'ANAГKH

«…le mal n'est peut−être qu'un violent plaisir. Qui pourrait déterminer le point où la volupté devient un mal et celui où le mal est encore la volupté?.. et qu'est−ce que la folie, sinon l'excès d'un vouloir ou d'un pouvoir?» (»… боль, может быть, есть не что иное, как неистовое наслаждение. Кто мог бы определить ту грань, где сладострастие становится болью и боль снова становится сладострастием?.. И что такое безумие, как не переизбыток желания или могущества?» (Оноре де Бальзак «Шагреневая кожа»)       Она — дитя дорог, пасторальный образ пастушки, который уже давно отпел свой век и уходит в небытие. Ей не место в городе соблазнов, где каждый камень мостовой взывает к Небу за совершённые людьми преступления… Но люди не слышат камни, не слышит и она. Дитя со страниц пасторальных романов не выживет в душных тисках города. Ей неведомо лицемерие и лукавство, она летит к своей погибели, как мотылёк на свет, ещё не знающий, как больно будет обжечь крылья.       Её танец — это и воплощение грации, и опасное оружие против неё самой. В нашем поражённом грехом, как страшнейшей проказой, мире любое безобидное действо может стать порождением тяжкого искушения, а девственник может быть в душе не целомудренней портовой блудницы. То, что должно быть домом молитвы — превращается в келью Фауста, а ложе, на котором должны возноситься целомудренные молитвы, — в пристанище сладострастных мыслей.       Тяжело быть наивной девушкой… Тяжело и опасно… Так же, как быть фанатиком, не знавшим в своей жизни ничего, кроме мрака кельи и старинных книг. Она только начала жить, а он не жил толком… Родители с детства посвятили его Богу, не дав ему сделать осознанный выбор, какой дорогой идти. Он — фанатик своего дела, для него алхимия и наука составляли единственную страсть в жизни… Но, наверное, фанатикам дано несчастье любить женщину с такой же неистовой силой, как и науку…       Архидьякон уже не «соль земли», он — сильнейший яд, отравляющий самое себя и невинную плясунью, которая танцевала перед собором свои танцы. Её движения не внушали радость его взору, они порождали лишь сладострастье в душе, которая никогда не знала любви женщины, никогда не знала земной жизни и в единый миг окуналась на самое дно пороков этого мира. Крепость добродетели оказалась колосом на глиняных ногах, бес захлопнул свою ловушку, архидьякон стал пленником адских мук уже на земле.       Нетронутая грязью этого мира, она нарушила его покой, сломала запущенный механизм, раскрыла этот сосуд, кишащий змеями, показала, насколько на самом деле мала его вера, сводящаяся лишь к внешним правилам. Архидьякон внешне, в душе он был не меньше, чем она, язычником, а, скорее, и больше. Настолько, что решил поглотить головку нежного цветка и разорвать полотно девичества одним властным движением прямо в башне Божьей церкви. В храме Богородицы совершить надругательство над храмами двух человеческих тел — своего собственного и невинной шестнадцатилетней девушки…       Он полюбил её, но в такой любви, как его, не третьи, уже вторые бывают лишними. Его обеты чистоты стали тяжким грузом и не родили в его душе ничего, кроме ожесточения. Душа этого человека сжалась в тисках страсти шагреневой кожей. Он не смог стать ангелом Божиим на земле… Алхимик, он окунулся в химию страсти, нашёл то, что стало для него дороже сокровищ Рая и Ада, золотой слиток — девичью душу, чья невинность только подогревала его больное воображение, воспалённое от коктейля аскетизма, алхимии и безудержной страсти. Утратив чистоту в своей душе, он неосознанно стремился сжечь девичью на углях своего пепелища. Под рясой священника он скрывал сердце, наполненное дионисийским хаосом. Фролло, как античный бог Дионис, который нашёл пристанище на лоне морской природы в царстве богини Тефиды, стремится к утолению страстного безумия на чреслах Эсмеральды. Архидьякон и принесёт в жертву року несчастную деву, отвергшую его страсть, и сам станет жертвой суровой судьбы. Он разрушит гармонию и в самом себе, и вокруг себя, как божество безумия и виноделия.       Природа, помноженная на человеческую гордыню, обретает страшные формы. Он был лишён права быть мужчиной, монашеские обеты призывают душу к совершенно другому рангу, к другой высоте, но как же с неё страшно падать вниз… Против природы трудно бороться, особенно когда не сам делал этот выбор и вера твоя не достигает размера и горчичного зерна. Он не хотел славить Творца, создавшего такую красоту, он хотел быть сам творцом новой Эсмеральды, создать из девы женщину, испытанную его болью и сладострастием… Но была бы эта женщина так же воздушна и непринуждённа, так же жизнерадостна и прекрасна, горели бы её глаза тайнами любви после распятия ласками живого мертвеца? И не сел бы Клод сам в позе роденовского мыслителя у врат ада, которые открылись бы после короткого мига власти над юной цыганкой? Не повторила бы тогда уличная плясунья пути своей матери после такой неумелой, преступной кражи её целомудрия?..       Мужчина и женщина… Это две части целого, одна без другой существовать не может, обе всегда будут стремиться друг другу по законам физики. Но когда это стремление стервенеет в азарте борьбы, смешивается с нарушенными обетами, с гордыней и жаждой обладания, не заботясь, взаимно ли желание, оно становится орудием рока. Гармония человеческой природы нарушена с первым падением, и с тех пор мужская и женская природы существуют рядом, принося порой друг другу неимоверные страдания, а иногда и смерть… Собор парижской Богоматери, сколько ещё человеческих трагедий тебе доведётся увидеть под своими сводами?..