extinguished light

Жан любил смотреть на то, как Микаса тренируется. Каждое малейшее движение мышц под бледной, тонкой кожей вызывало буйство в груди. Это не было возбуждением, это не было влечением. Это было влюблённостью, нежностью и аккуратностью. Микаса вообще, несмотря на свою физическую форму, несмотря на холод в голосе и крайнюю расчётливость в мыслях, вызывала трепет настолько сильно, что от восторга сжимались лёгкие. Жан любил рисовать её на эскизах, любил выводить родинки, малейшие шрамы, любил прорисовывать невероятные волосы, цвета самого настоящего угля. Он никогда не позволял себе восхвалять их меньше, неважно, какую длину Аккерман оставляла. Жан, кажется, мог бы расцеловать каждую маленькую венку, каждый сосуд, виднеющийся на лице Микасы, но не мог. Никогда не сможет. Он рисовал по ночам, пока вокруг темно, и единственный источник света – луна, рисовал днём, в кратких перерывах, пережёвывая яблоко и сидя под кроном излюбленного дерева. Был ли у Жана любимый рисунок? Да, пожалуй, всё же, был. Там Микаса улыбалась ему настолько ярко, что Кирштайн краснел от одного воспоминания. Это случилось после того, как Жан сам помог Эрену с уборкой. Он и сам не помнит, зачем это сделал, не помнит, как они пререкались, но помнит улыбку – яркую, как палящие лучи летнего солнца, и глаза, словно из стали. Перенося это на бумагу, Кирштайн краснел как мальчишка, которым и был, как только оказывался рядом с Микасой. –×– Жан бьёт стену кулаком. Боль отрезвляет, кровь брызжет из разбитых костяшек. Не успел, не смог, не смог, он снова не смог. Тело Микасы ещё лежало в повозке, и он не мог заставить себя даже оглянуться в сторону выхода на улицу. Жан хотел увидеть её белую кожу, хотел разгладить морщинку, залёгшую меж бровей, хотел коснуться большим пальцем губ. Просто коснуться, узнать, какие они на ощупь. Но больше даже мечтать нет смысла. Микаса Аккерман мертва, и это звучало как приговор. Жан достаёт рисунок, откуда на него смотрит самый важный человек в его жизни, откуда ему улыбается живая любовь, самая трепетная, самая родная, такая тёплая, как трава после полудня, такая спокойная, как весенняя ночь. Он хотел запомнить её такой,– невероятно счастливой, наверное, впервые за все моменты обучения и службы. Хотел запечатлеть живую Аккерман. Не холодное тело, без души, не способное на улыбку, не способное на недовольство, не способное вздохнуть с укоризной. Жан не хотел помнить Микасу трупом, лежащим посреди повозки, пока вокруг – серое небо и проливной дождь. – Жан, ты пойдёшь прощаться с Микасой? – Нет.