды в один зимний вечер Вэй Усянь пролистывал различные страницы в своем телефоне. Он откровенно скучал, так как уже довольно долго не выходил из дому. Учебу он забросил, взяв академ, а те люди, с которыми пересекался в близких отношениях, просто стали ему противны. Он не любил шумные места, не любил гулять, охладел к разговорам… и к самим людям. Единственным его желанием, сохранившемся за многие годы и, даже сказать, лелеяным его сердцем, было вернуться в Афины. Да даже не в сами Афины, а к одному морскому побережью, куда много лет назад его доставил небольшой паром с привязанной к ней лодочкой, которую волнами прибило к песчаному берегу, а на берегу… его уже ждал человек, что стал его первым мужчиной. В закрытой для отдельных людей сети Вэй Ин напоролся глазами на один отзыв, оставленный каким-то парнем. В нем говорилось об одном салоне домашнего типа, и человеке «создающего грёзы». Бровь Вэй Ина скептически изогнулась, но читая дальше он понял, что речь идет о массаже. «Особом» массаже. «Нелепица, — подумал тогда он. — В Китае этого дерьма даже больше, чем в Таиланде, что так гордится своим «сервисом». Что особенного в том, чтобы тебя потрогали так, чтобы стало хорошо? Абсолютно ничего. Тот, кто мог себе это позволить, даже не воспринимал прикасающегося к нему человека как личность, которой может быть неприятно или даже противно. Просто тело, делающее хорошо твоему собственному телу. И Вэй Усянь, возможно, стал бы листать дальше, если бы не обратил внимание, что парень этот предупреждает о некоторых правилах таких услуг. Перечитав эти правила Вэй Ин испытал смешанные чувства. Они вроде были достаточно ожидаемыми и даже сказать стандартными, однако не совсем типичными для таких услуг. Обычно клиенту разрешалось многое, самый жесткий запрет шел именно на секс, но этот человек требовал многое из того, что обычно не упраздняется. Это ведь был домашний салон, значит он вполне осознавал риски. Но ведь именно домашние салоны зачастую были разгулом различных страстей, а тут такие жесткие запреты, прямо как в легальных заведениях, не связанных с преступным миром. Вэй Ин не сказать, что заинтересовался, но задержал свое внимание и перечитал отзыв еще раз. Там прилагался номер телефона, и спустя неделю Вэй Усянь на него позвонил. Он не ожидал, что ему ответит такой красивый низкий голос. Почему-то по коже Вэй Усяня сразу пробежала мелкая дрожь, когда голос этот впервые залез ему в уши, и растерявшись он не сумел сразу ответить, а потому тревожно сбросил вызов. Это волнение его немножко растрясло от уже ставшей привычной для него эмоциональной спячки. Он уже и не помнил, когда в последний раз его одолевало такое волнение, и самое главное от чего? От голоса? Да обычный голос, просто красивый очень. Вот только этот красивый голос принадлежал мужчине, который делает те вещи, на которые не каждый расхрабрится. И Вэй Усянь почувствовал сильное желание увидеть какое же лицо у этого человека и каким оно становится в «те» самые моменты. Молчит ли он, или же говорит, подбадривая или успокаивая своим низким голосом; он старается быть нежным, или лишь побыстрее всё закончить? Как он смотрит на тех, кто дрожит в его руках от удовольствия, и правда ли, как писал тот парень, что это удовольствие рисует грезы и затмевает сознание… Вэй Ин долго не решался прийти. Он всё же позвонил повторно, но говорил недолго, лишь спрашивал поверхностно, размыто слушая ответы. Потом позвонил еще раз и попросил прислать на е-мейл полный пакет услуг с расценками. В нем, кстати, не было обозначено ничего пошлого или откровенного, всё достаточно сжато и сухо. Он лишь давал понять, что «такие» услуги предоставляются, но с более детальными подробностями можно было ознакомиться уже на месте. — Я совсем не ожидал того, что последует за этой встречей, — мягко целуя его в шею, прошептал Вэй Усянь. Вьюга за окном, кажется, стала тише, уже можно было увидеть слабое очертание деревьев и домов по другую сторону улицы. — Не ожидал, что так оробею. Не ожидал, что мои глаза больше не будут сухи. Как и не ожидал, что так откроюсь тебе. Знаешь, не разумом… чем-то другим, что ослабило меня до такой степени, будто бы отнимая у меня все шансы на возможное сопротивление. Лавина из сильнейших чувств захлестнула меня, и я замер, в одночасье парализованный и их силой, и осознанием того, что… чувствую. Вся боль и страх, противоречия и ложь самому себе… всё это покинуло мое сердце так стремительно, оставляя мне только одно — путь к тебе. Я смотрел на тебя и понимал, что всё, что я должен делать — это стремиться к тебе. В тебе избавление от всего горя, от всей боли. И я с жадностью, которую раньше никогда не чувствовал, прильнул к мужчине, который заставил меня забыть себя. Того себя, который сжимает мне горло, которого я ненавижу. С тобой я дышу, Лань Чжань. Дышу, как тот мальчик, в больших, с грубой оправой очках, читающий книгу об античности и мечтающий нарисовать чертеж своего храма. Уже долгое время, пока медленной рекой пробивал себе путь к солнцу этот рассказ, они лежали прижавшись друг к другу, и Лань Ванцзи слушал о том, что Вэй Ин не обнажал ни в своих молитвах, ни в своих криках. Даже для Вэй Ина это было как-то непривычно, столь детально вспоминать то, что уже покрылось пылью времени, но всегда напоминало о себе, когда он смотрел в зеркало. — Ты сказал, что потерял себя и не находил очень долго, — целуя его в макушку, сказал Лань Ванцзи. — «Не находил», а не «больше не нашел». Что это значит? — Разве не очевидно? — улыбнулся Вэй Усянь. — Я нашел «себя» в тебе. Ты бережно хранил меня в своей душе, и вот наконец я нашел себя. Я словно в прошлое вернулся, когда воздух источал запах солнца, а мыши бегали по сточным трубам так быстро, что их маленькие лапки создавали приятное шуршание своим царапанием. Мы однажды поймали одну и вздумали зажарить. — И как, вкусно было? — с улыбкой хмыкнул Лань Чжань. — Не знаю, — ответил Вэй Ин. — Местный кот спер её раньше, чем мы успели насадить её на вертел, кстати ворованный. Ну как ворованный? Одолженный на время. — Ну и чудак же ты. — Я? Засмеявшись, они начали бесноваться, переплетая пальцы рук и слегка ворочаясь на кровати. — Знаешь, — вдруг прошептал Вэй Ин, — я иногда думаю о том, что со мной было бы, если бы не та ночь, благодаря которой я, возможно, и дожил до этого момента. — Какая ночь? — спросил Лань Чжань. Погрузившись в далекие воспоминания, Вэй Ин сдавленно выдохнул и покрепче сжал руку Лань Ванцзи. — Ночь, которую я провел с моим первым мужчиной, — едва слышно сказал он. — И это был не господин. Никто об этом не знает. Эта тайна лишь между мной и тем греческим юношей, что я встретил на морском побережье. Как сейчас помню тот полусгнивший короткий пирс с деревянными опорами, приглушенный шум прибоя и запах соли, что источала кожа того человека. Его волосы не были короткими, но тем не менее были немного жесткими. Я еще тогда подумал, как странно. Мне ведь сказали, что тот человек местный, а у них обычно волосы были мягче. Сказывалась генетика, что ли. Я часто видел курчавых, а у того юноши волосы были прямые и плотные, как… у меня, пожалуй. — Сказали? — только и спросил Лань Ванцзи. — Ты с ним не сам познакомился? — Так… получилось, — пробормотал Вэй Ин. — В тот день, практически мой последний день в Афинах, да и в Греции в целом, я знал, что не могу уплыть обратно в Китай без… одного дела. — И что это было за дело? — Лань Чжань погладил его по голове, и в этом его движении было больше тепла, чем Вэй Ин мог вспомнить от кого-либо другого… Тот день казался ему окончательным завершением того Вэй Усяня, которым он еще пытался себя сохранить. Он прекрасно понимал, что по возвращению скорее всего случится то, что должно было случиться. Что ему делать? Он уже давно остался один на один со своей судьбой, за что же ему цепляться? Хотя бы тонкая нить, тончайшая… но она, возможно, удержала бы его над пропастью. Отчаяние сделало Вэй Усяня медлительным и податливым. Он долго, до самого наступления заката блуждал по Афинам и даже не заметил, как по пути ему встретился один его знакомый. Это был рыбак, порой балующийся дальними заплывами с дайверами, ищущих сокровища и приключений в Эгейском море. Вэй Ин совершенно не слышал его кажущийся отдаленным голос, его теплую руку на своем плече. Лишь что-то бормотал несвязно, на что глаза рыбака немного округлились, а рука медленно сползла с плеча. «Ты правда этого хочешь? — с явным сомнением спросил он, внимательно присматриваясь к парню. — Не знал, что ты балуешься подобным. Хорошо, я тебе помогу…» Он сказал ему прийти в малый порт уже как небо совсем потемнеет, и на свою удачу Вэй Ин хорошо услышал эти его слова. Он совсем не помнил, что именно бормотал, будучи в каком-то погруженном в себя состоянии. Когда он пришёл, рыбак уже ждал его и весело помахал ему рукой, после чего помог чуть шатающемуся Вэй Усяню забраться на борт. Паром тронулся, Вэй Ин тут же пошатнулся и повалился на колени, схватившись слабой хваткой за деревянные края. Они плыли, казалось, целую вечность, но эта вечность так быстро закончилась, что даже Вэй Ин, возмущенный её скоротечностью, наконец-то пришел в себя. — Залезай, — кивнув в сторону привязанной к парому узкой лодчонки, сказал рыбак. — Скорее, он уже ждет тебя. — Кто меня ждет? — наконец-то осознавая где он и что он, Вэй Ин вздрогнул, когда понял, что сейчас уже ночь, а небо над головой такое темное, но с такой россыпью ярких звёзд, что они отражались в тихом и спокойном море. Рыбак беззлобно цыкнул языком, и крепкими мозолистыми руками взяв Вэй Ин за плечи помог ему встать на более-менее прямые ноги. — Всё хорошо, — улыбаясь, сказал он. — Это… нормально, в таком желании нет ничего предосудительного. Я понимаю тебя, так что… будем считать, что это мой тебе подарок на отъезд. — Какой подарок? — осипшим слабым голосом спросил Вэй Усянь. — Дядя, я разве о чем-то просил? — Просил, — кивнул головой рыбак. — А если бы сказал мне о таком раньше, то и не мучился бы так долго, я бы всё сделал еще тогда. Эта страна изменилась, пожалуй, в худшую сторону из возможных, но земля никогда не меняется, и никогда ничего не забывает. Этой земле ты можешь открыто сказать: я желаю мужчину. И она тебя не проклянет и не отвергнет. Так что спокойно плыви к берегу и ничего не бойся. Вэй Ин потерял дар речи. Он начал смутно припоминать тот момент, когда встретил этого рыбака, его теплую руку на своем плече, а потом окутавший плечо промозглый холодок, когда он убрал её. «Мужчину… — несвязно бормотал тогда Вэй Усянь. — Мужчину… какого угодно… но мужчину…» — Кстати, мог бы и не пытаться говорить это на греческом, — вдруг дружественно хлопнул его по спине рыбак. — Я и твой китайский худо-бедно понимаю. Мать моих узкоглазиков меня этому научила. — Мать?.. — всё еще потерянно бормотал Вэй Усянь. — Ну, не моих кровных, конечно, но каким-то богом китаечку в наши дивные оливковые края занесло. Вот и выучился, пока помогал им не помереть с голоду. Странные люди, рыбу порой сырой едят… ну да ладно, не об этом. Так ты спускаешься или нет? Не заставляй мой подарок тебе долго ждать. На ватных ногах, всё еще дезориентированный этой информацией Вэй Усянь сел в узкую лодчонку и ощутил толчок, когда рыбак направил её к берегу. Море было тихим и спокойным, волны сами доправят её к берегу, так как отлива не было и можно было не боятся, что её потянет не туда. — Стой! — вдруг хрипло закричал Вэй Усянь, сжав руками края лодки, а туловище направив вперед. — Почему он согласился? — Ась? — приставив ладонь к уху, закричал рыбак. — Что ты говоришь? Ты просто плыви, лодку к пирсу привяжешь. В ней весло, потом сам вернешься! Ни мертвый, ни живой Вэй Усянь тяжело приник к лодке, чувствуя непреодолимое желание спрыгнуть с неё и поплыть обратно к парому. Ему вдруг стало так страшно, что он задрожал всем телом. Ночь, берег был сплошным темным пятном, негде и кусочку света было пробиться. Место явно было необитаемо, и лишь вдали, в самом море, горели огоньки чужих паромов и катеров. Ночь источала запах бриза и волнений. Подплыв к недлинному пирсу, Вэй Ин нащупал на дне лодки веревку и обвязал её вокруг одной опоры, после чего поднялся и спустился на берег. Он чувствовал словно был здесь совершенно один, и если бы на небе светила хотя бы луна, зрелище не вгоняло бы его в такой ужас. Как этот человек мог с ним так поступить? Сказал, что Вэй Усяня ждет подарок, и это — мужчина. Как тот согласился? Неужели рыбак ему заплатил? Вэй Ин где-то слышал, что это частая практика у тех, кто плавает на кораблях, вот так запросто находить себе быстротечную любовь на дальнем берегу. Но ведь Вэй Ин был не такой. Он до сих пор никогда и не ощущал за собой тягу к мужчине, но в свете последних событий, возможно… вконец сошел с ума. Почему же он бормотал «мужчину, мужчину»? Очень скоро у него будет этот самый мужчина, отношения с которым погубят то последнее, что еще искрилось в этом невинном, но уже таком израненном сердце. Зачем же Вэй Усяню нужен был мужчина прежде своего господина? Возможно… да, так оно и есть. Вэй Ин скоро должен был упасть в пропасть и лелеял надежду оставить хотя бы одну нить, ту тонкую, словно паучий шелк нить, за которую смогут цепляться хотя бы его воспоминания. Та хрупкая опора уже даже не для надежды, а для тени его надежды, зыбкое марево невозможности той жизни, о которой он так мечтал. Если его первый раз будет с абсолютным незнакомцем, Вэй Усянь сможет перенести на него все свои страхи, все свои чувства, даже те, которым уже никогда не суждено дать о себе знать. Если он окажется просто в человеческих объятиях, теплых, живых и взаимных, он будет помнить об этом. Просто помнить… потому что более уже не будет ничего, за что бы он мог цепляться, дабы не сойти с ума. Он не хотел, чтобы господин у него это забрал, привязал себя к воспоминаниям о первой близости. Если такой поступок будет с тем, кого совсем не знаешь, равно как и бога, то в будущем обращаясь к этому образу, он может стать самым сильным утешением. Неважно, что Вэй Ин и понятия не имеет, что это за человек. Неважно, что он его даже не знает. Это будет… просто его человек; человек, образ которого всегда будет сопряжен с чувствами, что он испытал в тот момент. А потому, скорее всего это и будет та самая любовь, которую ему, как он тогда думал, никогда не пережить, но он хотя бы сможет вспоминать, что всё же приблизился к ней, что раскрылся в своем трепете, познав искренность, которую больше никогда никому не раскроет… Вэй Ин скорее услышал, нежели почувствовал, что он здесь не один. Еще с моря ему показалось, что на больших камнях словно есть какое-то искривление. Он моргнул, и кривизна исчезла. Оказывается, это была вовсе не кривизна. Просто на них сидел человек. Тепло, прильнувшее к нему со спины, скользнуло по коже Вэй Усяня легким жаром, хотя человек к нему даже не прикоснулся. Он, наверное, боялся его испугать и скорее просто дал знать, что он здесь. Вэй Усянь чувствовал — тот немного выше его, потому что его дыхание аккурат приходилось Вэй Усяню выше затылка. Вэй Ин и сам был высоким, поэтому не ожидал, что грек, который по идее должен был ему немного уступать, окажется такого роста. «А вообще ли это парень? — вдруг подумал Вэй Усянь. — Может, это взрослый мужчина. Но я так редко видел действительно высоких мужчин здесь, если они только не иностранцы…» Заняв себя размышлениями, Вэй Ин немного успокоился и отвлекся, и спустя несколько секунд даже решился взять этого человека за руку, хоть и не оборачивался, чтобы быть лицом к лицу. Тот почувствовал дрожь этой руки, а потому немного согнул свою руку так, чтобы его ладонь скользнула в ладонь Вэй Ина, так как тот ранее обхватил ему запястье. Их пальцы переплелись и постепенно сжимались. Это успокаивало. Мужчина явно не торопил его, подстраиваясь под всё, что делал Вэй Усянь. Сделав шаг назад Вэй Ин прильнул своей спиной к груди мужчины, чувствуя её невероятный жар даже через ткань одежды. Тот, казалось, едва ощутимо вздрогнул от этого движения и голова его слегка наклонилась. «Пойдем», — сказал он на греческом, что Вэй Ин прекрасно понял. «Пойдем», — ответил Вэй Усянь, правда на китайском, и почему так сделал и сам не понял. Его знания греческого были ниже среднего, в школе им преподавали на английском, и только разговаривая с местными Вэй Ин худо-бедно заучил несколько фраз приветствия и прощания, базовые вопросы и прочие несложные вещи… Как это могло быть, на что это было похоже? Лес, окутанный бархатом ночи, шелест еще помнившей солнечное тепло листвы и ускоряющиеся шаги, ускоряющееся дыхание, ускоряющееся сердцебиение. Так спешно, так неловко, даже неуклюже… Его кожа была соленой, а тело крепким, особенно руки. Его волосы казались немного жесткими, спускаясь чуть ниже ушей, в то время как мягкие волосы Вэй Ина уже доходили ему до плеч; по впалой грудной клетке Усяня нежно скользила шероховатая ладонь, а поцелуи были то медленными, то ускорялись, словно в такт сердцебиению в этой источающей жар груди. Ночь была свидетелем того зыбкого марева, что многие годы лелея в своем сердце Вэй Ин вспоминал и надеялся никогда не забыть, да и не мог: в его жизни не было чего-то такого, что могло вытеснить эту тонкую алую нить, тянущуюся от его сердца прямо в сердце бывшего оплота античного мира. Та ночь не источала запах цветов, как об этом цветисто бы рассказали многие книги, как и шепота нежных слов, на которые так щедры их страницы. Та ночь была пропитана запахом соли, шумом прибоя, тихой несвязной речью, дрожью одного тела, что терялось в трепете другого. Это было… больно, это было волнительно, но всё это было разделено на двоих. Его первый мужчина, его нежный, до дрожи сжимающий его мужчина, сдавленное дыхание которого скрывало голос удовольствия, словно он боялся раскрываться, сдерживался, полностью концентрируясь на реакциях Вэй Усяня, который плакал и трепетал… потому что любить мужчину — это было больно. Но как сладко в эту боль вмешивалась нежность, источаемая каждым движением губ, волной дыхания, лаской шероховатых пальцев, даже нежное покусывание зубами, что не оставляло на коже и тончайшего следа, до того хрупкими эти укусы были. Чувствовать тепло другого тела, его тяжесть, его медленное движение, его сдержанное напряжение, от которого вздувались горячие вены, но кровь всё равно не била в голову так сильно, чтобы сорваться и пуститься в нескончаемый поток удовольствия. Он… берег его, ждал, когда тело Вэй Ина начнет сильнее отзываться, когда тот сам начнет робко подаваться бедрами вперед, когда перестанет сжимать так сильно, когда слезы перестанут обжигать его губы, когда он целовал его лицо. Ему было так сложно, он это чувствовал. Он ласкал его, старался двигаться медленно, сильнее укрепляясь в догадке, что это — его первый раз. Он чувствовал, как дрожали его бедра, как гулко билось сердце в груди, даже как руки дрожали, крепко и даже сказать беспомощно обнимая тело, что вторгалось в его собственное. А потом наступил момент, когда Вэй Ин начал терять себя. До накала перенервничав душой и телом, его напряжение неожиданно срослось с медленно нарастающим удовольствием, и движения, до того тесные и медленные, стали ускоряться, а вместе с ними и облегчалась тяжелая цепь, сковавшая сердце Вэй Усяня. Его сердце продолжало ускоренно стучать, но уже не разрывало грудь, а, кажется, содрогалось где-то вне её пределов, распространяя странную, постепенно сжимающуюся пустоту внутри, вынуждавшую его выгибаться в пояснице и принимать положение, при котором тот мужчина сильнее поднимал его бедра, пока наконец, сев на колени, не положил их на свои. Но вот тело Вэй Усяня, влажное и липкое, которое ощутило холод от того, что от него отстранились, очнулся от накрывающего его наваждения и тревожно открыв глаза подался вперед, вновь прижимаясь к этому мужчине. Его глаза широко распахнулись, а губы невольно приоткрылись, когда он ощутил сладкое оцепенение, сковавшее низ его тела, и застонал не своим голосом, когда нервные окончания накалились до такой степени, что их просто замкнуло, а вместе с ними — и Вэй Усяня. Какой дивной была та картина, что развернулась под бархатом той соленой ночи. Сидя на коленях, один мужчина держал другого, выгнувшегося в пояснице и откинувшего голову назад, чей голос вытянулся в протяжный стон, а пальцы, до боли впившись в чужие плечи, оставили следы ногтей, что врезались во влажную кожу. Но когда тот, другой, крепко стиснув зубы поддержал его руками за спину и прижался лбом к его груди тоже излился в удовольствии, его сдавленный обессиленный хрип чуть не заставил Вэй Усяня кончить во второй раз. Он совсем не осознавал, как начал плакать, как с его губ стали срываться слова двух разных языков, сплетаясь в горькие несвязные речи. Но в них можно было услышать мольбу, понятную любому, кто мог бы её услышать. Достаточно было просто впустить этот голос в свое сердце, дабы понять, как горько стенает душа, жаждущая любить и быть любимой… С годами детали той ночи становились более размытыми, четким же оставался лишь общий силуэт и тот самый момент, когда мир замер и взорвался в расширяющейся пустоте его сердца. Никогда еще соль не была такой сладкой, вот о чем тогда подумал Вэй Усянь. Подумал, и часто вспоминал об этом, когда немые крики его души и сдерживаемые внутри слезы обжигали кожу даже тогда, когда их не было. Казалось, они широкими реками текли внутри вместо крови, наполняя его сердце бесконечной горечью и нескончаемым горем. — Знаешь, что я тогда сделал? — не замечая, что руки Ванцзи его больше не сжимают, прижимаясь к нему прошептал Вэй Усянь. — Я дал тому греку прядь своих волос. В тот момент мне было всё равно, что он сделает с той прядью, пусть даже выбросит на том берегу. Но даже так часть меня всё равно была бы свободной, была бы там, окутанная запахом моря и шумом волн. Но все же… я надеялся, что куда бы тот человек ни отправился, она всегда была бы с ним. Такое глупое желание, правда? Но, как ни странно, это всё, о чем я в тот момент у судьбы просил… Вэй Ин, что так размяк в теплых объятиях Лань Ванцзи замер и телом, и сердцем, когда Лань Чжань вдруг отстранил его от себя и каким-то невидящим взглядом смотрел куда-то вниз. Вэй Усяню, глаза которого испуганно расширились, почудилась во взгляде Лань Ванцзи… ненависть, смешанная с холодным пренебрежением, словно ему нестерпимо было слышать о том, как Вэй Ин пылал истинной страстью к другому мужчине, отзываясь о нем как о надежде всей своей жизни. — Лань Чжань?.. — дрожащим голосом позвал он и потянулся к нему рукой. Но Ванцзи не дал до себя дотронуться. Он отстранился и начал вставать с кровати. — Лань Чжань… Вэй Ин тоже поднялся, однако чем больше движений он делал, тем дальше от него отдалялся Лань Ванцзи. — Лань Чжань… — сорвавшись с кровати Вэй Ин на дрожащих ногах подошел к нему и вцепился в его руку. — Что… что такое? Я сказал что-то, что показалось тебе неприятным? Сердце Вэй Уяня упало куда-то в холодные глубины ада, когда Лань Ванцзи, не смотря на него, просто стряхнул его руку и направился в сторону двери. — Лань Чжань! — покрывшись холодным потом, тело Вэй Ина начало дрожать, а голос источал панику. — Лань Чжань, пожалуйста! Лань Ванцзи открыл дверь, делая тяжелые быстрые шаги, а Вэй Усянь, у которого от паники даже застучала челюсть, пытался его остановить. — Что, что я сделал не так? — глаза его покрылись слезами, уголки век покраснели. — Это же просто прошлое, Лань Чжань. Просто прошлое! Я рассказал тебе не с каким-то умыслом, я просто… только тебе об этом впервые в жизни и захотел рассказать! Лань Ванцзи, пожалуйста, куда же ты уходишь?! Не оставляй меня, Лань Чжань! Его крики словно раскаленные в огне печали кинжалы врезались в сердце, а дрожащие пальцы, цепляющиеся за руку Лань Ванцзи, сжимали так крепко, словно он цеплялся не за человека, а за саму жизнь. Но Ванцзи его, казалось, совсем не слышал. Он продолжал идти даже со спотыкающимся Вэй Усянем, что пытался его остановить, но сил, очевидно, не хватало. Лишь одним богам известно, как в тот момент разрывалось его сердце, как горло словно сжимали стальным обручем, а внутри ворочались острые шипы, рвя это горло изнутри. — Лань Чжань!.. — задыхаясь стенал Вэй Усянь. — Лань Чжань, умоляю… Он больно ударился плечом о дверную раму и это его остановило, заставив пальцы разжаться, а тело, словно растерзанный комок из плоти, медленно сползти вниз. Вэй Ин прижал ладони к лицу и горько заплакал, громко всхлипывая и издавая сорванные звуки. Он не нашел в себе сил подняться на ноги, а потому начал ползти на коленях в массажную комнату, где неподвижно полусидел Лань Ванцзи. Он прислонился к шкафчику левой стороной тела и как будто сжался в комок, голова его была чуть наклонена. В глазах Вэй Усяня Лань Ванцзи, кажется, был настолько им оскорблен, что даже не находил слов, чтобы обругать его. Но пусть лучше бы обругал, но не молчал! — Лань Чжань… — крупные капли слез стекали по лицу Вэй Усяня, когда он, страшась, что его снова оттолкнут, столь сильно и крепко прильнул к Лань Ванцзи, обхватив руками его живот, что вцепился ногтями в собственную кожу, дабы покрепче закрепить этот замок, если бы Лань Ванцзи снова пытался его от себя отстранить. — Лань Чжань, Лань Ванцзи… на всем свете нет никого, кого я бы мог так звать и в ком бы так отчаянно нуждался. Ты последний оплот для невзрачной тени моей души, что страдая в этом теле блуждает по белому свету. Если бы ты только знал, как часто я мечтал о смерти… В детстве, когда я был голоден, или когда мне было физически больно, я мечтал лишь о том, чтобы эта боль поскорее закончилась и я мог жить дальше. Но сейчас, когда нет ничего, что могло бы оставить меня голодным или покалечить, я мечтаю о смерти, потому что давно утратил радость жизни. Я бы отдал все что угодно, лишь бы ты не отверг меня. Ты можешь ударить меня, можешь даже взять силой… только прошу, не гони меня, не отворачивайся от меня! Кроме тебя у меня больше ничего нет. Я… Его сердце, должно быть, на самом деле пропустило несколько ударов в тот момент, когда он почувствовал, что Лань Ванцзи пытается разомкнуть его руки. — Нет! — в панике закричал Вэй Усянь и его голос стал почти истерическим. — Нет, нет! Только не это, Лань Чжань! Всё что угодно, хоть из окна выброси, только не отвергай меня! Лань Чжань, Лань Ванцзи!!! Несмотря на то, как отчаянно и самое главное крепко он вцепился в него, крича не своим голосом, Лань Ванцзи силой разжал его руки и повернулся к нему. Почти потерявший голову Вэй Усянь, пелена из слез которого не давала ему рассмотреть лицо Лань Ванцзи чувствовал, что еще немного — и сознание покинет его, как постепенно покидал его разум. Он сражался с удерживающими его руками Лань Ванцзи, что, как он думал пытались его отстранить, и совсем не видел того, как него смотрит Лань Ванцзи…

***

Два месяца спустя Была в горах помимо их вечных красот одна особенность, которая давала ощутить рай еще при жизни. Это была их отдаленность от мира, такая же отдаленность, как и у рая от земли. Лань Ванцзи, в волосах которого запуталось несколько лепестков древесных цветов, кажется, совсем не замечал их, зато четко ощущал этот нежный запах, разливающийся по весенним горам. После того, как лепестки опадут, начнут завязываться плоды, и помимо вишен и слив можно будет отведать яблок, абрикосов, а если повезет, то даже клубники. Ну, повезет в том случае, если ею его угостят, или хотя бы продадут. На самом деле хоть горы и были удалены от мира, но не от самих людей, и часом в горах можно было встретить неожиданных гостей, даже более неожиданных, чем отбившуюся от стада овцу или преследующего её волка. Волки всегда были проблемой, так как они не страшились спускаться к подножью, пугая своей тенью робких травоядных и совсем не робких охотников с ружьями. Волк мог подкрасться со спины, и это был единственный их страх. Пешая прогулка Лань Ванцзи длилась уже некоторое время, и чувствуя легкую усталость он поднял голову, так как взбирался на склон, оценивая сколько еще будет подниматься. К его небольшому удивлению там уже кто-то был, сидя к нему спиной на широких камнях. А вот и неожиданный гость, которого в таких местах ждешь меньше, чем волка или овцу. Лань Ванцзи стер со лба легкий влажный налет, и продолжая взбираться наконец-то добрался к намеченной цели. На камнях действительно кто-то сидел, одна его нога была согнута в колене, другая же была опущена. У этого человека были короткие волосы, спадающие чуть ниже ушей, а в руках какая-то палка и перочинный нож, которым он увлеченно в ней скоблил. С первого взгляда было ясно, что он шлифует уже готовые отверствия. Лань Ванцзи, чувствуя легкую жажду из-за сухости в горле, подошел к мужчине и присел рядом с ним. Его длинный, выполненный в старом стиле халат, подогнанный как ханьфу, был светлого цвета, с широкими руками. Рукава другого мужчины были заужены, а на плечах, завязанная легким узлом вокруг шеи лежала накидка с капюшоном. Она была красного цвета с черной обшивкой. На капюшоне, хоть это и не сразу было заметно, виднелись то ли лисьи, то ли медвежьи ушки. Они были пришиты отдельно. — Одинокий странник потерял свою дорогу? — спросил мужчина, не отрывая глаз от своей палки. Его ножик чиркнул по податливому дереву, и соскобленное древесное волокно было сдуто одним быстрым выдохом. Лань Ванцзи перевел на него взгляд, затем немного опустил глаза, наблюдая за тем, что тот делает. — Криво, — взяв древко из его рук, Лань Ванцзи повертел его в руках и тут же распрямил пальцы вытянутой в сторону мужчины ладони. Незнакомец положил в неё перочинный нож и стал наблюдать, как тонкие пальцы куда более аккуратно начинают скоблить им отверствия. — Не далековато-то ли ты забрался? — В самый раз, — улыбнулся мужчина. — Да и потом, солнце так приятно разогрело эти камни, как же на них не присесть? А если прекрасный мужчина обласкает мою флейту, то мне больше нечего будет желать. Несмотря на то, что в руках Лань Ванцзи действительно была флейта, он понимал, что скорее всего речь идет совершенно не о ней. О флейте, да. Но не той, что он держал в руках. Мягко опустив веки и выдохнув, Лань Ванцзи повернулся к мужчине уже открыв глаза. Тот склонил голову и улыбался ему, глаза его сияли на солнечном свету. Лань Ванцзи вдруг подался вперед, и мужчина, словно и ожидая чего-то такого, полностью раскрылся, не закрывая глаза наблюдая за другими, что были закрыты. Наблюдал, чувствуя, как нежно примкнули к его губам, но не выдержав, словно в сладких грезах все же опустил свои веки, наклонил голову и сладостно впился в эти мягкие губы в ответ… Сколько Лань Ванцзи себя помнил, а жизнь ему казалась чем-то, в чем смысла нет. Место, где он родился и рос, можно было назвать трущобами, в которых происходило многое из того, чего не должны видеть глаза ребенка. Но ему повезло: у него был старший брат, который прикладывал все силы, чтобы отгородить Лань Чжаня от многого, но не всегда защитить. Однажды не успел, и совсем еще мальчик Ванцзи был заперт старшей женщиной и ею же впервые «опробован». Нужно ли говорить о том, какое отвращение он стал испытывать к женщинам, да и к людям в целом? Но так или иначе, это, на счастье, не сломило его, лишь ожесточило и сделало возбуждающе нелюдимым. Он рос среди людей, которые наблюдали его таким, и так получилось, что именно таким он им очень нравился. Что говорить: пока старший брат занимался опасными делами, пытаясь закрепиться в «тенях», младший, будучи нелюдимым и отстранённым, всё же проводил с людьми гораздо больше времени, чем по идее должен был. Ну, как с людьми? В основном с юношами, завлеченными его необычной восточной красотой и холодным, практически ледяным лицом. С кем за деньги, с кем просто по физической прихоти… — Вэй Ин! — встряхнув его за плечи, Лань Ванцзи пытался дозваться до потерявшегося себя от страха Вэй Усяня. — Вэй Усянь! Вэй Ин впился в него своим большими влажными глазами, дрожа от кончиков пальцев до кончиков ресниц. Он только сейчас увидел, что тьма рассеялась, комнату заливал тусклый свет светильника. И лицо Лань Ванцзи, по которому стекали крупные дорожки слез… Однажды Лань Ванцзи, что в который раз выслушав слова брата о том, что то, что он делает, может навлечь беду его телу и разуму лежал на своей постели и, казалось, не думал ни о чем. Ему на самом деле сложно было сформировать свои чувства во что-то осязаемое воображением. Кажется, он был слишком толстокожим, хотя возможно именно это объясняло его, как сказал брат, пагубную страсть. Но дело в том, что как раз страсть Ванцзи никогда и не ощущал. Возбуждение — да, но вот страсть, волнение… Он лежал и думал том, что юноша, с которым он был весь последний месяц, покинул столь ненавидимую им, Лань Ванцзи, страну, но сильнее зависти к тому, что люди могут спокойно прибывать и отбывать отсюда, Лань Чжань думал о том, что тот ему открыл. До их встречи Лань Ванцзи не знал, что помимо простого телесного соприкосновения может быть прикосновение более будоражащее, даже сказать более интимное. Юноша, с которым он развлекался, изучал массаж, и показал Лань Ванцзи, как это может быть приятно, еще и деньги приносить. В тот момент Лань Чжаню в голову пришла мысль, что это куда удобней использовать, чем то, что сейчас использовал он. Сколько еще он намерен спать с парнями за деньги или интерес, если не намерен был шагать по тропе жизни вместе с братом, добровольно погрязающим в трясине гораздо более ужасной, чем эта… Часто он спрашивал себя — а правда ли ему нравятся исключительно парни? Несмотря на произошедшее в детстве, с годами Лань Чжань стал очень терпим к женщинам, хотя ни для сердца, ни для тела не находил их совсем. И он понял, что даже если бы не тот случай, он бы все равно предпочел парней. Почему? Должно быть он родился таким, и они его просто привлекали больше, чем противоположный пол. Даже если влечение зависит от похоти, то у неё тоже была своя прихоть, что с «особым» наслаждением удовлетворялась исключительно от своего, в данном случае, пола. Размышляя об этом, Лань Ванцзи услышал вибрацию своего телефона. Уже было поздно, он не собирался никуда идти и поначалу думал просто проигнорировать звонок. Телефон и правда стих, но потом трель резко возобновилась. Лань Ванцзи начал сердиться и всё же поднялся с постели, чтобы нажать зеленую кнопку. — Ты не занят? — Занят, пока. — Стой! Ты нужен мне, и потом даже спасибо скажешь! — Кто-то хочет секса со мной? — Хочет. — А я не хочу. — Он китаец. Ванцзи уже переместил палец на красную кнопку, но тот замер, не успев надавить на неё. — Так и знал, что дар речи потеряешь, — по ту сторону трубки послышался довольный смешок. — Поправь меня, если я не прав: помимо матери и брата, ты своих соплеменников ведь здесь не встречал? Лань Ванцзи медленно вдохнул в себя воздух. — Если ты лжешь… — достаточно угрожающе протянул он. — Приходи на берег после заката, я привезу его тебе. О, и еще. Он очень подавлен, словно с него вот-вот кожу сдерут, так что не набрасывайся сразу, не спеши. Может он так подавлен, потому что за такие желания ему сделали выговор, я не знаю. У вас в стране ведь за «это» между мужчинами казнь была? Мне так жаль этого мальчика, он такой хороший. Если бы раньше знал, чего он хочет, уже давно бы свел его с кем-то, но сейчас на ум пришел только ты, несмотря на то, какой ты есть и как хорошо я тебя знаю. Прошу тебя, не будь безэмоциональным животным, как ты обычно себя ведешь, хорошо? У тебя несколько часов. Китаец… здесь, в этой мрачной унылой стране, которую Ванцзи ненавидел, но в которой вынужденно находился с рождения и по сей день. И другой китаец, который по каким-то причинам тоже оказался здесь. И который хочет его… Так Ванцзи думал, совсем не ожидая, что человек, которого принесло ему море, покажется ему убитым каким-то горем настолько, что всё время плакал и пытался говорить на греческом. Ванцзи очень хотелось успокоить его на китайском, так как благодаря матери они с братом прекрасно на нем изъяснялись, вот только тот парень говорил на каком-то странном диалекте. Лань Чжань не знал, что это был гонконгский говор, в котором он едва различал отдельные слова, а потому решил, что язык парня настолько заплетается, что он и себя не слышит. И Лань Чжань молчал, едва ли не впервые заботясь о чьем-то удовольствии больше, чем о своем. Он сам от себя не ожидал такого прилива нежности, возможно потому, что тот парень был китайцем. А возможно… что причина крылась в чем-то таком, что пяти чувствами не раскрыть. Не раскрыть, но… оказаться в их плену. — Вэй Ин… — не мигая смотря ему глаза, лицо Лань Ванцзи тоже было мокрым, крупные капли слез стекали по его щекам. Он ведь… никогда не плакал, никогда. Новизна ощущения была сокрушительной для его чувств. Вэй Усянь ни на минуту не забывал крепче обхватывать его запястья, чтобы тот часом не отодвинулся от него, и смотрел цепким немигающим взглядом. Губы дрожали, ресницы блестели от слез. Вдруг Ванцзи медленно разомкнул ладонь, но так как не сводил с Вэй Усяня глаз, не давал тому повода опустить свои. И они довольно долго так просидели, пока Вэй Ин неосознанно заметил, что его ладони раскрыты. Тогда-то он и опустил глаза, видя, что на одной из них лежит какой-то предмет, который он, из-за полумрака да влажной пелены на глазах, не сразу смог и рассмотреть. Это было что-то темное, кажется сложенное вдвое, перетянутое красной нитью, или лучше сказать обвитое ею. Вэй Усянь смотрел и сердце его медленно приглушало свои прежде быстрые удары. Глаза Вэй Усяня расширились, когда он, царапая взглядом эту нить и эту тонкую, похожую на сплетенные волокна бахромной кисточки темную прядь наконец-то понял почему эта вещь показалась ему знакомой. Нить с черными бусинками, больше похожими на россыпь росы в утренних цветах… точно такую же нить носил он сам, это был его браслет, который он разорвал, чтобы… чтобы обвить ею прядь волос, которую дал… — Однажды на морском берегу я повстречал человека, который, как мне сказали, был китайцем, — медленно начал Лань Ванцзи. — Я сомневался, что это так, так как темнота заставляла сомневаться в том, что видят глаза. Я сказал ему: «Пойдем», чтобы услышать, как он мне ответит. И он сказал мне: «Пойдем», вот только… на китайском. И я понял, что меня не обманули. В ту ночь я целовал его слезы и берег в объятиях его дрожащее тело, слышал несвязность его слов, от которых веяло горем, страхом и одиночеством. А потом… потом он срезал прядь своих волос и сказал мне: «Возьми. Хочу, чтобы это было у тебя, дабы хоть какая-то частичка меня была свободна». Голос Лань Ванцзи дрогнул, а вместе с ним и свет в его влажных глазах. — И я не выбросил ту прядь, — сказал он. — И морю не отдал. Достаточно того, что оно отняло у меня человека, который… стал моей первой любовью. Всю мою жизнь она была со мной. Я пронес её через время и страны, чтобы… вернуть её тебе вместе с тем, что ты мне на сохранение оставил. Твою душу, в которой трепыхалась вся невинность и сладость твоей любви я берег в этой пряди и в моем сердце. Вэй Ин… храм не разрушился. Он ждал, когда ты снова вернешься. Взгляд Вэй Усяня поднялся к глазам Лань Ванцзи. Он не моргал, но слезы не переставая текли по его лицу. Лань Ванцзи тоже плакал, в такой же молчаливой тишине, в которой поочередно замирало то сердце, то дыхание. И влажный блеск в глазах дрожал, отражая медовый свет бумажного светильника, что словно пламя в ночи зажглось двум потерянным душам, что снова сошлись на одной дороге, но в этот раз их окружал не бархат тьмы, в котором нежным эхом рождались и дрожали чувства, зажатые между двух плотно сплетённых тел… Глаза в глаза, от сердца к сердцу — и разорванная нить соединилась. Нить, что цвета крови, сердца и любви. Нить, которая однажды соединилась и распустилась, а теперь, сомкнувшись, стала тропой, что освещаемая медовым светом дала увидеть лица, в страхе и трепете друг в друга словно в отражение смотря, вновь узнавая, заново любя, далекое прошлое бережно в себе храня… Как Вэй Усянь добился своей свободы, Лань Ванцзи не знал. Он даже подозревал, что ни о какой свободе не было и речи, скорее уж побег, однако в одно светлое зимнее утро в дверь к нему постучали. Когда Ванцзи открыл, он увидел такое же светлое, как то тихое зимнее утро лицо в обрамлении коротких прядей. На Вэй Усяне был простой светло-серый спортивный костюм, на носу покоились очки, а нежная улыбка не сходила с лица. Он пришел без ничего, как когда-то без ничего входил в ту свою жизнь, которую сейчас оставлял позади. Всё, что она ему дала, он оставил позади, и пришел к Лань Ванцзи с тем, с чем пришел и в прошлый раз, то есть только с самим собой, своим сердцем и душой. И телом, которое готово было следовать за Лань Ванцзи куда угодно… — Ты криво выстрогал флейту, — с явно наигранным упреком пробурчал Лань Ванцзи. — Криво пришил ушки… — Не криво, — сверкнув стеклами очков, так же шутливо возмутился Вэй Усянь. — Смотри. Если присмотреться, то кажется, что одно ушко просто опустилось, словно в стеснении. — Разве стыд тебе ведом? — улыбнулся Лань Ванцзи. — И от кого, интересно, я это слышу? — широко улыбнулся Вэй Усянь. — Гэгэ, весь мой стыд был вверен тебе, а ты — мне. Легонько чмокнув его в кончик носа, Вэй Усянь взял флейту из его рук и поднес к своим губам. Это было неожиданностью, что он умел на ней играть, хотя, как говорил сам Вэй Ин, просто помнил то, чему обучился в школе, и вот, наконец, пригодилось. Как только взял её в руки, в воздухе пронеслась нежная мелодия, тонким эхом распространяющаяся в горную даль. — Снова ты украдкой читал дядюшкины сборники? — прослушав всё до конца, спросил Лань Ванцзи. — Угу, читал, — кивнул Вэй Усянь. — И украсть их было ой как нелегко. Поначалу я думал, что это сборник нот, но оказалось, что рассказ. В уголке свитка был столбик нот, большой такой, вот и выучил. Знаешь сколько мне пришлось тренироваться, скрываясь у горного ручья, чтобы ты раньше времени не услыхал? Ну, и где моя награда? — Вот дядя обнаружит пропажу, и получишь по самое не хочу, — подойдя к нему и подняв его на руки, Лань Ванцзи поцеловал Вэй Усяня, а тот сразу же обвил руками его шею. — Кстати, а что за история? Вэй Усянь вдруг весело задрыгал ногами и стал покрывать лицо Лань Ванцзи россыпью сухих теплых поцелуев. — Сам удивился — любовная. Думал, там в библиотеке сознание и потеряю. Твой дядя показался мне человеком бесстрастным и жутко суровым, а тут такой свиток. Пахнет компроматом, не находишь? — Храм очень старый, — сказал Лань Ванцзи. — Может кто-то когда-то так решил подшутить… — Или, — назидательно подняв большой палец вверх, Вэй Ин сделал донельзя серьезное лицо, — если хочешь спрятать — спрячь на самом видном месте, чтобы тот, кого ограничивают лазить в потайные места, мог легко его обнаружить. — Уверен, — сжав его крепче, сказал Лань Ванцзи, — если бы прятал ты, то спрятал бы именно так. Чтобы самому потом и найти. — Да ладно? — засмеялся Вэй Усянь. — Рука, спрятавшая это, и моя — разве одной душе принадлежит? Что ж, в таком случае я рад, что за столетия вдали от моего дома моя память не пострадала. «Моего дома…» Эти слова отбивались в голове Лань Ванцзи, что заставило его взгляд стать немного расплывчатым. Дом… а ведь сам Лань Ванцзи может так назвать лишь место, в котором рядом с ним всегда лишь этот человек. — Тогда пойдем домой? — со скрываемым налетом робкой нежности, которая делала его лицо мягче, спросил Лань Ванцзи, что заставило Вэй Усяня посмотреть тому в глаза. Он увидел в них свое отражение, и увидел его настолько же прекрасным, насколько могли быть эти полные любви и света глаза. — Пойдем! — с широкой улыбкой, чистым и звонким голосом громко сказал Вэй Усянь. — Гэгэ, а ты прямо так меня туда понесешь? — Конечно нет. — Но гэгэ, ножки устали. — Дома разомну. — Давай здесь. Я лягу на спину. — Тогда снова придется следы травы отстирывать. — Гэгэ, ты такой развратник, — промурлыкал Вэй Усянь. — Кстати, я тут начертил на днях, как могла бы выглядеть маленькая усадьба, ну то есть наше жилище. Как думаешь, твой дядя оценит чертеж? — Думаю, оценит. Только не говори ему, что в отсутствии кирпичей хочешь натаскать камней с той полуразрушенной стены, на которой начертаны полустертые временем иероглифы. Дядя сказал, что это важная почетная стена. — Не ври мне. Я разобрал, что там написано. Это стена плача! Вэй Усянь рассмеялся чистым счастливым смехом, пока эхо их голосов постепенно отдалялось от того места, где они были. Красота весенних гор сокрушала своим великолепием, но сердце радовалось от иной картины: двое людей в светлых и черных одеждах пересекают горную тропу, открыто наслаждаясь видами, украдкой — друг другом. Всё, что могло их разлучить, осталось позади так, как весна оставляет позади снежную метель, сменяя этот долгий зимний сон радостью распустившихся цветов.

В тот день я отдал тебе свою душу, чтобы ты вновь вернул её мне…