Подспудно – скрыто, неявно, неосознанно

Опасность таится не в том, что мрачно, злобно и полно жизни. Настоящая опасность заключена в обыденном, мелком и будничном. И главная его опасность состоит в том, что на вид оно кажется настолько неопасным, что мы забываем с ним бороться

0.

– Он уснул, – сообщает Коноха, когда ставит перед Бокуто чашку какао. Потому что Коноха заботливый, а ещё потому, что Бокуто до ужаса любит какао. – Так с Дублином разница во времени девять часов, – Бокуто ещё два часа назад потратил весь свой ресурс внимания, и теперь сквозь каждое предложение киуфанадского отчёта продирается как через лес ножей. – Спасибо за какао. Коноха ворует стул у отсутствующего Куроо и садится напротив с явным намерением оторвать Бокуто от работы во что бы то ни стало. – Иваизуми сказал, что у него сейчас лицо блаженного херувима, хотя во время перелётов он разве что не кричал – в Москве в зоне отдыха во сне постоянно шарил руками поблизости. – И случайно облапал Ойкаву? – Бокуто хрюкает в кружку. – Он потому такой нервный приехал? – Бокуто. – Коноха выглядит до такой тошноты серьёзным, что Бокуто очень-очень сильно хочется от него отмахнуться вот прямо сейчас. – Я не про Ойкаву. – Что ты хочешь от меня услышать? – чеканит он слова отстранённым голосом, нарочито печатая между ними "Цукишима сообщил, что увидел у животного человеческое лицо". – То, что ты теперь собираешься делать. – от этой библиотекарской въедливости Бокуто становится страшно за Дайшо, который после возвращения стал исподтишка бросать на Коноху вдумчивые взгляды. Ты на очереди, друг. Переступив через мой труп, он займётся тобой. – Давай я скажу тебе, что у меня есть план, – Бокуто старается вложить в слова побольше уверенности, и на этом, судя по вставшему Конохе, и оскальзывается. Путь до конца ледяной горки придётся проехать на голой жопе. – А ты мне поверишь. Коноха не упрекает его, не угрожает и не стыдит. Он делает всё разом – обижается. – Яку выставил твои вещи из гостевой, – говорит Коноха таким тоном, что Бокуто на секунду сомневается, не выдумал ли он это, чтобы уязвить побольнее. – Он просил передать, что Акааши ближайшее время будет жить в офисе. – Коноха разворачивается на каблуках офисных кроксов. – Э, погоди! – Бокуто сдаётся и отрывается от монитора. – А как же я? – У тебя есть дом, Бокуто. – с наказующей честностью сообщает Коноха и пропадает в коридоре. Да чёрт дери этого Яку. Бокуто складывает всю свою злость в маленькую коробочку, запирает её на маленький ключик и за полтора часа допинывает отчёт для этого маленького деспота до последней кандзи. Всё оттого, что они с Конохой первые дни после возвращения непрерывно бегали между офисом, посольством Ирландии в Токио, своими людьми из Министерства иностранных дел и ребятами, которые занимаются поддельными документами. Именно поэтому после обеда они всё ещё толкутся в офисе, в котором уже никого нет кроме самого Яку, ну и изредка пробегающих стажёров. С обеда до ночи – время выходить в поле, если у тебя нет задания. А если задание есть, то ты ещё после утренней планёрки на него уехал. А если, по мнению Яку, ты бездельник на грани помешательства под влиянием иноземной нечисти, то ты сядешь и будешь дописывать треклятый отчёт, и спального места в офисе больше не заслуживаешь. И всё это, кстати, уже внесено в твоё личное дело. Бокуто мстит компьютеру, выключая его долгим нажатием кнопки на системнике, ополаскивает кружку, подбирает в коридоре свою спортивную сумку с вещами первой необходимости и тихо приоткрывает гостиную. Акааши обнимает подушку, которую до этого три месяца давил Бокуто, и действительно выглядит совершенно не так, как спящие люди. Ну или спящие охотники, обычных людей в спящем виде Бокуто уже давно не рассматривал. Только в мёртвом. Шарф лежит сложенный на кофейном столике, и Бокуто на мягких лапах крадётся его забрать. Акааши приобрёл здоровый цвет ещё после разговора на кухне, и теперь посапывает с таким умиротворённым лицом, что подушка, кажется, вот-вот встанет и надаёт Бокуто по тыкве за вторжение в их интимную зону. Он притворяет за собой дверь и уходит в патрулирование с пустотой в голове. Коноха прав, и в этом злобливое раздражение Бокуто набирается бессильности. Очень романтичная пора беготни из место в место, сна по три часа и постоянного опустошения накопительного счёта, потому что “все взятки из твоего кармана”, позволяла не думать. Просто делай, просто вызволяй, просто покупай билеты Иваизуми и Ойкаве туда-обратно (прощай, отпуск в Южной Америке), и вот он твой Акааши Кейджи, бери-целуй, пока тёпленький, смотри не разбей. За регулярными доказываниями Яку что нет, он не свихнулся, он принял абсолютно трезвое и взвешенное решение, Бокуто не успел подумать, какое именно решение он принял. Оставить Акааши в офисе? Посадить его в квартире? Спихнуть на ретивого Коноху? Оставить на попечение Ячи и Иваизуми? Сдать в лабораторию Сакусы? Посадить себе в рюкзак и повсюду носить с собой? Бокуто стаскивает куртку и завязывает рукава на талии, от утренней зябкости всё равно уже не осталось и следа, а ноябри в Японии никогда не были холоднее плюс пятнадцати градусов. На улицах всё так спокойно, будто и не вечер пятницы вовсе, будто сам вечер хочет тыкнуть Бокуто мордой в вещи, которые необходимо обдумать вотпрямщас. Давай, думай, ты же так любишь думать. Он вздыхает и останавливается посреди пешеходного перехода, пару секунд смотрит себе под ноги и разворачивается обратно. Заглядывает в лапшичную и берёт себе якисобу. Открывает лайн. Б.К.: “Я у тебя переночую?” У него и упёртости, и изобретательности, и ещё всякого хватит одинаково на трёх Хинат или десяток Хайб, вот какой он удивительный и просто молодец. Ответ приходит к ополовиненной порции лапши, то есть практически мгновенно. К.Т.: “Без проблем. Я сейчас с Цкшм у Шмз” Б.К.: “По Синдзюку перед сном?” К.Т.: “В 9 на станции. С тебя бабл-чай”. Яку одним из первых приказов запретил им ставить ники в лайне, потому что-де заколебался разбираться, кого ему послать в Осаку - “короля танцпола”, “птицу-убийцу”, “демона кровавой луны” или “нормальную причёску”. Они были молоды и горячи, старик Некомата накануне почил от сердечной недостаточности, завещав Яку своё место, и Куроо никак не мог смириться с тем, что один из них больше не один из них. Он стал ерепениться, Яку стал горячиться, Куроо послал его нахуй, а Яку прописал ему в глаз, и ещё месяц перестановочной толчеи в офисе оба выглядели так, будто при случае порвут друг друга в клочья. А потом наступил сентябрь, пришёл устраиваться на работу первый в эпоху Яку выпуск и подарил им всем жемчужинку Хайбу-младшего. Бокуто расплачивается с официанткой и пытается прикинуть, покупка Акааши учебных книжек до дна опустошит его кошелёк, или парочка йен ещё заваляется. К.Т.: “Шмз просила передать, что Скс ждёт Акш к себе” К.Т.: “На неделе” Сакуса-сакуса-сакуса. Сакуса Киёми. Б.К.: “Серьёзно, этот живодёр?” Бокуто смотрит в пустую миску. Хотя, вряд ли Сакуса умудрится сделать что-то пострашнее того, что они уже делали с Акааши. Вот бы только Акааши ничего не выкинул. Б.К.: “Яку точно представит меня к сеппуке” К.Т.: “Да не дрейфь”

Долли: Что, что он ответил? Бьюла: Самое худшее, что мог ответить врач. Долли: Что же, Бьюла? Бьюла: Ни словечка, ни единого словечка не вымолвил. Поглядел только на меня своими чёрными глазищами и покачал головой – вот так.

1.

– Доброе утро, коллеги. Утренняя планёрка, против обычного, собирается на час раньше обычного, а именно в пять утра, и Яку, опускаясь на стул, протестующе зевает во всю свою пасть, как бы показывая, что именно он на это всё дело ложил. Клал. Если бы сам его не организовал. – Итак, – он достаёт толстую стопку бумаг и хмурит брови-островки. Подвисает на пару секунд. – Акааши Кейджи, ланнан-ши. Бокуто, усаженный на стул по правую руку от амбассадора курсов по управлению гневом, ставит голову на пятки ладоней и изо всех сил старается сделать лицо ответственного мужчины, заварившего кашу, которую теперь придётся расхлёбывать всем офисом. На другой стороне стола Ячи сонно хлопает глазами. – У меня есть две бумаги для каждого из вас. Первая. – Яку поднимает перед собой листок так, будто одиннадцатый кегель хоть кому-то видно. – Приказ о составлении месячного дневника наблюдений за Акааши Кейджи в дни, когда вы его видели, общались с ним или взаимодействовали. И вторая… К локтю Бокуто подкатывается бумажный шарик, и Бокуто осторожно его разворачивает, чтобы случайно не порвать. В последний раз он так запаривался только когда мы Льва на Камчатку отправляли Бокуто тупо гыкает в записку прямо посреди начальственных речей, за что получает острый как бритва взгляд, мгновенно прочитанное содержимое тайной рукописи, ну и свёрнутыми договорами по голове. Дайшо расплывается в своей типичной гаденькой улыбке. – Если твой леннши нам навредит, будешь делать харакири. – Яку серьёзен своей маленькой серьёзностью, а Бокуто не выспался и ему море по колено. Он тычет пальцем в Куроо. – А я говорил! Куроо нервно потеет, когда Яку переводит взгляд на него. – А автора записки буду ставить в пару со Львом до конца жизни. – Ура! – раздаётся с дальнего конца стола. – Напарник! – Урааа, – иронично тянет Кагеяма, за что, судя по чертыханию под столом, получает пинок от Хинаты. Ойкава смотрит на них с умильностью молодого отца. – Давайте ближе к делу. – Иваизуми даже не нужно отрываться от смартфона, чтобы едва затевающийся балаган мигом затих и сделал приличные лица. Яку кивает, разделяет пачку договоров пополам и пускает по обеим сторонам стола – каждый оставляет себе по два листа и передаёт дальше. Бокуто, как первый передающий, сразу ставит подписи и дальше играет с Куроо в гляделки под шорох бумажек и скрип ручек. Куроо перебирает бровями. Бокуто его зеркалит. – Если бы дело было только в Акааши, я бы и сам с этим разобрался. С такими паузами между репликами, честно говоря, Иваизуми может самому Ушиджиме дать прикурить. Но, вместе с этим, покажите человека, для которого пять утра прошли бы бесследно. Ячи вон уже тихо дремлет щекой об кулачок, пока Хината отделяет ей два листа из пачки. – Ты слышал, что Сакуса запросил Акааши? – Бокуто высовывается из ряда голов, приминая грудью договоры на столе. Где-то в середине ряда Мацукава зажал ручку между губой и носом. – Бокуто, это стандартная процедура, в которой… – Давайте в кулуарах. – прерывает Яку. – … Нет ничего страшного. – Иваизуми упёртый как бык и чуть старше Яку, о чём не забывает ни на секунду. – Да, Яку-сан? На лице Яку вся усталость человека, у которого на попечении детский сад из взрослых мужчин и всего одной Ячи. Он смотрит на неё с робкой надеждой как раз в тот момент, когда спящая голова Ячи соскальзывает с кулака. Никаких надежд, Яку Мориске. Только не на твоём посту. – Тодзи. – Коноха выручает сонную планёрку с лицом спасителя, дарующего блага, исцеляющего недуги и побеждающего стихию. С крайне самовлюблённым лицом, в общем. – Тодзи. – кивает Яку и поворачивается к Бокуто всем корпусом, и смотрит так вкрадчиво своим немигающим взглядом. – Тодзи? – Бокуто не хочется работать, ему хочется валять дурака, в конце концов, они с Куроо проспали часа три. В сумме на двоих. – Мы все будем повторять его название? – Тодзи же только через месяц. – заново проснувшейся Ячи, помимо прочего, нельзя отказать в смелости, и Бокуто, даже не видя Иваизуми, чувствует его гордость за ученицу. Первый год в офисе, а страха как у прожжёных работников. Практически нисколько, то есть. – Почему сейчас? – Чтобы семпаи могли вволю поупражняться в остроумии, очевидно. – Кагеяма стреляет глазами в Бокуто, Бокуто злорадно оскаливается в ответ. – Потому что месяц перед Тодзи посвящён охоте на аманодзяку. – Хината воздевает палец и немножко рисуется перед Ячи. – У охоты есть командир, второй охотник, ученик и искатель. И командир в этом году… – он смотрит на Яку. – Бокуто. – Тогда я беру Хинату. – находится Бокуто. Яку буквально каждый год отряжает его на зимнюю охоту, ничего нового. – Тогда ты берёшь Льва. – не мог не отомстить, мелкий демон. Лев радостно гудит. – Тогда я беру Коноху. – Мы что, на торгах людьми? – возмущается Коноха. – Я слышал, что дальше по программе идёт набор группы в Гайану… – Бокуто опускает веки и поднимает брови. – Если ты вдруг захочешь… – Токио супер. – с излишним рвением соглашается Коноха. – Обожаю аманодзяку. Дайшо прячет усмешку в вороте свитера. – Все названные согласны? – под взглядом Яку группа кивает, и он вписывает их себе в журнал. – Прекрасно. Кстати, да – есть добровольцы в Гайану? А то от Тендо уже два месяца нет вестей. И Бокуто многозначительно переглядывается с Куроо. Точно. Они набирают воздуха в грудь и выдают дуэтом: – Я видел порно, которое начиналось точно так же! Под многоголосый хохот Ячи наливается густым румянцем и прячет лицо за договорами.

Рём: <...> Настоящий солдат молод, груб, ни черта не боится, ест как слон и пьёт как лошадь, может под горячую руку расколошматить шикарную витрину, может, заступаясь за обиженных, и кровь пустить. Настоящий солдат отважен, благороден, бесшабашен.

– Покажи мне хоть одного человека, обожающего зимнюю охоту! – Я! – Бокуто гордо выкатывает грудь. Коноха уныло болтает пакетиком в кружке кипятка. – Ты же три года назад провалил охоту. – он тоненько сюпает чай и обжигается. – Упустил аманодзяку. – Зато как последствия разгрёб! – Бокуто, хоть и тычет в Коноху пальцем, но всё равно прекрасно помнит одержимого пациента, который успел придушить старушку и уже было вышел из палаты в коридор, как очень удачно встретился с Сакусой. – Сакуса всё разгрёб. – Сакуса расправился с одержимым, и не самым удачным образом, между прочим, – Бокуто уминает печенье с общего стола. – А я ещё месяц ковырялся с бумажками по нему и той старухе. – При более чем активной поддержке Яку. – в кухню вплывает невыспавшийся Дайшо с полуфабрикатным обедом в пластиковом лотке. – Не-не, у вас не получится на меня вину свалить. – Лучше на тебя, чем на Шибаяму. – Н-да. – Бедный парень. – к тусовке на кухне прибавляется Ханамаки, плюхаясь за стол с дынной булочкой и скорбной интонацией. – Первая серьёзная миссия, и вот так сразу... – Да упокоятся его кости с миром. – Дайшо хлопает дверцей микроволновки и ворошит свою чёлку. – Сердца у тебя нет, Дайшо-кун! – У него их сразу три, Коноха-чи. – откусывая, Ханамаки крошит булкой как престарелый любитель голубей, и остаётся только догадываться, как что-то вообще попадает ему в рот. – Может сразу пять? – кривится Дайшо, ополаскивая вилку, только что взятую из сушилки, боже ж ты мой. – Не мелочись. – Я голосую за семь.– в кухню вплывает Куроо, весь какой-то клочковатый и измятый. – А мы про что вообще? Про ядовитые железы Дайшо? – Про граммовку твоего мозга. – Говорит мне человек, через три часа улетающий в Гайану. – Куроо состраивает брови домиком и жмёт кнопку на кофемашине. – Вы, ребята, сумасшедшие. – Только не говори, что тебе нужно поправить психическое здоровье после Ирландии, Куроо. – Ханамаки наконец расправляется с вивисекцией булочки, и они на пару с Конохой придавливают оставшиеся на столе крошки пальцами, чтобы те приклеились к подушечке. Ханамаки собирает крошки себе в рот, Коноха тактично делает вид, что этого не замечает. – Может, на пенсию уже? – Дамы вперёд. – паясничает Куроо и делает приглашающий жест. Ханамаки разворачивается к нему всем корпусом. – Воу-воу-воу, мужики! – Бокуто всплёскивает руками, разбалтывая стремительно сгущающийся воздух. – Давайте просто признаем, что на пенсию пора самому Тендо. – Сам ему об этом скажешь? – Дайшо отдирает плёнку со своего завтрака и по кухне разносится запах рыбы в панировке. Бокуто синхронно с Куроо глотает слюни, Ханамаки морщит нос, а Коноха такой Коноха. – Вкусно пахнет. – Хочешь попробовать? И только появление Акааши на пороге спасает население кухни от первого в мире случая массового инфаркта охотников бюро. – Мистер Коноха, вас зовёт мистер Яку. – слышит Бокуто за своей спиной такую непривычную этому месту английскую речь. – На бандероли марка из Гайаны. Коноха вскакивает, на ходу стряхивая с ладоней крошки, и утаскивает Акааши быстрее, чем Бокуто успевает к нему обернуться. – Посылка из Гайаны? – От Тендо, что ли? – Куроо отпивает кофе. – Прямо перед моим салатом? – Ханамаки с непроницаемым лицом собирает холмик из своих трижды обкатанных желтоватых крошек и смотрит на него как на причину всех своих несчастий. Дайшо невозмутимо употребляет завтрак, Куроо притопывает ногой. – Я надеюсь, внутри голова этого полоумного придурка. – Не надейся. – Дайшо старается двигаться как обычно, но он тоже напрягся и рассматривает комок риса явно дольше, чем тот заслуживает. – У него с Гайаной личные счёты. – Его на одержимость не проверяли? – Бокуто смотрит на Дайшо, Дайшо смотрит в стену. – А тебя-то проверяли? – с ухмылкой язвит Ханамаки. – Эй! – Ребят. – голос подошедшего Мацукавы ещё более низкий, чем обычно. – Нам пора. – Что в посылке? – Ханамаки одним движением сметает свою пирамиду Хеопса в кулак и доносит до мусорки. – Это Тендо прислал? – Книга, вот что там. – Оу. Дайшо выкидывает опустошённый поддончик и заправляет чёлку за ухо. Чёлка не заправляется. – Через сколько вылет? – Через два часа. – уже из коридора досказывает Мацукава. – Поехали. – Удачи. – Бокуто поднимается с места и хлопает Дайшо по спине. Дайшо коротко кивает и покидает кухню последним. На часах семь утра.

Маттиас: Я изменился. Меня больше не забавляет борьба всех против всех. Один мудрец сказал – в человеческой душе заложены две силы – действенная и созерцательная. Первая двигает тебя вперед, но к цели тебя приводит вторая.

– То есть, надо просто найти изменившегося подростка? – как бы подытоживает Акааши чьи-то слова, когда Бокуто вваливается в кухню. – Именно! Одна загвоздка – подростки все "изменившиеся". – он передаёт кусанаги обнаружившемуся Конохе и лезет в холодильник. – Я съем твой карри? – Ну уж нет! – возмущается Коноха, которому, собственно, и был адресован этот риторический вопрос, и только беспомощно вздыхает, когда Бокуто присоединяется к ним за столом с ложкой и контейнером. – Тебе бы поучиться скромности у Акааши. У Акааши громко бурчит в животе, и он потупливает взгляд. – И ты после этого будешь говорить мне про скромность! – Бокуто картинно тычет в Коноху ложкой и подталкивает к Акааши скудную порцию. Коноха, очевидно, питается как мышь. – Ты, слепец! Акааши забирает у Бокуто ложку и стреляет в Коноху виноватым взглядом, Коноха даёт отмашку. – Ешь, у нас впереди ещё куча дел. – Коноха ставит щёку на руку и смотрит на Бокуто. – Ушиджима что-нибудь передавал? – Неа. Ничего особенного, кроме стандартной инструкции к кусанаги, ну, ты знаешь. Не вынимать из ножен без надобности. Не пачкать. – Не передавать третьим лицам... – Коноха игриво смотрит на кусанаги в своей руке. – Только если это не члены команды, отстань. – обиженно отрезает Бокуто, но меч всё-таки забирает. – Лучше расскажи мне, какие такие дела у вас впереди. – Яхабе нужен помощник в архиве. – Коноха смотрит на Акааши, который скребёт по контейнеру, навязчиво собирая капли соуса. Встретившееся с повисшей тишиной, пластиковое шкрябанье как будто становится громче и выдёргивает Акааши из транса. – А? – Я говорю, Яхабе в архиве нужен помощник. – повторяет Коноха. – Да, помощник. И я попросился ему помочь. – смотрит Акааши с нарождающимся волнением. – Надеюсь, будет не очень сложно. – Яхаба тебе поможет. – смягчается Коноха. – Главное делай всё так, как он говорит. – Ты уже знаешь, с чем будешь работать? – Бокуто смотрит на взволнованного вампира и буквально нутром чует, как за этим волнением прячется что-то важное. Не совсем архивное. – С книгой, которую утром прислали. Бокуто, кажется, на секунду почесал бровями макушку. Он поворачивается к Конохе, Коноха скрещивает руки на груди. – Не смотри на меня так! – Яку об этом знает? – Яку дал на это разрешение. – Вы его перед этим восьмижды выжатым саке угостили? – Книгу смог открыть только Акааши. – Коноха весь становится серьёзным и страшным. – Она не даёт людям себя трогать. Ну, то есть, даёт, но… – он показывает раскрытую ладонь, и Бокуто видит почерневшие пальцы, косой прямой линией отделённые от остальной ладони. Указательный палец покрылся обуглившейся коркой до самой ладони, мизинцу досталось меньше всех, остальным – по половинке. темнеет подушечка большого пальца. – Ожог. – Бокуто кажется, что он чувствует жжёный привкус на языке, и он проводит языком по зубам. – Долго держал её? – Секунды три. – Коноха убирает ладонь, и Бокуто только сейчас замечает, как по-особенному он держит её, жалея. – Рефлекторно поймал, когда она выпала у Аоне из рук. – Аоне?.. – Иваизуми повёз его к Шимизу. Обе руки к чертям… – Коноха качает головой, и Бокуто хмурится. Хороша книжонка. – И вы решили пожертвовать Акааши. – Я сам решил. – с неожиданной твёрдостью в голосе встречает Акааши. – Я же должен помогать в бюро. – Ты ещё даже не выучился. – Бокуто недоволен, но он может прожевать эту злость. – А уже сам решил пожертвовать собой. – Я быстро восстанавливаюсь, я так подумал. – Акааши смотрит на свои руки, абсолютно невредимые, и принимается разминать пальцы. – Мистер Яку согласился, а когда я взялся за обложку, оказалось, что книга меня не жжёт. Совсем. Бокуто смотрит на Акааши достаточно громко, но тот, кажется, принял решение не отвечать на его взгляд, поэтому всё немое возмущение снова достаётся Конохе. – Бокуто, если бы у меня не было охоты, я бы этим занялся сам. Но теперь у меня впереди сначала Шимизу, а потом камеры наблюдения и школы, полные невменяемых прыщавых тинейджеров, насмотревшихся аниме про особенных старшеклассников. – Лучше уж книга. – фыркает Акааши, так непредусмотрительно подставляясь под атаку, и спешно прячется обратно в тарелку. Бокуто некуда тратить раздражение, поэтому он вперивается в стену и глубоко вздыхает. Шумно выдыхает. Не помогает. В кармане пиликает телефон, и Бокуто хмуро читает превью. – У нас новые лица в команде. Ладно. – он поднимается и забирает у Конохи клинок. – Надеюсь, Яхаба устроит тебе краткий экскурс в эти бумажки. – Бокуто хлопает Акааши по плечу и уходит, не оборачиваясь.

Сахар (подходит к детям): Позвольте вас угостить леденцами... (Ломает один за другим все пять пальцев на левой руке и предлагает их детям.) Митиль: Что он делает?.. Он ломает себе пальцы!.. Сахар (заискивающе): Попробуйте, как вкусно... Это настоящие леденцы...

– Ну как ты тут? Акааши отрывается от книги – не из Гайаны – и тратит ещё несколько секунд, чтобы взглядом смерить голову Бокуто, просунутую в дверной проём. Возвращается к книге. – В смысле, как дела в архиве? – Бокуто озирается обратно в коридор и входит, прикрывая за собой дверь. – Подарок от Тендо ещё вас не прикончил? Он и сам в курсе, что мог бы быть и посдержаннее с утра, только вот клубящееся внутри беспокойство так никуда и не делось. Кому как не Яку лучше знать, что бросок новичка в самую гущу событий заканчивается аутом для брошенного. Едва год со смерти Шибаямы прошёл. Акааши закрывает книгу и зевает. Видимо, он успел помыться после утра, потому что от новой воды голова его приняла самый что ни на есть кудлатый вид, кучеряшек стало ещё больше, чем было, и даже прибавился колтун, который он прямо сейчас пытается прочесать пятернёй, но только сильнее запутывает. – Не прикончил. – Вас аманодзяку тоже не сильно покалечил, как я погляжу. – фыркает выруливающий с кипой бумаг Яхаба. – Поминать увечья перед работой – плохая примета. – тише тихого осаживает их незаметно вынырнувший из-за полок Коноха. – Яхаба-кун, нам бы взглянуть краем глаза на протокол прошлогодней охоты. И тех, что были перед ней, тоже. – А я бы ещё кофе попил. – блеет от входа Лев, и шедший за ним Хината плечом впихивает его внутрь и спешно закрывает дверь – напрасно. По коридору уже стремительно приближается стук каблучков. Злополучная дверь растворяется вновь. – Кто здесь? – А? – голос Акааши. – Здравствуйте, вы что-то хотели? Ирландский паршивец. Бокуто нагло скалится, ни черта не разбирая в чужой речи кроме интонации, и зажимает рот Льву, которого они с Хинатой, не сговариваясь, успели оттащить за ближайший стеллаж. Коноха с Яхабой, судя по повисшей тишине, тоже успели улизнуть с глаз долой. Только книжная пыль вперемешку с напряжением затаившихся, да безобидный Акааши Кейджи, вчера получивший пропуск как студент по обмену. Надо будет купить Нишиное хорошего сакэ. – Ох, прошу прощения за вторжение. Занимайтесь. – смущённая работница архива пятится в задверье, и дверь закрывается вслед за ней. Книжные партизаны бесшумно выбираются из засад. Яхаба сверлит Льва взглядом. – Я надеюсь, все понимают, что случится, если вас здесь обнаружат. Лев застёгивает рот на невидимую молнию и выбрасывает ключик за спину. Яхаба хмуро кивает и уходит обратно в дебри стеллажей. – Протокол прошлой охоты? – начинает Акааши, глядя на Коноху. – Разве… Его взгляд снова падает на дверь. – Ланнан-ши? – с порога басит Ушиджима. В парадной форме, с клинком кусанаги на поясе и фуражкой в руке. Вот уж кому не нужно маскироваться под папки с документами и говорить полушёпотом. Акааши поднимается с места. – Я. – он бросает непонимающий взгляд на Бокуто, Бокуто прочищает горло. – Позвольте представить – Ушиджима Вакатоши-сан. Майор Императорской Гвардии при Императорском Дворце Токио, командир личных телохранителей членов императорской семьи. У Хинаты загораются глаза. Лев раскрывает было рот, даже не подбирая выброшенного ключа, но Коноха предупредительно вытягивает руку. – Подумай внимательно, Лев. А потом ещё раз. И только потом говори. И Лев решает не говорить ничего. – Я слышал, что в Бюро есть существо, не являющееся полностью человеком, но не думал, что вы возьмёте ещё одно. – басит Ушиджима по-японски. – Да ещё и что ты сам окажешься в этом замешанным, Бокуто-сан. Бокуто ещё не может полностью понять, почему Дайшо постоянно рассыпает колкости в ответ на упоминание своей змеиной части, но, честное слово, может сделать некоторые предположения в эту сторону. – Жизнь по-всякому поворачивается, Ушиджима-сан. – Так или иначе, спасибо, что вернул кусанаги. – Ушиджима вперивается взглядом в Акааши и кладёт ладонь на рукоять меча. Чтобы подкрепить сказанное, разумеется, но у нас тут мальчишка сутки как пролетел девять часовых поясов ради скептически настроенной группы говорящих на непонятном языке людей. И мальчишка напрягается. Ушиджима смотрит. – Я буду носить меч сам, до прояснения новых обстоятельств. “Новое обстоятельство” делает шаг к Бокуто и очень старается выглядеть невозмутимо. – Если честно, из них двоих на монстра больше похож Бокуто, а не Акааши, – разбавляя атмосферу, пожимает плечами Коноха и встречает вопросительный взгляд Ушиджимы. – Коноха Акинори, искатель. Ваш карманный фонарик для поисков аманодзяку. Ушиджима замирает на полуслове. Яхаба бухает несколько пухлых папок на стол. – У вас час, полтора максимум. У меня и своя работа есть, между прочим. – он перехватывает взгляд Акааши и пригласительно мотает головой вглубь архива. Акааши смотрит на Бокуто, Бокуто фыркает. – Пойдём-пойдём. Я эти протоколы уже наизусть зазубрил. – и, намеренно не встречаясь ни с кем взглядом, идёт за Акааши, вслед за Яхабой заныривая в нутро архива. “Потому что две трети из них сам написал”, но этого он не досказывает. Полки разной степени пыльности прячут столько страшных тайн бюро – и ещё всяких государственных тайн – что, откопай их, и всему офису придётся устроить внеплановый фестиваль с костром из паспортов, прописок, страховок и собственных лиц. С другой стороны, на то, чтобы это всё здесь разыскать, не хватит и года. Яхаба, насколько Бокуто помнит, не только рассовал пять процентов офисных бумаг среди девяноста пяти процентов других, но и каждые несколько месяцев их тасует. Может быть, поэтому ему так тяжело с людьми. – Я за дешифровщиками, – Яхаба даёт отмашку и сворачивает с прохода в недра междуполочья. Акааши останавливается. – А что там зашифровано?.. Яхаба даже не оборачивается, хотя точно расслышал вопрос Бокуто. – Он пришёл за мной? – перебивает его Акааши. Пока Яхаба не успел отойти далеко, он говорит тихо. – Этот человек в форме. – Ну… – Вы настолько разозлились, что я попросился работать с этой книгой? Бокуто прыскает. Одёргивает себя и пытается насупиться. Прыскает снова. – Что? – Акааши хмурится совсем уж нервно, и Бокуто растирает лицо, чтобы принять хоть какой-то определённый вид. Утренняя досада неумолимо выскальзывает из пальцев. – Нет-нет, он пришёл не за тобой. Из-за тебя, но не за тобой. – смешинки ещё топчутся где-то в груди, и Бокуто прогоняет их глубоким выдохом. – Не хочет доверять императорскую реликвию человеку, который спутался с нечистью. Акааши бросает на него острый взгляд, даже приоткрывает рот, но обрывает себя и отводит взгляд куда-то в пол. Вперивается в силикатный бетон с упрямостью человека, заранее осведомлённого о своём проигрыше. Скрещивает руки на груди, пряча ладони в подмышки. – Вы забрали шарф. – он меняет одну тревожащую тему на другую и прислоняется спиной к одному из стеллажей. Бокуто предусмотрительно берёт его под локоть. – Свалишь. – Ячи-сан сказала, что мне нужна одна из ваших вещей. – не поднимая взгляда. – Как ланнан-ши. Чтобы выжить. Бокуто крепко сомневается в том, что третий раз на дню лицезреющий его вампир внезапно иссохнет и помрёт от голода – особенно если учесть, что он не помер за бесконечные четыре дня порознь – но он уже просто не переваривает этот побито-пристыженный вид. Он отходит на шаг и стаскивает со спины розовую толстовку. И следом, не дав себе ни мига подумать, натягивает её на Акааши, который от оторопи не успевает расплести рук на груди. Это виноватое лицо абсолютно не прибавляет уверенности, знаешь ли, Акааши Кейджи. Бокуто перешагивает через три мысли. – Я не жалею, что привёз тебя сюда. – он берёт Акааши за плечи и приближается так, чтобы ни одно слово не ушло в молоко. Ни для Акааши, ни для самого Бокуто. – Что просадил все отпускные, что с возвращения не спал дольше трёх часов, что залез даже в апокалипсисный счёт. – Апокалипсисный?.. – На случай конца света. – Бокуто дергает плечом, отмахиваясь. – Что же тогда делать в случае конца света? – Акааши даже на секунду оттаивает любопытством. Бокуто закусывает нижнюю губу, выдыхает носом. И это он тоже скажет. – Слушать, как маленький ирландский мальчик плачет в подушку и зовёт меня. В груди сдавливает чужими эмоциями. Акааши вздрагивает под руками, как от пощёчины, но взгляда не отводит. Округляет глаза и следом обречённо хмурится, зная, что весь на виду. Раздувает ноздри. Напрягается. – Я… – он пытается шагнуть в сторону, но Бокуто стискивает его сильнее, берёт в кольцо рук. – Пустите меня. – Не пущу. – Бокуто прижимает его к себе и сдавливает до тех пор, пока не затухает последний рывок, выжидает ещё немного. Акааши мелко дрожит, весь вибрирует от тугого напряжения, натянувшего мышцы, и это напряжение, не находящее выхода, теперь парализует его. Боль, стыд, злость – всё чужое, влезает Бокуто под рёбра, жжётся, гонит его прочь. Тянет его ближе. Бокуто накрывает ладонью мятежную голову. Кудри под рукой цепляются друг за друга, колтун обнаруживается ровно там, где Акааши его оставил. – Никуда тебя не пущу. Акааши замирает и только глубоко дышит, так долго, что Бокуто с отстранённой сосредоточенностью принимается распутывать злополучный колтун. И не сразу замечает, как Акааши опускает руки и, выпростав их из под края толстовки, порывисто обхватывает его за талию. Сдавливает изо всех сил. – Вот и хорошо. – шепчет он, и Акааши начинает шмыгать носом. Колтун наконец поддаётся и расплетается, и Бокуто может просто раз за разом пропускать жёсткие прядки между пальцами. И когда Акааши начинает всхлипывать, Бокуто хочется облегчённо прикрыть глаза, но он себе не позволяет. Всё так же тянет в груди, как и три дня назад, но, по крайней мере, ему самому, как те же три дня назад, уже выть не хочется. Славно. Он смотрит мимо полок, мимо вьющейся в воздухе тонкой пыли, мимо бетонных стен архива. Зачем ему Акааши Кейджи? Акааши захлёбывается на вздохе, запинается, давится всхлипами. Слезы стекают по ключице за ворот майки. – Эй-эй-эй. – Бокуто хочет отстраниться, но пацанёнок льнёт ближе, прячется у шеи, скребёт ногтями по обхваченным бокам. – Минуту. – влажно хрипит Акааши тёплым воздухом Бокуто в шею. – Одну минуту. Бокуто делает вид, что это не у него пробежали мурашки от шеи до загривка, и держит Акааши ещё минуту. Или две. Или даже три – пока не затихают всхлипы, пока Акааши не ослабляет отчаянную хватку и, вымотанный, не опускает тяжёлую голову Бокуто на плечо. И лишь в опустившейся на их плечи тишине Бокуто позволяет себе. – Только сонную артерию мне не прокусывай. Акааши коротко хихикает – жалко, сопливо, и тут же откашливается. Но Бокуто и этого достаточно, чтобы ком в груди стал килограмма на три легче. По проходу за его спиной к ним стремительно приближается топот. – Бокуто-сан!.. – Хината спотыкается на полуслове. – Там, эмм, мы закончили! Вот. – Иду! – топот охотно удаляется. Бокуто разжимает руки, и Акааши отступает на шаг назад. Продевает руки в рукава и принимается вытирать глаза. – Не три слишком сильно, а то красные будут. – Пусть. – трёт он один глаз и улыбается другим. – Пусть будут красные. Клыки всё равно не вырастут. Бокуто фыркает, легонько кивает и убегает обратно к охотникам – делать так, чтобы к новому году у них была еда и одежда. И учебники для Акааши.

Отец: Ах, господин директор! Вы же знаете не хуже меня, что жизнь полна таких несуразностей, которые вовсе не нуждаются в правдоподобии. А знаете почему, господин директор? Потому что эти несуразности и есть правда!

– А что вы искали в протоколах? – только на выходе из архива Хината наконец перестаёт буравить Ушиджиму полным восхищения взглядом и решается на вопрос. Ушиджима и сам этому удивлён – ну, по крайней мере, Бокуто знает его достаточно давно, чтобы заметить промелькнувший блик на его в целом безэмоциональном лице. Бокуто бы упрекнул себя за настойчивое разглядывание, если бы не знал, что остальная компания занята сейчас ровно тем же. Ушиджима прост и элегантен, как топор, переживший несколько поколений своих хозяев и оказавшийся в музее. Надежный рабочий инструмент. – Хочу знать, как это всё проходит, чтобы не оплошать в важный момент. – И чтобы проконтролировать нас, да, Ушиджима-сан? – не сдерживается Лев. – Чтобы успешно завершить охоту. – прищуривается Ушиджима. Коноха за его спиной умудряется одновременно улыбаться и закатывать глаза. – Так с какого района мы начнём, Коноха Акинори? – Ушиджима разворачивается к нему всем корпусом, так что Конохе приходится в срочном порядке вернуть глаза на место. Бокуто с пустой и лёгкой головой наблюдает за тем, как из лидера предприятия превращается в чернорабочего. – С какого района мы начнём, Бокуто?.. – предпринимает последнюю попытку Коноха, как будто ещё надеется на то, что всё будет по-старому. Ушиджима хмурится затылком. Бокуто показывает Конохе четыре пальца, тычет на самого Коноху, делает крест из указательных пальцев, тычет в стоящего рядом Акааши, проводит по горлу большим пальцем. Акааши наблюдает за этой пантомимой со скепсисом, но когда лицо Конохи озаряется, обезоруженно поднимает брови. Ваша взяла, мол. – Шибуя! – Коноха с облегчением сам отвечает на свой вопрос. – Да, это же искатель выбирает район. Мы едем в Шибую. Ушиджима запоздало оборачивается, и Бокуто вооружается максимально серьёзным лицом. Молодёжь прячет лица как только может. – Искатель решил! Всё по протоколу, Ушиджима-сан. Ушиджима не перестаёт хмуриться, но кивает, как препод, подозревающий студента в списывании, но не заметивший ни шпаргалки, ни смартфона. Да и Бокуто чувствует себя как на экзамене – смотрите, какой серьёзный дядя в парадной форме приехал проверять, правильно ли проходит зимняя охота. И даром что они ровесники и вместе ворочают охотой не первый и не пятый год. Баланс сил уже сместился. – Тогда поехали. – отпускает Ушиджима и уходит вперёд с полной уверенностью, что остальные пойдут за ним. Лев и Хината, как восторженные школьники, немедленно воплощают эту уверенность в жизнь. Бокуто поворачивается к Конохе с немым возмущением, но тот со смехом берёт его под локоть и тянет следом. – Подхватывай с другой стороны, Акааши. У пациента синдром утраты авторитета. Бокуто принимает максимально кислый вид, отмахивается от них обоих и топает вперёд. Придурки. В вагоне метро они разбиваются на группки – Хината и Лев осаждают Ушиджиму, Коноха, пряча замотанную бинтами руку в карман джинсовки, уединяется со смартфоном под предлогом “искательской работы”, Бокуто остаётся с Акааши. А по тому и не скажешь, что он полчаса назад плакал. Или что приехал с другого конца света. Хотя это, пожалуй, пытливому глазу и заметно – Акааши смотрит в окно чуть более заинтересованно, чем другие люди, и на объявлении станций встречается с Бокуто вопрошающим взглядом. Бокуто каждый раз мотает головой – нет, ещё не на этой. Иваизуми наверняка сказал ему про Сакусу, а если не Иваизуми, то Коноха. Взгляд Бокуто соскальзывает с Акааши на мелькающие снаружи серые дома. Бокуто не верит Сакусе, и никто в офисе ему не верит. Сакуса вроде ассистирует Шимизу, но такой же любви не получает и не получал никогда. Сакуса не шутит, Сакуса не разговаривает, Сакуса носит под белым халатом кобуру, и об этой кобуре помнишь, когда Сакуса берёт кровь из твоей вены или заглядывает тебе в ноздрю. Это Сакуса три года назад в собственной больнице застрелил одержимого мальчишку. Мальчишку, которого ещё можно было разделить с аманодзяку. Который был бы жив и сейчас, если бы Бокуто нашёл его раньше. Бокуто слабо бодает лбом дверь, к которой привалился плечом, и длинно выдыхает носом. Судя по звуковому оповещению, им выходить на следующей. – Что-то случилось? – Акааши, пристроившийся напротив у другой стороны двери, делает два шага на сближение. – Этот Сакуса!.. – Бокуто заносит указательный палец и грозит им Акааши. Акааши комично сосредотачивается на пальце. – В общем, не делай при нём лишних телодвижений, хорошо? Акааши слегка склоняет голову набок. – Вы беспокоитесь? – Ты дорого мне обошёлся. – огрызается Бокуто. Остаться в одной майке, честно говоря, прохладно, даже если сверху куртку надеть. – Так что постарайся, пожалуйста, сам себя не угрохать. Поезд мягко замедляет ход, и Акааши отворачивается к выходу. Засовывает руки в кенгурушный карман свежеобретённой толстовки и беспечно чешет живот. – Коноха-сан сказал, что мы пойдём вместе, так что не думаю, что что-то… – А Коноха-сан не сказал, что… – Коноха вырастает рядом и смотрит на него как на прокисшее молоко. – Ладно-ладно. – А что Коноха-сан не сказал? – теперь Акааши сверлит Коноху взглядом. Коноха смотрит на Бокуто как на следующую жертву Сакусы. “Что Сакуса после первого неосторожного движения возьмёт тебя на прицел, а после второго застрелит”. – Что Сакуса возьмёт у тебя кровь на анализ. – он раскаивающееся улыбается. – Так что если боишься игл – лучше скажи сейчас. – Не боюсь. – Супер! Тогда нам на выход. Двери вагона открываются, и Бокуто выходит вслед за Конохой и Акааши, то ли встревоженный, то ли злой на себя за эту тревожность. Ушиджима со своей свитой, выходящий из соседней двери, выглядит оттаявшим и довольным, пока молодёжь продолжает засыпать его вопросами, и весь путь до клиники Бокуто не находит себя в настроении ни для восторженного ажиотажа позади, ни для робкого любопытства впереди, и так и плетётся между двух компаний до самой клиники. Они всё равно будут действовать по своим правилам, сколько Ушиджима за ними не присматривай. Районы-то нужно прочесать все, так что можно начать и с того, в котором их ждут шприцы, щипцы и нужные врачи. Шимизу Киёко – доктор с постоянно занятой электронной записью, хирург-травматолог и красивая фотография на сайте клиники японского Красного Креста. Только при крайне редком везении обычным людям удаётся попасть к ней на приём. И то, в роли везения обычно выступает Кенма, который уснул за компом и не заполнил Шимизу-сан эту самую запись на несколько дней вперёд. И накануне, видимо, случилось именно это, поэтому, прежде чем попасть в заветный кабинет, им приходится выстоять полчаса в коридоре, глядя, как мимо снуют хромающие или загипсованные пациенты. Бокуто торжественно передаёт Льву отсутствующие командирские полномочия, подмигивает Хинате и отправляет их с Ушиджимой на обход района – выглянувший из кабинета Сакуса попросил его самого тоже задержаться на осмотр. – Потенциал регенерации высокий? – без расшаркиваний спрашивает Сакуса и снимает со стеллажа целый лоток закупоренных пробирок. Кидает сверху одну-единственную иглу и ставит на стол. – Не знаю – честно отвечает Акааши, провожая взглядом приземлившийся перед ним набор, и принимается неуверенно закатывать рукав. – Важны скорость и полнота восстановления. – из смежной комнаты не выдерживает Коноха, уединившийся с Шимизу. – Скорость измеряется часами, днями и неделями. А полнота определяется тем, насколько точно воспроизводится... – он шипит и айкает, мычит, шумно сопит и пристукивает ногой. Шимизу откупоривает несколько склянок. – Утраченное. Уф, больно. Айй. В общем... – Человек – самая нижняя категория регенерации. – завязывает узел на долгом объяснении Сакуса. – А тебе это всё зачем? – мотает головой Бокуто. – Чтобы взять все анализы за один раз и знать, что пациент не подвергнется риску. Скажи это своей кобуре, Сакуса Киёми. – Нескольких часов было достаточно. – Акааши, уже закатавший рукав до половины, задерживается взглядом на запястье и крутит руку, чтобы осмотреть целиком. – Для полного восстановления. На Бокуто в очередной раз снисходит озарение – перед ним не человек. Перед ним не человек, который до сих пор жив. Как это вообще получилось? Если есть монстр, он должен быть убит, если есть нежить, она должна быть убита. Бокуто очень хорошего мнения о себе, как об охотнике, и двух мнений здесь для него быть не может. Тогда что это, заползшее в нутро и зацепившееся за него, как репей, что удерживает его карающую руку? Бокуто откидывается на стуле и хмуро рассматривает Акааши. Узкое ухо без мочки, строгая линия челюсти, впалая щека под скулой, тёмные волосы касаются лба. Тонкая морщина залегает между бровями, когда Сакуса вводит иглу. Красиво всё это, конечно. Очень красиво. И никак не помогает отмахнуться от утраты чувства опасности – одного из основных компасов Бокуто, близкого к инстинкту или шестому чувству. Если ты не чувствуешь опасности, находясь рядом с нечеловеком, то однажды это будет стоить тебе головы, Бокуто это знает. Бокуто видел эти головы. – А что за анализы ты хочешь сделать? – выводит его из раздумий неутомимый Коноха, у которого, судя по облегчению в голосе, заканчивается перевязка. Сакуса, заполнивший уже половину пробирок, не выглядит как настроенный отвечать человек. – Гепатит, вич, сифилис? Бокуто фыркает и Сакуса берёт следующую пробирку. – Стволовые клетки, геном, гормоны. – отвечает он практически в тон, и Бокуто слышит, как через стенку улыбается Шимизу. Такое не обязательно видеть, чтобы воспринять. Как будто воздух вокруг них приятно теплеет. – Ооо... – отзывается Коноха. Акааши тяжело вздыхает и наваливается на стол локтями. – Ещё пять пробирок и будешь свободен. – Сакуса смотрит на Акааши цепко, напряжённо. – Иваизуми упомянул, что ты автохтонный, а значит, время восстановления может отличаться от того, что было в Ирландии. – То есть вот это "пациент не подвергнется риску" – брехня? – ловит его Бокуто, получая в ответ крайне неприятный прищур Сакусы. Подозрение с толикой отвращения. Примерно такой же взгляд он получил утром от Ушиджимы, когда возвращал ему кусанаги. – Мне надо получить данные, которых у нас нет. В том числе – о реакции ирландского подвида энергетических вампиров на нахождение за пределами естественного ареала обитания. Бокуто морщит нос на обилие применимых к животным терминов, но... С другой стороны – а что, не так? Акааши буравит взглядом очередную крупную пробирку, в которую убегает его кровь, и прячется за скорлупой безразличия. Быть подопытной крысой – это тебе не выслушивать подколки Куроо. Это – быть разжалованным из людей. С другой стороны, Бокуто и сам сейчас разжалован из охотника в жертву ланнан-ши, так что, когда приходит его черёд сдавать несколько колб, он смотрит на Сакусу больше расслабленно. Чёрт с тобой, золотая рыбка, только к кобуре не тянись. Сакуса, правда, всё равно тянется – к ножницам, и один за другим расстригает тридцать семь швов, освобождая два надёжно зарубцевавшихся шрама от лишней оплётки. – Даа, – отмечает подошедшая Шимизу. – этим шрамам на вид пара месяцев, а не пара дней. – и выразительно оборачивается на Акааши. Акааши вместо ответа неотрывно смотрит на каждый стежок, который Сакуса выдёргивает из руки Бокуто. – Они, получается, теперь вам не доверяют. – подводит черту Акааши, когда они уже выходят из больницы. Коноха делает вид, что внимательно вчитывается в рекомендации к той горе банок, которую ему отгрузила Шимизу, и тем самым освобождает себя от участия в разговоре. – Да не-е. – начинает Бокуто. – Ну, то есть, да. Конечно не доверяют. Но не так, чтобы совсем уж сильно. Процентов на сорок. Я бы тоже, если честно, не особо доверял чуваку, который уговаривает Ойкаву ему помочь. Акааши приподнимает бровь. Допустим, отшутиться не получилось. – Ты же им тоже не доверяешь? – Бокуто, судя по лицу Акааши, промахивается с интонацией и задаёт не совсем тот вопрос, который планировал. Повисает пауза. Акааши прячет руки в толстовке и шевелит ими там – то ли пальцы растирает, то ли ещё что-то. – Я не знаю, могу ли доверять… Им. Вам. Людям из бюро, в смысле. – Акааши не встречается с ним взглядом. Бокуто, впрочем, тоже на него не смотрит. – Да и, кажется, уже поздно об этом думать. – К нам приближается Иваизуми. – возвещает за их спинами Коноха. – Он отвезёт Акааши обратно в архив. – Да, мы же до книги так и не успели добраться. – задумчиво говорит себе под нос Акааши и тянет из кармана телефон, свериться с временем. – Три часа дня. Бокуто от этого известия тянет только широко зевнуть. День уже тянется целую вечность, и дальше предстоит ещё одна точно такая же. Поздно ли думать о доверии, когда решением одного дня ты навсегда переезжаешь в страну на другом конце света? – Уже купил местную симку? – смотрит Коноха на смартфон. – Нет. – Акааши качает головой. – Иваизуми-сан сказал, что до конца дня купим. И, к месту помянутый, на узкой улочке напротив них неторопливо паркуется Иваизуми. Открывает окно. – Как там Аоне? – Без сознания. – Коноха без приветствий забрасывает рюкзак на заднее сиденье. – Чёрт побери. Стой, а ты-то куда лезешь? Акааши, не стой столбом, садись. Привет, Бокуто. – Тебе только в детском саду работать с такой многофункциональностью. – усмехается Бокуто и провожает Акааши взглядом. – Рос бы ты, где я рос. – благодушно желает ему Иваизуми. В сравнении с утром он уже продел в уши привычные золотые кольца и намотал на голову красный платок. – Ходил бы весь в пирсухе и ежевечерне читал Бхагавад-Гиту? – И это было бы наименьшей из твоих головных болей. – Иваизуми смотрит в зеркало заднего вида. – Все пристегнулись? – Акааши. – Бокуто наклоняется ниже и всовывает лицо в открытое автомобильное окно, между Иваизуми и рулём. – Вот этому парню ты точно можешь доверять. Он нелюдей больше людей любит. Может потому и дружит с Ойкавой. – Как ты мне надоел! – вспыляет Иваизуми и без предупреждения жмёт кнопку закрытия окна, так что Бокуто едва успевает отпрыгнуть и унести голову с собой. – На правду не обижаются! Иваизуми строит ему на прощание страшную рожу и даёт по газам. И только оставшись на улице один, Бокуто соображает, что Коноха тоже укатился. Набирает Хинату. – Эээ, Хината-кун, вы далеко утопали? А? Ага, хорошо. Сейчас я вас догоню.

Ариэль: Тебе прочли твои права. Тебя вытащили из дома. Повязали на глаза эту чёртову повязку. Кто так поступает с хорошими друзьями? Катурян: Нет, мы не друзья. Но я имел ввиду, что мы и не враги. Ариэль: (пауза) Слушай, я сейчас ёбну его со всей дури. Он доиграется.

– До заката ещё сколько времени, полчаса? – донимает Лев. – До того, как полностью стемнеет, час. – Хината берёт его на себя. – А куда уехал Коноха-сан? Ушиджима молчит, у Бокуто голова подозрительно трещит по швам. Лев достаёт телефон и набирает сообщение. Направляемые Хинатой, они петляют по району от школы к школе, благо людей на улицах ещё не очень много – середина рабочего дня оставляет на улицах только безработных, туристов да доставщиков еды. А зима подгоняет унылую ночь вперёд окончания рабочего дня. Бокуто мысленно благодарит ками за то, что офис в соседнем районе, всего в двух станциях метро отсюда. Додежурит эту тягомотину и сможет завалиться спать на свой любимый диванчик в гостевой. Стоп. Или не сможет. Пиликает телефон. На экране сообщение от неизвестного абонента. “Угадай кто” японскими иероглифами. Головная боль отступает на полшага. “Не припомню, чтобы рассылка погоды пыталась со мной флиртовать” отвечает он на японском. Если захочет, потом переведёт, хотя, скорее всего, не захочет. “Верни телефон Акааши”. – Коноха-сан пишет, что не будет с нами патрулировать, вместо этого посмотрит за камерами наблюдения и системой сенсоров. – Лев. – Согласно протоколу искатель должен быть вместе с командой. – гудит Ушиджима. Головная боль возвращается обратно. – Протокол составлялся лет пятьдесят назад, Ушиджима-сан. – когда информацию получали из газет, а делились ей по стационарным телефонам – продолжать или не продолжать, что по этому протоколу Бокуто так вообще ни разу не работал? Он жуёт губу. – Приходится вносить коррективы в соответствии со временем. Совсем не тянет признаваться в отступлении от правил человеку, помешанному на правилах. Особенно если от помешанного на правилах человека зависит твоя зарплата. – И почему вы не следуете протоколу? И ведь Ушиджима не придуривается даже. Бокуто задирает голову на случай спасительного метеорита. – Да потому что он не работает, Ушиджима-сан! – выпаливает Лев. Хината прыгает зажать ему рот, Бокуто страшно округляет глаза и медленно поворачивается к Ушиджиме. С одной стороны, ну хоть кто-то это сказал. С другой стороны, они все тут в шаге от наёма на развлекательные рождественские мероприятия вместо аманодзяку. Или даже ещё хуже – будут ловить его бесплатно. Ушиджима встречается взглядом со Львом. – Тогда надо его переписать. Лев источает золотые блёстки восторга даже с повисшим на себе Хинатой. Пиликает телефон. “Здравствуйте, Бокуто Сан. Это Кейджи. Акааши.” Всю головную боль снимает как рукой. Б.К.:“Расскажи, как вы управились с симкой” Теперь молодёжь доверительно вываливает Ушиджиме свои планы по переписыванию протокола, будто смыслит в этом, а Ушиджима внимательно кивает, как будто действительно принимает это к сведению. Хотя и он, и Бокуто, прекрасно знают, что протокол не будет переписан, как не был он переписан и в предыдущие годы. Слишком много ненужной волокиты для деятельности, не облагаемой налогами. Хотя чёрт его знает, этого Ушиджиму. С него станется. А.К.: “Иваизуми Сан сказал им, что я глухой. Иначе не смог бы объяснить, почему человек с японским паспортом не может двух слов по-японски связать” Бокуто фыркает в телефон. Б.К.: “Тебе надо дуолинго для японского скачать” А.К.: “Иваизуми Сан тоже так сказал” Этот Иваизуми Сан! Мать его за ногу. Б.К.: “То есть Иваизуми ты доверяешь?” Акааши не отвечает ни через пять минут, ни через десять, и Бокуто думает, что опять хватил лишнего, а с другой стороны… А что с другой стороны? Бокуто непривычно швыряет, и он уже не уверен, что из этой мясорубки внутри от ланнан-ши, а что его собственное. Где импринтинг, где эмоции, где жалость, где симпатия. Где обещание застрелить мальца? Он раздувает ноздри и раздражённо шаркает ногами. Дырки на руке, оставшиеся от швов, затягиваются раньше, чем Акааши наконец отвечает. А.К.: ”Вы сами сказали, что ему – можно” Выдох застревает у Бокуто в груди, и его приходится сцеживать медленно, чтобы не пораниться. Или не рассмеяться. Если он доверяет Иваизуми, потому что ему так сказал Бокуто, то кому он по итогу доверяет на самом деле? Кто из них в это ситуации тупой, а кто ещё тупее, непонятно совершенно. Телефон пиликает снова. И.Х.: “Мне тут птичка нашептала, что тебе швы сняли. Размяться хочешь?” – Бокуто. – это опять Ушиджима. – Я прочитал, что на аманодзяку на ночь устраивается засада, и поскольку меч я никому препоручить не могу, – мягко так надавил, будто невзначай. – Я буду присутствовать на засаде. Засада! Лев очень сочувственно пялится на Бокуто из-за плеча Ушиджимы, Бокуто, перегретый и перевзболтанный сегодняшним днём, уже отказывается на это хоть как-то реагировать. – Засада устраивается дома у капитана, так что ты переезжаешь ко мне, Ушиджима-сан. – Хорошо, Бокуто. Они крепко жмут друг другу руки, вымещая взаимное недовольство. Б.К.: “Только если завтра. Ко мне тут Ушиджима переезжает” И.Х.: “Чегооооооо” И.Х.: “Тогда я забираю Акааши себе”

Дэнфорт: <...> Пока именем закона я осуществляю правосудие – рука моя не дрогнет. Я не оскорблю бога уступчивостью. Я не боюсь никаких угроз и, если понадобится, повешу десять тысяч человек. Закон незыблем как скала, и океан слёз не в состоянии поколебать его.

2.

– Бокуто, просыпайся. Бокуто дёргается и падает с кровати лбом прямо о твёрдый пол. Из всех людей!.. И некоторых нелюдей, Ушиджима – последний, от чьего голоса Бокуто хочет просыпаться. Он поднимается на ноги и встречает Ушиджиму недобрым взглядом, Ушиджима протягивает ему кружку кофе. На часах пять тридцать утра, и Бокуто, к слову, ненавидит кофе. Четвёртый подряд ранний подъём он ненавидит тоже. Как и экспедицию в Киуфанаду. – Уже кто-то ломится в дверь? – Нет. Нам пора на обход. Бокуто принимает кружку и топает в ванную чистить зубы. Ставит кофе на полку с гелем для волос средней фиксации и зубной пастой “10 в 1”. Не было бы тебя, Ушиджима, обход бы начался с рассветом. – Я отпросился на вчерашний день, но сегодня я должен быть на работе. Так что патрулировать смогу только перед работой и после неё. – Ты там во дворце случайно не спрятал своего собственного энергетического вампира? – угрюмо шутит Бокуто с полным ртом пены. – Нет. – Ушиджима даже смотрит непонимающе. – Ты к чему это? – Да не-не, ни к чему. – Бокуто тщательно начищает восьмёрки. – Выносливый ты, Ушиджима-сан. Молодец. – Делаю зарядку по утрам. Бокуто хмыкает и дочищает зубы в тишине. Из него самого после Ирландии будто солнце выкачали – он стал хуже спать, быстрее уставать и медленнее восстанавливаться. Раньше, распираемые силой, мышцы сами просили нагрузок, сейчас же всё стало ныть и пораньше проситься в постель. Он списал это на перерасходование ресурсов организма, Шимизу выписала ему поливитамины, на том и кончили. Наверное, втайне он надеялся, что с приездом Акааши это исчезнет, но оно не исчезло. Ушиджима пропадает из дверного проёма, и Бокуто сплёвывает пасту, опрокидывает кофе в слив, споласкивает кружку и набирает в неё проточной воды. Прополаскивает рот. А ещё, если бы не было Ушиджимы, он бы мог пригласить Акааши жить здесь. Чтобы освободить свой диванчик в офисе, разумеется. – В холодильнике пусто, поэтому я не знаю, что здесь можно… – возвращается Ушиджима. – Ничего, кофе я уже выпил. – Бокуто салютует ему пустой кружкой. – Перекусим по дороге. Коноха прислал район? – Минато. – Ааргх, чудесно! – Бокуто встаёт на колени, суёт голову под кран горячей воды и берёт в руки кусок мыла. – Опять на другом конце города, всё как я люблю. – Бокуто, времени в обрез. – Пятнадцать минут, Ушиджима-сан. – крошечные капли, разбиваясь о шею, падают на плечи и холодят кожу. Бокуто щедро напенивает волосы, промывает и насухо вытирает полотенцем. Сушит феном. Будь кусанаги у него, они бы спокойно ходили целый день, устраивали брейки и грелись в кафешках. Может быть, он бы даже взял Акааши с собой, показал бы город. Нет, глупость. Именно потому, что Акааши здесь, Бокуто лишился доверия императорского дома и бюро. “Главное маме случайно не проболтаться”, смеётся он про себя и идёт одеваться. Уже натягивая штаны, набирает номер. – Доброе утро, Лев-кун. В смысле “ночь”, какая ночь, родной, шестой час! Утра, утра. Встречаемся на станции Адзабудзюбан через час, позвони Хинате сам, будь добр.

Лопахин: Я или зарыдаю, или закричу, или в обморок упаду. Не могу! Вы меня замучили!

– Работёнки не найдётся? Яку отрывается от экрана загрузки, свежий и уже недовольный. Он наверняка даже спит с таким лицом, будто охотники каждую ночь теряются, а русские херят план по закупкам на текущий квартал. – Ты поставил новый рекорд по поимке аманодзяку? – Фу, как некультурно. – Некультурно – заявляться в офис во время задания и делать вид, что тебе нечем заняться. – Яку демонстративно смотрит на наручные часы, хотя они оба и без того прекрасно знают, который час. – Девять утра, Бокуто. Ты что здесь забыл? – Ушиджима прижал меч, так что теперь обход только после шести вечера. Яку усиленно вращает шестерёнками и постукивает ногтями о стол. – То есть, когда все школьники уже разошлись по домам. – Или по торговым центрам. Главное, что в школах их нет. Яку делает приглашающий пасс рукой, и Бокуто переступает наконец порог кабинета и прикрывает за собой дверь. – Сядь, не нервируй меня. – Яку встаёт, Бокуто садится. Утренний марш-бросок по городу, конечно, взбодрил его, только вот, вынужденные прочесать каждую улицу и каждый переулок, за два с половиной часа они успели покрыть от силы одну шестую района. В прежние времена он за четыре часа успевал обойти все районные школы. – Меч находится у капитана охоты? – Обычно – да. – Бокуто втягивает голову в плечи и вытягивает ноги. – Обычно, – раздражается Яку. – Никто не привозит всяких… Созданий, не подвергает репутацию бюро сомнению, и не ставит под угрозу наш договор с императорским дворцом. – Никакой личной жизни без репутации конторы. – хмыкает Бокуто. – Я назначу капитаном Льва. – Яку обратно приземляется за рабочий стол до обледенения спокойный, будто разом спустил весь пар. Бокуто гнёт бровь. – Можешь не кривляться, он полноценный охотник, как и ты. И, в отличие от тебя, он может носить кусанаги. По мнению Ушиджимы, по крайней мере. – Это он сам тебе так сказал? – Бокуто скептически наклоняет голову. Яку с непроницаемой миной показывает ему экран смартфона, где, ну, в общем – да, Ушиджима не против. Когда только они успевают. – Я надеюсь, ты понимаешь, что значит обязать группу подчиняться приказам Льва. Яку клацает в смартфоне с всё таким же непроницаемым лицом. Подконтрольное бешенство, Бокуто больше всего не любит эту эмоцию Яку, наиболее приближенную к злорадству. Мол, я знаю, как всё исправить, и вам это не понравится. – Четыре дня назад ты в этом самом кабинете сказал, что готов к последствиям. – Яку допечатывает, откладывает телефон и пристально вперивается в Бокуто, как коршун. – Ты привозишь своего калеку с острова Инишмаан, мы – пристально за вами наблюдаем. – Увлёкся зарубежной драматургией? – пропуская суть сказанного, скалится Бокуто. Дверь в кабинет распахивается так, что звонко ударяется об отбойник. – Яку-сан, это правда?! А мне дадут подержать кусанаги? – Драматургии мне и в жизни хватает. – отвешивает Яку последнюю адресованную Бокуто реплику и показательно ласково переключается на Льва. – Дадут-дадут, Хайба-кун, только сделай лицо посолиднее. К тебе в распоряжение поступает один из самых маститых охотников, в конце концов. Лев смотрит на Бокуто с нескрываемым восхищением, будто впервые его видит, и Бокуто улыбается ещё шире. – Позаботься обо мне, Лев-кун. Яку со Львом на пару задыхаются, и Бокуто успевает слинять из кабинета раньше, чем они придут в чувство. Жрать хочется неимоверно, парочка сендвичей из круглосуточного только раздразнила голод, кажется, накопившийся за время киуфанадской голодовки, и пока никуда не девшийся. Есть и спать теперь хочется постоянно, прямо как младенцу или коту. – Доброе утро. – встречает его на кухне Акааши, с аппетитом уплетающий какую-то незнакомую бурду, судя по сидящему напротив Иваизуми, индийского происхождения. Бокуто, не здороваясь, хватает из сушилки ложку, падает на стул рядом с Акааши и набрасывается на еду. После первой ложки, впрочем, уже не так хищно. – У тебя специфические вкусы в еде, надо признать. – Бокуто смотрит на Акааши, и тот под его взглядом проясняется, светлеет. Даже улыбается немного. И робко смотрит в сторону Иваизуми. – А мне понравилось. – Он просто ничего не смыслит в разнообразной и сбалансированной кухне. – закатывает глаза Иваизуми. У Бокуто от специй слезятся глаза. – Акааши тебе льстит, чтобы не остаться голодным, а ты и рад. Настолько редко получаешь похвалу своей готовке? Иваизуми лучезарно улыбается и закатывает рукава. От намыленной с утра пораньше шеи Бокуто спасает только нарисовавшаяся с блокнотом Ячи. – Иваизуми-сан! – она окидывает взглядом Акааши и нависшего над его тарелкой Бокуто, кивает то ли приветственно, то ли удовлетворённо. – Это по поводу ланнан-ши. Акааши откладывает ложку и весь подбирается. Бокуто пылесосит остатки отвратительного завтрака. Бей с ноги, день грядущий. – Хорошее или плохое? – Кажется, хорошее. – Ячи отодвигает стул, подбирает юбочку и садится. Прямая спина, напряжённый взгляд. – В том документе, который прислали из Ирландии, там есть отрывок про улучшение восприятия человека, оказавшегося в связке с ланнан-ши. Вот, если я правильно перевела. Она передаёт блокнот Иваизуми, Иваизуми просит заварить ему чай и, сдвинув брови, вчитывается. Английский, второй его язык, подчас даётся ему легче, чем третий японский. Хотя, если не знать, то и не заметишь. Но Бокуто знает. – Ага. – сосредоточенно говорит он сам себе, когда Ячи ставит перед ним чай. – Да, ты правильно перевела. Умница. Остаётся только проверить подлинность данных. И прежде, чем Бокуто успевает сообразить, что там Хаджиме собрался проверять, лоб обжигает брошенный меткой рукой предмет. На стол падают чётки из каких-то узловатых бусин. – Ты охренел? – Бокуто продолжает прервавшийся было процесс пережёвывания и тянется взять чётки, но Иваизуми резво забирает их обратно. – Бросишь ещё раз – живьём закопаю. – Здесь говорится, что ланнан-ши обостряют чувства жертвы. – Иваизуми кивает на блокнот с вклеенной распечаткой. – Скорость реакции, дальнее и ближнее видение, тонкий слух, острый нюх. – А отжаться сто раз смогу? – Пока что ты даже кинутый в тебя предмет поймать не можешь. – смеривает его Иваизуми учительским взглядом и зачитывает из блокнота. – Всё для того, чтобы жертву было сложнее обнаружить или убить. В редких случаях известно даже о кратковременном увеличении физической силы до порогов, превышающих человеческие. – У этого должна быть обратная сторона. – Бокуто ещё с минуту обсасывает голую ложку. – У таких историй всегда есть обратная сторона. Что про это написано? Акааши прячет руки в толстовку. Кажется, он теперь всегда будет делать так на нервах. Да и долго ли продлится это “всегда”, проносится на фоне мысль. Может, им прямо сейчас придётся его прирезать, сразу после того, как Иваизуми зачитает список побочек от пожизненного применения ланнан-ши три раза в день. Если бы у Бокуто была толстовка, он бы тоже с удовольствием засунул туда руки прямо сейчас. Иваизуми слишком пристально всматривается в текст. – Поскольку такие всплески кратковременны и требуют высокой концентрации самого ланнан-ши, последствия два. – Иваизуми, не отрываясь от текста, выставляет два пальца прямо как как Алиса Хайба на половине своих селфи в инстаграме. – Уязвимость для ланнан-ши, он должен оставаться неподвижным. Это раз. И перерасход внутренних ресурсов для жертвы с последующим отходняком. – Бокуто вопросительно поднимает бровь. – Будешь только жрать и спать. – Прям как сейчас. – хмыкает Бокуто, и теперь непонимающе хмурится уже Иваизуми. – Как с Ирландии вернулся, так и не отдохнул толком. – Да и чуть вампира не угробил, с которым энергетически повязан. – Иваизуми сюпает горячий чай. – Спорю, это тоже мимо не прошло. Для вас обоих. Бокуто поворачивается к Акааши, но тот на него не глядит, только колупает пальцы в шевелящемся от того толстовочном кармане. – Акааши. – зовёт его Бокуто. – Как мне это сделать? – Акааши вскидывает упрямый взгляд на Иваизуми. – Эту концентрацию? Бокуто эта оголтелая жажда деятельности начинает немного надоедать. Иваизуми взглядом сопровождает Акааши до шрамов на руке Бокуто, широких, но белых и мягких, в тонкой сеточке недавних швов. – Я думаю, у тебя и самого есть некоторые соображения на этот счёт. – Бокуто-сан! – влетает на кухню Лев. – Ушиджима-сан ждёт нас у ворот дворца с кусанаги. – А у меня как раз машина тут рядом стоит! – бьёт себя по коленям Бокуто и встаёт. В такие моменты он благодарен своей набитой людьми жизни. Хотя прямо сейчас это помогает Акааши вывернуться от объяснений. – Тебя до архива подбросить, Акааши-кун? Акааши угукает, не отрываясь взглядом от Иваизуми, и поднимается, не вытаскивая рук из кармана. А ведь Бокуто, кроме шуток, уже начинает подмечать, что всё это значит. Собственная внимательность ещё никогда не жалила под рёбра так остро. – Сейчас, только рюкзак возьму. – Акааши уходит с кухни, и Бокуто находит в себе силы не следовать за ним. – Приходи вечером в зал. – бросает ему на прощание Иваизуми. – Будем разбираться с вами обоими.

Билли: Нехорошо смеяться над чужим несчастьем, Бартли. Бартли (растерянно): Почему? Билли: Не знаю, почему. Просто нехорошо, и все. Бартли: Но это же смешно.

– Если я капитан охоты, значит, Ушиджима-сан переезжает ко мне? – Строго говоря, – вмешивается Хината, – ты демо-версия капитана. Опытный образец. – Ты вообще ученик! – оскорбляется Лев. – Мелюзге слова не давали. – А ты придурок! – А ты!.. Ушиджима пилит Бокуто пристальным взглядом, и ей-богу, если бы Бокуто позарез не нуждался в деньгах, он бы с огромным удовольствием состроил снисходительную физиономию и предложил Ушиджиме самому с этим разбираться, коль он такой умный и прижимает тысячелетние реликвии. Но денег на банковской карте осталось на три завтрака и пять обедов, а в бензобаке джипа бензина на треть. Нужда волшебным образом приучает к вежливости. – Так-так, а ну успокоились! – Бокуто хлопает в ладоши и кладёт руки на плечи своим подопечным. – Давайте-ка вы не будете нас позорить перед официальными лицами. – Это кто ещё нас поз- ай-яй-яй! – рубильник выключения злобных бредней обнаруживается у Льва прямо на ухе, надо только сильно за него потянуть. – Понял! Понял! – Какой ты смышлёный! – хохочет Бокуто и с размаху даёт ему ладонью между лопаток. – Хайба, кусанаги я доверяю тебе лишь временно, на длину рабочего дня. На ночь я забираю его с собой. – Ушиджима внешне спокойный, снова. Бокуто начинает казаться, что способность высматривать потаённые эмоции передалась ему от Акааши. – А с собой – это ко мне? – Я прочитал, что место засады не меняется на протяжении охоты, чтобы не сбить аманодзяку со следа. – Ушиджима показывает пальцем на здание архива в двух шагах от входа на дворцовую территорию. – Пока ждал вас. – Тогда лови. – Бокуто бросает ему ключ, и Ушиджима неожиданно ловко его ловит. Может, Иваизуми прав, и это только у Бокуто проблемы с вниманием и координацией? – Ключ от дома, чтобы ты всегда мог туда попасть. – сам Бокуто ещё тыщу лет бы там не появлялся, но работа есть работа. – Ойкава-сан точно сейчас пошутил бы что-нибудь скользкое. – подтрунивает Хината. – Как хорошо, что его сейчас здесь нет. – Бокуто тычет Хинату под рёбра, Хината пинает его под коленку. Лев с достоинством следующего главы токийского бюро принимает у Ушиджимы убранный в тубус клинок. В конце концов, никому не дозволено передавать один из главных символов императорского дома в чужие руки прямо у парадных ворот, даже внебрачному сыну императора. Особенно если никто не в курсе, что он внебрачный сын императора. Бокуто треплет Хинату по макушке, Лев перекидывает тубус через плечо. – Увидимся через несколько часов. – Ушиджима подаёт руку и на этот раз приходит очередь Льва крепко её пожать. Судя по его покрасневшему лицу, получается не очень. На прощание Ушиджима легонько кивает головой и уходит вглубь дворцовой территории, высокий и прямой. Бокуто иногда кажется, что если бы Ушиджима взошёл на престол, вся страна в тот же день проголосовала бы за абсолютную монархию. – Чур новый капитан угощает раменом. – подкалывает Хината, а Лев раздулся поперёк себя шире так, что вот-вот лопнет от гордости. “Бог ты мой”, – думает Бокуто. – “Неужели я тоже так выгляжу”. Лев вообще частенько напоминает Бокуто его самого лет эээ двадцать назад? Тридцать? Бокуто недалеко за крепкий тридцатник, так что это скорее шутка наедине с самим собой. – Однажды я и главой бюро стану! – Ага, как только окончательно загонишь Яку в гроб своими выходками. – Лев смотрит на Бокуто с вопросом. – Ну, то есть, не знаю, он тебе, наверное, не говорил, но когда ты потерялся тогда на Камчатке… Когда ещё погиб тогдашний наставник Льва, а сам Лев еле унёс ноги от живности, которую должен был убить, и две недели просидел в глухой летней тундре с двумя банками консервов и пистолетом с полной обоймой. Бокуто точно уверовал повторно, когда они с Ойкавой вообще нашли его живого. – … Яку тогда все волосы себе на голове оборвал. Лев смотрит на него долго, сильно, и улыбается неожиданно мягко и грустно, без грамма своей обычной придури. Иногда Бокуто кажется, что именно после Камчатки Лев набрался своей теперь уже привычной бесшабашности, рисковости, незатыкабельности. Не сломался, но заглянул в глаза Смерти и увидел там что-то своё. Обычное дело в конторе. – Сейчас он бы скорее оборвал все волосы Льву. – щурится рассветному солнцу рыжий Хината. – По одному, медленно так, с наслаждением… Тык-тык-тык… Льва перетряхивает ознобом. – Кретину – никакого рамена! – Нуээээээ! – скулит Хината. – Ну капитаааан! – Никаких капитанов! – задирает нос Лев. Забавно, что Акааши оказался в конторе только после того, как несколько раз подряд лишь по счастливой случайности разминулся со смертью. Святая вода, Киуфанада, ещё раз Киуфанада, Дублин. Бокуто уже никогда не узнает того юношу, в которого влюбился, единожды мельком увидев в витринное окно булочной. Акааши никогда не поболтает с неуклюжим японским туристом, которого пригласил в кофейню погреться. Бокуто прячет руки в карманы.

Гарсан: Замечательно. Превосходно. Ну что же, лёд тронулся. Вам по-прежнему кажется, что я смахиваю на палача? А как их узнают, палачей, скажите на милость? Инес: У них испуганный вид. Гарсан: Испуганный? Вот забавно. Кого им пугаться? Собственных жертв? Инес: Смейтесь, смейтесь. Я-то знаю, что говорю. Я частенько смотрелась в зеркало.

– Чёт ты совсем замотанный. Бокуто проходит мимо Иваизуми и драматичным ничком падает в кучу кресел-мешков рядом с устроившимся в них Акааши. – Акааши, влей в меня сил, как ты там это обычно делаешь, какие-нибудь вуб-вуб руками. – Бокуто пускает волны ладонями. – Эта охота меня прикончит. На затылок опускается тёплая ладонь, и Бокуто закрывает рот. Делает несколько сосредоточенных вдохов, напряжённо глядя в доступные обзору несколько сантиметров затопленных тенями складок мешков, и сдаётся. Закрывает глаза. Рука ведёт ниже, к затылку, скованно и как-то там ещё, Бокуто слишком устал думать и анализировать. Если Иваизуми рядом, значит он в безопасности. Связь, которая была натянутой и горячей, пока они были разделены целой Евразией, будто исчезла, когда Акааши снова оказался рядом. Бокуто пытается прислушаться к ней, пока Акааши касается его, но связь молчит и не пальпируется. – Ты чувствуешь связь? – он не выдерживает. – Эмоции там, слова за день? Что я ел на обед? Акааши берёт паузу. Судя по толчку сбоку, к ним плюхается Иваизуми. Акааши убирает руку. – Вы устали. – Это уже Иваизуми сказал. – Я не знаю и не чувствую ничего, чего бы вы сами не чувствовали. – бесцветным голосом обижается Акааши. – Только глубина ощущений совершенно иная. – Кстати про глубину ощущений. – ввинчивается Иваизуми. – Раз уж вы тут всё равно бесстыдно флиртуете на глазах у старших, давайте ближе к тренировке. – Я сейчас не подымусь, и не надейся. – Бокуто сопит в мешки. – Ещё как подымешься, сейчас только… – шорох копошни в бумажках. – Ага, вот. Я буду зачитывать, вы будете делать, что велено. Итак, закрыли глаза. Бокуто сочно зевает и причмокивает. – Когда я говорю “вдох”, вы делаете вдох, когда я говорю “выдох”- Раздражённый стон вырывается сам собой, за него Бокуто немедленно получает пяткой под рёбра, так что первый вдох получается сбитым. Второй идёт уже лучше. На третьем Бокуто готов провалиться в сон, а к четвёртому уже переступает туда одной ножкой. На пятом он слышит, как кто-то набирает воду в пластиковый стаканчик. – Здесь далеко кулер? – На следующем этаже. – отвечает Иваизуми и припоздняется со следующим “выдох”. – А ты хочешь пить? – Нет, я его слышу. Воздух вокруг них стекленеет от пристального внимания Иваизуми. Спустя ещё несколько вдохов и выдохов Бокуто вскакивает с мешков тугой и звонкий, тело поёт. – Иваизуми, иди сюда. – Не забывайте дышать на счёт “пять”, оба. – Иваизуми снимает рубашку и разминает плечи. Расставляет ноги и полуприседает в боевую стойку. – А говорил не встанешь. Начнём? – Бокуто нетерпеливо кивает. – Вдох! Бокуто бросается на него первым, но Иваизуми прерывает наступление широким махом ногой. Прокручивается на месте, ведомый инерцией, и норовит пнуть Бокуто в живот. Бокуто отпрыгивает в сторону и перехватывает его за ногу, дёргает на себя. Иваизуми растягивается в шпагате – “пять!” – и, отталкиваясь опорной ногой, наваливается на Бокуто, метит локтём в нос. Мир вокруг Бокуто вибрирует. Он перехватывает локоть в сантиметре от своего носа и, скручиваясь невозможной дугой, переворачивает Иваизуми, валит его под себя и заламывает этот локоть ему за спину. Иваизуми в голос ревёт, поверженно и больно. – Блять, пусти! Пусти, больно! Бокуто! Бокуто медленно отпускает его и втягивает носом воздух. Задерживает дыхание. – Ладно, один раз ещё можно списать на рождественское чудо. – Иваизуми поднимается, растирая руку. – Во второй раз поблажек не жди. Бокуто, никогда прежде не одолевавший Иваизуми в рукопашную, уверенно берёт череду из ещё пяти побед, и точно заломал бы Иваизуми и в шестой раз, но струна внутри лопается – Акааши в другом конце зала со свистящей одышкой валится на мешки. Бокуто, разумеется, видит это уже на полу, за шею прижатый к татами коленом. Бьёт ладонью по полу. – Брейк, брейк. – хрипит Бокуто. Иваизуми отпускает его и идёт к Акааши первым. – Акааши-кун? Акааши не отзывается, только тяжело дышит, и Бокуто подрывается с места, не зная, чего он боится больше – что Акааши сейчас начнёт умирать или нападёт на них. Или всё и сразу. – Акааши, Акааши. – он обгоняет Иваизуми, садится рядом и берёт Акааши за руку. Тот весь бледный и в испарине, рука ледяная. – Перетрудился? Посмотри на меня. Акааши. Акааши переводит бессмысленный взгляд в сторону голоса, и Бокуто накрывает его лоб ладонью. Он чувствует Иваизуми за плечом, и помнит, что не мог все эти годы уделать Иваизуми именно потому, что Иваизуми всегда убивает руками. То, что он сейчас безоружен, только ярче свидетельствует о том, что он во всеоружии. – Жив? Акааши кивает и сглатывает вязкую слюну, морщится, раздосадованный своей слабостью, и приподнимается на локтях, не выпуская руку Бокуто. – Дыши носом, тогда быстрее пройдёт. – Иваизуми присаживается рядом, и Бокуто хочется посмотреть на него, чтобы подтвердить свои опасения, но он не хочет отворачиваться от Акааши на случай, если тот, истощённый, нападёт. Хотя сколько ночей в Киуфанаде они с полуживым Акааши спали бок о бок? Он поворачивается к Иваизуми. Иваизуми отвечает ему тяжёлым взглядом. – Работает, Бокуто. – Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться. – Бокуто, впервые бодрый за последнюю неделю, поднимается на ноги и за руку тянет Акааши вверх. – Пойдём, я тут чудную баню знаю неподалёку. После физухи ополоснуться – то, что доктор прописал. – Говорят, там каппа завёлся. – фыркает Иваизуми и тоже поднимается. – Если тебе вдруг деньги нужны. – Если вдруг! – Бокуто делает пару шагов за дверь зала и кидает Акааши его куртку, свою повязывает на поясе. – Бокуто. – Иваизуми провожает их до лифта со скрещенными на груди руками и напоследок, стоит Бокуто зайти в лифт вслед за Акааши, наставляет. – Следи за откатом. Бокуто показывает большой палец, двери закрываются. Лифт мягко трогает вниз. Акааши приваливается к его плечу. – Эй-эй, давай без этого. – Бокуто придерживает его за плечи. – Я просто не вынесу, если у тебя постоянно будет умирающий вид. – Пока что вы делали всё для того, чтобы он у меня был. – Ха! – Бокуто не может сдержать изумлённый возглас. – Да ты хамишь! Ладно, признаю, не такой уж ты и дохлый. – Спасибо. – кисло отзывается Акааши, и Бокуто становится веселее прежнего. Двери лифта открываются, Акааши отлипает от плеча, и через холл они вываливаются на холодный воздух токийской ночи. – Чего нового с книгой? – Бокуто решает всё же накинуть куртку на плечи. – Есть подвижки? Акааши на свежем воздухе явно становится лучше, так что Бокуто ускоряет ход. Онсен вот-вот закроется, а ему ещё нужно успеть потолковать с хозяином. – Ни одного осмысленного предложения на всю книгу. По крайней мере такого, которое не было бы зашифровано. И ещё, кажется, она не только покрыта, но и написана чем-то… – Акааши показывает Бокуто раскрытую ладонь, на кончике пальца красуется уже подживающий ожог. – Не знаю, как назвать одним словом. – Решил пальцем по строчкам поводить? – напряжённо усмехается Бокуто. – Книги, которая без увечий даже раскрыть себя не даёт? Серьёзно? Бокуто начинает серьёзно подбешивать эта дурость. Если и стоило вызволять этого мальчишку из ставшей умиральной ямой Ирландии, то явно не для того, чтобы он выкопал себе точно такую же здесь. – Зачем ты вообще в это ввязался? – Они наблюдают за мной. И вы это знаете. – кладёт его на лопатки Акааши. – Мне нужно жить в офисе под увеличительным стеклом, чтобы всегда быть на виду. – Бокуто хочет прервать его вопросом, но Акааши не даёт. – Иваизуми сам так сказал. И эта работа. – он жуёт нижнюю губу, подбирая слова. – Мистер… Яку-сан сказал, что я получу за неё деньги. Мне нужны деньги. – Я дам тебе денег. – срывается у Бокуто с языка быстрее, чем он вызывает в памяти образ своего малюсенького счёта. Путаница с уважительными обращениями выдаёт волнение Акааши с головой, и Бокуто покупается, вовлекается следом. – Вчера вы говорили, что их нет. Ой ё-моё. Бокуто хочет отлупить Акааши по жопе, чтобы больше не уличал старших во лжи, которая придумывается ему, между прочим, на благо. До онсена они добираются даже быстрее, чем Бокуто рассчитывал, то ли слишком заболтавшись, то ли излишне разогнавшись – по крайней мере, Бокуто успевает заново взмокнуть. – Мы уже закрыты. – лучезарно улыбается им девушка на рецепции, и Бокуто улыбается ей в тон. – Я слышал, у вас тут люди пропадают. Не будете так любезны, чтобы позвать мне хозяина? Любезная девушка зовёт любезного хозяина, и любезный хозяин пишет ему на бумажке сумму, на которую Бокуто сможет прожить следующую неделю-полторы вместе с оплатой проезда и коммуналки. Они жмут руки. Моются они в тишине – кажется, наступает тот самый отходняк, о котором предупреждал Иваизуми. Хотя для Бокуто он больше напоминает возвращение к прежнему разбитому состоянию. Целый день на ногах, разъезды туда-сюда, спарринги с Иваизуми, задыхающийся Акааши – всё разом наваливается на него, глаза начинают слипаться против воли. Он ещё никогда не прилагал столько усилий, чтобы растереть бок мочалкой. – Если этот перк каждый раз будет заканчиваться так, – Бокуто складывает полотенце и пистолет с ножом на край горячего бассейна. – То придётся запереть тебя дома без права на его использование. Акааши стыдливо поторопился занырнуть в источник и теперь сидит в нём с круглыми от напряжения глазами. Бокуто ржёт. – Горячо, да? – он опускается в онсен медленно, покрываясь мурашками от пробирающего до самых костей жара. Садится и от души окунается с головой, фыркая и отряхивась. – Эту воду нагрели недра земли, прикинь. Страшное дело. Если так подумать, то Акааши наверняка никогда не попадал в землетрясения, не ел хурму, не любовался сакурой. И не грелся в горячих источниках. Бокуто приходится заново напоминать себе об этом, ведь парень на удивление хорошо держится. Не глазеет по сторонам, как школьник на экскурсии, не пугается чужого языка и толпы людей кругом, не выпрашивает неизвестные сладости. Хотя каким взрывом мозга может быть Токио для деревенского жителя Бокуто помнит прекрасно. Переезд и поступление в старшую школу ещё свежи в памяти. Акааши, успевший распариться и покраснеть до самых корней волос, с любопытством смотрит на воду и перебирает её руками, только кончики пальцев плещут иногда над поверхностью, как маленькие рыбки. – Значит, эта земля принимает меня? – Акааши смотрит на кельтский треугольный узел, висящий у него на груди и тоже окунается с головой. Мотает головой, размётывая кудряшки и разбрасывая капли воды. – С крещением. – улыбается Бокуто и медленно, не отрывая взгляда от Акааши, тянется за спину за пистолетом. – Почувствовал что-то новое? Каппа, небольшой и ощерившейся, стоит прямо за головой Акааши. Бокуто увидел его, когда Акааши нырнул, и не успел среагировать до того, как Акааши вынырнет. – Чёртово полотенце! – Бокуто внутренне замирает, внешне копошится, пытаясь задержать время, за которое он успеет предупредить мальчишку на той стороне онсена. – Что-то не так, Бокуто-сан? – Акааши, напрягшись, смотрит, как Бокуто будто не может ухватить пистолет, который уже раза три точно ложился ему в руку. Слава богу, что каппы достаточно глупы, чтобы не различать слов. Но достаточно умны, чтобы различать интонации. Например, настороженность в голосе одного там вампира. Над головой Акааши заносятся две когтистые лапы. – Акааши-кун, – как можно дружелюбнее говорит Бокуто, кладя палец на курок. – Ныряй немедленно, если хочешь жить. И Акааши ныряет. Бокуто всаживает пулю прямо между глаз банного демона почти не прицеливаясь – выработанная годами сноровка побеждает усталость – откладывает пистолет, ополаскивает лицо, покручивает плечами, сбрасывая остатки страха. И вспоминает об Акааши только тогда, когда по поверхности бегут пузыри. Твою мать. Бокуто набирает полную грудь воздуха и ныряет под воду, в три мощных гребка пересекает онсен и толкает Акааши на поверхность. – Жить надоело? – если бы у него был ворот, Бокуто держал бы его его за ворот. За неимением такового приходится обходиться костлявыми плечами. Акааши откашливается, ещё более красный, чем был до заныривания. – Я только под водой понял, – он прерывается, чтобы отдышаться. – что не знаю сигнала к всплытию. – Придурок. – Бокуто тяжело вздыхает. – Ты придурок. Ты доверяешь настолько, что ныряешь по первой просьбе. Ты не доверяешь настолько, что боишься выплыть обратно. Акааши смотрит на него огромными глазами, рукой порывисто хватает Бокуто за предплечье, аккуратные губы приоткрываются. Бокуто лупает глазами и не сразу выкупает происходящее, а когда до него доходит – пустой онсен, голый Акааши напротив, колотящие в уши остатки адреналина – его разбирает азартное веселье. – Ишь, размечтался! – Бокуто сдавливает его щёки и гогочет. – Пошли сдавать этого сраного каппу хозяину, а то я сейчас сварюсь прямо в этом бассейне. Бокуто отпускает его не сразу, и Акааши успевает довести рукой до ладони Бокуто и накрыть её сверху. Бокуто даёт ему эти несколько мгновений до того, как уберёт руки. – Чего такое? Акааши протискивает свои пальцы между его и коротко сжимает. – Ваша слабость – я знаю про неё. Это моя вина. Бокуто может повернуть эту реплику несколькими смыслами сразу, припоминая свой вечный недосып, посеянное в офисе недоверие, безденежье. И ни один из этих смыслов, как и всякая уже состоявшаяся беда, не пугает его. Он сгребает пальцы Акааши в кулак и второй рукой треплет его по волосам. – Сейчас выйдем и расскажешь, хорошо? Акааши кивает вместо ответа, и Бокуто наконец отпускает его. Хозяин закидывает дохлого каппу в печь, отсчитывает Бокуто купюры и провожает с благодарным поклоном. Бокуто, подсохший и распушившийся, чувствует себя окончательно вымотанным. – Давай вернёмся на сорок минут назад в разговоре. – покидая здание, Бокуто зевает так, что норовит порвать пасть. – Ты сказал там про слабость и свою вину. Давай с этого места поподробнее. А то вдруг из-за тебя я подохну на этой охоте. – Разлука выпила много сил. – Акааши идёт близко, задевая его локтём. – И новая чужая земля продолжает это делать. Бидди что-то про это говорила. – А, Бидди! – Бокуто чешет глаз. – Да, помню, Коноха с ней созванивался. Хорошая девушка, смышлёная. Надо было и самому ей позвонить, конечно, но подслушанный один раз разговор отбил у Бокуто желание это делать. Затаённое в голосе обвинение обычно здорово мешает коммуникации сторон. – Она помогла мне, когда вы улетели. Опять-двадцать пять. Ладно, Бокуто знал, что этот разговор будет, но всё равно ни капли к нему не подготовился. Что совершенно не отбавляет ему уверенности. Хотя, если Акааши хочет перекинуть своё чувство вины на Бокуто, то у него ничего не получится. – Если бы я не уехал, тебя бы сейчас не было здесь. – А если бы вы не послали за мной, то меня не было бы и там. – Акааши обнимает себя за локти и смотрит в сторону. – Почему всё зависит только от вас? В его голосе не то чтобы много обвинения или злости, но Бокуто знает, что накопленное горе всегда превращается в агрессию. Так что к этому он готов тоже. – Ну-ну, не передёргивай. Я вот, например, глубоко против того, чтобы ты лапал чьи-то проклятые рукописи и стягивал с меня лишние силы за это. – Бокуто поводит плечами. – Однако, как ты заметил, никто тебе не препятствует. – Я про смерть. – Я не изобретал правила импринтинга, Акааши. – Бокуто пересчитывает уличные фонари над их головами и припоминает, чем он там три дня назад убедил Яку. – Ты хотел спокойно жить в своей глубинке на краю света, я хотел охотиться на чудовищ, получать за это баснословные деньги и чтоб никто не смотрел на меня косо. Понимаешь? Акааши упрямо опускает нос в ворот своей аляски. – У нас с тобой одна жопа на двоих. И если жевать сопли и закапываться в неё глубже, то не выберется никто. – Вы выберетесь. – Акааши, судя по тону, ему не верит. – Я. Я выберусь. Знаешь, что, – Бокуто огибает бетонный надолб. – Когда меня штопала Шимизу, когда она сняла присохшие бинты, вычистила из раны весь гной, хорошенько промыла и взялась за иглу – слёзы потекли сами собой. Думал, что подохну от тоски раньше, чем от заражения крови. И я услышал твой голос. Акааши останавливается, как приколоченный, и Бокуто смотрит на него через плечо. – “Верните мне его” – так ты сказал. – Я не говорил. – Акааши засовывает руки глубже в карманы, стряхивает оцепенение и догоняет Бокуто. – Вы уже говорили про это. Повторяетесь. – Я это к тому, что, может, не выживи ты, и для меня всё не было бы так уж радужно. – Бокуто улыбается, хотя ему вовсе не радостно. Живительные ланнан-ши, как же. – Если уж нелюди связываются с людьми связью, от которой зависит жизнь, то это будет работать в обе стороны. Иначе ваш род бы вымер. Эволюция быстро пережёвывает беззащитных. Бокуто – не Коноха, конечно, но пораскинуть мозгами в располагающей ситуации он тоже умеет. – Так что телега с “ты такой плохой Бокуто-сан связал меня и в любой момент можешь пришить” не покатит. – Бокуто толкает дверь в офисное здание и пропускает Акааши вперёд. Акааши идёт не особо охотно, но уже и не так сгорбленно. – Значит, вы тоже можете погибнуть. – в лифте Акааши встаёт напротив, и от Бокуто не ускользает сквозящее в его голосе облегчение. – Да ты никак рад, мой юный друг. – смеётся Бокуто. – Чувствуешь, как в твоих руках концентрируется власть над чужой жизнью? – Нет, если честно. – мотает головой и смотрит им под ноги. Лифт прибывает на восьмой этаж. – Вот и я не чувствую. – ночью офис пуст и темен, и только неутомимый Коноха щёлкает мышкой за своим компом. – Много нашёл, Шерлок Холмс? Коноха подпрыгивает на месте и испуганно вытаращивается на них. – Сдурел?! – он хватается за грудь и пытается перевести дух. – Блять. Фуух. Ну ты и- – Первый час ночи уже, Коноха. Иди спать. – Я перешёл на ночной режим. Аманодзяку, если ты не забыл, – Коноха бросает взгляд в сторону Акааши. – Днём по Токио не таскается. Так что ты уже под подозрением. Бокуто от души зевает и почёсывает затылок. – А, ну да, ну да. Старый я уже стал для таких одержимостей. Пойду посплю. Он топает в сторону гостиной, Акааши топает за ним. – Вообще-то я там сплю. – Если найдёшь у меня силы, то можешь доскрести их себе на ужин, а я слишком устал, чтобы ещё куда-то ехать. – Бокуто падает на диван и в расфокусе набирает сообщение Ушиджиме без всякого интереса читать, что он там на это ответит. В квартиру не хочется, да и не можется. Акааши отходит к комоду. – А если ты из чувства мести захочешь меня сожрать, то сейчас самый удобный момент. – бубнит Бокуто, чувствуя, как в подушку утекает последнее сознание. Ватное тело не чувствует ни одежды, ни дивана. Но одеяло, которым его накрывает Акааши, прохладное и тяжёлое. Оно ещё плотнее вдавливает его в сон. – Вы не смешной. – говорит Акааши совсем близко и натягивает одеяло Бокуто на ухо. – Далеко не уходи. – Бокуто не уверен, успевает ли он это пробормотать или только подумать, и милосердное забытие утягивает его в свою пучину.

Актёр: Неуверенность – нормальное состояние. Вы не исключение. Гильденстерн: Но ради всего святого – что нам делать? Актёр: Расслабьтесь. Реагируйте. Как все люди. Нельзя же идти по жизни, на каждом углу задавая проклятые вопросы.

3.

На кухне каждое утро ужасно людно – охотников провожают с заданиями, охотников встречают с историями, искатели-полуночники пьют последний чай перед отходом ко сну, искатели-дневальники пьют первый кофе, чтобы приступить к работе. Стажёры цепочкой тянутся через банку растворимого кофе к бойлеру и миске сахарных кубиков с бутылкой молока. И каждый из юнцов обязательно кивает завтракающему возле сахара Бокуто. “Бокуто-сан, Бокуто-сан, Бокуто-сан”. Бокуто кажется, что для полноты картины ему не хватает только лечь в гроб и принять максимально умерший вид. Впрочем, переводя Хинате деньги за заказанный тройной омлет с рисом, Бокуто вовсе не настроен умирать. Вот ещё. Просто смотрелось бы забавно. – Бокуто-сан! – отделяется от вереницы скорбящих Ячи и аккуратно присаживается рядом. – Мне надо вам кое-что сказать. – Слушаю. – Бокуто закладывает большую ложку омлета в рот. – Плохое или хорошее? Ячи принимает сконфуженный вид, оглядывает набитую людьми кухню, отрывает уголок от блокнотного листа и пишет тонким фломастером, закусив колпачок. Бокуто сосредоточенно измельчает омлет. На придвинутом клочке мелким почерком – “у Акааши завтра день рождения”. Бокуто поднимает брови, Ячи мотает головой и загораживает губы скрещенными указательными пальцами, мол, только никому! Если однажды эта девчонка перестанет его веселить, то Яку наверняка в тот же день резко подобреет. А Солнце упадёт на землю. – Ячи-сан! – радостно вскрикивает Хината в дверном проёме. Ячи делает страшные глаза, Бокуто хватает со стола клочок бумаги и жуёт со следующей ложкой омлета. – Доброе утро! – Доброе утро, Хината-кун. – Ячи подскакивает и взволнованно спешит из кухни. Хината провожает её взглядом и садится к Бокуто весь какой-то обиженный. – Доброе утро, Бокуто-сан. – Не дрейфь! – Бокуто похлопывает его по плечу. – Мы просто обсуждали тут тайные дела. – Тайные дела?! – вмиг загорается Хината. – Какие? Расскажите! – На то они и тайные, – Бокуто подбирает остатки завтрака и допивает воду из кружки. – Идёшь сегодня на квартальные по стрельбе? – Конечно! – Хината бьёт кулаками по столу так, что стажёр у кулера подпрыгивает на месте. – На этот раз я уделаю Кагеяму! – Ага, а он уделает тебя на следующий. – смеётся Бокуто и выбрасывает весь завтракальный пластик в помойку. Хината на его слова оскорблённо куксится. – Да ладно, ты точно победишь, Шоё-кун! Да пребудет с тобой сила! Хината, наверное, не был бы собой, если бы даже при самой крайней степени воодушевления не оставался немножко себе на уме, поэтому, когда Бокуто удаляется искать Коноху, он остаётся на кухне понурый и задумчивый. Нет, у них там с Ячи точно что-то происходит, Бокуто кишками чувствует. Коноха находится в гостевой, закопанный лицом в подушку, ещё не успевшую остыть от затылка Бокуто. Накрыть его некому, поэтому эту часть Бокуто берёт на себя. – Веки… Поднимите мне веки… – он присаживается на корточки рядом с Конохой. Коноха выныривает из подушки. – Всего пара дней со Львом, а ты уже выдаёшь какие-то славянские приколы. – Ты просто смотришь мало фильмов. – Бокуто ставит локти на колени. – Подростки все на местах? – Коноха вместо ответа уныло кивает. – И вокруг Ушиджимы никто ночью, конечно, не бродил? – Кроме злости на тебя, думаю, никто. – Коноха зябко жмёт плечами и сонно смаргивает. – Ты рискуешь, Бокуто. – Отдыхай. – Коноха послушно закрывает глаза. – Ушиджима – только моя забота. Коноха уютно закапывается в одеяло и уже, похоже, засыпает, когда Бокуто в последний раз дёргает его наружу. – Район-то какой? – Адати. – Просто признайся, что тебе нравится каждый раз усылать меня на другой конец города. – Угу. – бормочет Коноха в складку одеяла. – Сейчас я бы тебя вообще на Марс отправил. Бокуто хохочет. – Разлюбил ты меня! – Сги-инь уже-е! – стонет Коноха и отворачивается к спинке дивана. Бокуто, посмеиваясь, покидает гостевую и делает быстрый круг по офису, по пути сунув голову даже к Яку. Акааши не обнаруживается. Б.К.: “Акааши?” – Поехали? – он возвращается к всё такому же пригорюнившемуся Хинате. – Лев где? – С Ушиджимой в вашей квартире. – Хината поднимается с места. – Говорит, что будет единственным здравомыслящим звеном в команде. – Чёт не похоже на его слова. – ехидничает Бокуто по пути из офиса. – Ну, вообще он написал “Теперь я тут самый крутой”. – Вот мелкая подлиза. – уже на выходе скалится Бокуто в огромное зеркало и зачёсывает бесформенную массу на своей голове пятернёй. Волосы после ста осветлений совсем потеряли структуру и мягкость, и теперь даже сами по себе стоят торчком, и нет, спасибо, Ойкава, у него уходит не тонна геля, чтобы их уложить. Хината на фоне тоже приглядывается к своей рыжей копне. – Почему вы не застрелили его, Бокуто-сан? – Хината говорит это как бы между делом, втискивая между строк, давая шанс не заметить. – Кого, Льва? – хмыкает Бокуто, охотно этим шансом пользуясь. Хината жуёт губу. Набирается смелости. – Нет, Акааши. У Бокуто перед глазами заново проносится разъеденное серебряной водой лицо, пропитанная кровью полыневая верёвка, неровные шаги по сырому снегу, огромные глаза, глядящие на него как из бездны. Пытливый ум и бешеное, неодолимое желание жить, упрятанное за сотню слоёв ложного спокойствия. Безвыходной покорности. Бокуто прокручивается на пятках и улыбается во всю ширь. – Не захотел, Хината-кун. Только и всего. Хината, явно не убеждённый, секунду смотрит недоверчиво, но тут же возвращается к обычному себе. – Ладно, я всё равно вам доверяю. – Вот уж спасибо! – хохочет Бокуто и достаёт проверить телефон. – Но при случае всё равно застрелишь же? – Застрелю. – без раздумий отвечает Хината. – Вот и молодец. А теперь поехали работать. – хмыкает Бокуто и позволяет себе проигнорировать холодок в животе от того дикого, звериного, что на секунду показалось на дне хинатиных глаз. Того, что отделяет охотника от искателя, охотника от обычных людей. Живого охотника от охотника мёртвого. Сев за руль, он проверяет телефон. И.Х.: "В архиве" И.Х.: "Пиши ему сам, я вам не нянька"

Жан: Все должны справляться. Вы что, считаете себя сверхчеловеком? Беранже: Я не претендую. Я такой же, как и вы; более того, скажу без ложной скромности – я лучше вас. Сверхчеловек – это человек, исполняющий свой долг.

– Ушиджима-сан недоволен. – тянет Лев, топая рядом и хрумкая эскимо. – С чего бы? – Бокуто находит на карте следующую школу и прокладывает к ней маршрут. Адати он патрулировал всего пару раз. – Кэп теперь ты, а ты всю ночь был при мече и Ушиджиме. Всё по протоколу. Лев мнётся и куксится. – Кажется, я ему не нравлюсь. – О-о-о! – страдальчески стонет Хината, и Бокуто охотно к нему присоединяется. А Ушиджима, видимо, рассчитывал одновременно и своё “фи” Бокуто выразить, фактически выдавив его с центральной фигуры в охоте, и как спеца его не потерять. Очень интересно! – И что он говорит? – Хината видимо оживляется. – Ничего не говорит, просто ходит злой и не разговаривает со мной. А когда разговаривает, начинает пересказывать куски из протокола. Будто я их не знаю. – Да брось, Лев, конечно ты их знаешь. – Бокуто пожимает плечами. – За эти годы со мной на зимнюю охоту уже каждый перетаскался, ты вон три года назад на ней был. – Погодите, три года назад? Это когда?.. – неуверенно начинает Хината. – Когда мы никого не поймали. – Лев обсасывает остатки мороженого с палочки. – Сакуса ещё тогда подростка в больнице пришил. Короткий список вещей, которые ненавидит Бокуто Котаро: 1) твари; 2) кофе; 3) допускать ошибки, которые стоят кому-то жизни. Легкомысленный тон Льва ему тоже, честно признаться, не по душе, но Бокуто решает пропустить его мимо ушей. Пусть Яку ему на этот счёт мозги вправляет. – А как так вышло? – Хината смотрит то на Бокуто, то на Льва со смесью живого интереса и недоумения. Как это два взрослых охотника не справились с пустяковой миссией? Как бы там ни было, зимняя охота усложняется только к концу, девяноста её процентов это ходьба и таскание за собой священной реликвии, способной навсегда пресечь божественную наследственность императорского рода. Клинка кусанаги. Клинка, который так нужен демону аманодзяку. Бокуто вытягивает губы трубочкой. – Нуууу… Меня разобрал аппендицит. – Чего-о? – крякает Хината. – Вас? – А я неуязвимый по-твоему? – возмущается Бокуто. – Ага, а аманодзяку помчался за ним в больницу. – Потому что не надо было за мной туда вместе с мечом тащиться. – То есть ехать в больницу на метро было супер мудро? Бокуто натыкается на взгляд Льва – такой же возмущённый и полный претензий. Может, именно похожесть мешала им сработаться. Или чья-то – не будем тыкать пальцем – бестолковость. – Вы оба облажались, понятно. – даёт экспертное заключение Хината и даже не тушуется под скептичными взглядами двух охотников. – И не смотрите на меня так. “Чтоб я ещё раз вас вместе работать поставил” – сказал тогда Яку, когда после трёхчасового разговора Дайчи наконец вышел из палаты. Размял уставшую хмуриться переносицу. – “Так, ладно. Лев, за мной. Бокуто, поправляйся и возвращайся. Дел, как видишь...” – и, бросив реплику на полуслове, вышел из палаты следом. Однако они снова в команде. Бокуто начинает видеть в этом либо злую шутку, либо коварный замысел. Яку же не хочет, чтобы Бокуто снова провалился на охоте, правда? – Но на этот раз капитан – я, так что всё пройдёт как надо. – фыркает Лев. У Бокуто чешутся руки. – Ах ты… – Шоёёёё! – кричит бегущая к ним из школьных ворот рыжая мелюзга. – Это яяяяяя! – Нацу! – Хината раскрывает объятья, и девчонка с разбегу в них запрыгивает, повисает на Хинате. – Уроки прогуливаешь? – У нас перемена! – ни капли не обижаясь, смеётся девчонка. – Я вас в окно увидела! Ой, Бокуто-сан! И, едва спустившись с Хинаты, Нацу прыгает на Бокуто так резко и высоко, что он едва успевает её поймать. – Хеееей! – улыбается Бокуто и прижимает малышку к себе. – А ты здорово прыгаешь! – На матчах все тоже так говорят! Только вот соперники обычно этому не рады! – смеётся Нацу и дрыгает ногами. Бокуто смётся вместе с ней. – Ах ты заноза! Дай хоть посмотрю на тебя! – он вытягивает её перед собой на руках, и Хината-младшая встречает его довольной моськой. Славная девчонка. Ей Бокуто всегда улыбается и никогда не спрашивает о том, ругают ли её родители за несделанную домашку. – Совсем уже большая стала! – Да мы виделись совсем недавно! – она болтает ногами, и Бокуто становится тяжело её держать. – Всё, поставьте меня! Скоро перемена закончится! Бокуто опускает её на землю, Нацу подмигивает Льву, ещё раз обнимает Хинату и убегает обратно в школу под едва слышимый отсюда звонок на урок. Скопившееся между ними напряжение будто сдувает свежим ветром. – Ладно. – хлопает себя по бокам Хината-старший. – Давайте побыстрее с этим всем развяжемся и пойдём готовиться к стрельбе. Лев, ты же тоже будешь участвовать? – Конечно буду! – Лев наконец выбрасывает свою трижды обсосанную палочку от мороженого и смотрит на Бокуто. – Не волнуйтесь, Бокуто-сан. На этот раз у вас есть Акааши, а капитан я. Мы точно поймаем аманодзяку. – По рукам. – фыркает Бокуто, принимая неуклюжее приободрение. Действительно, на этот раз у него есть Акааши. Акааши. Он достаёт телефон. Б.К.: “Ты там как?” Выговорившие всё интересное, они продолжают идти в тишине даже тогда, когда с неба крупными хлопьями начинает падать снег. Тут же тает на мостовой, но падает упрямо, заволакивая воздух и разводя под ногами слякоть. – Первый снег в этом году. – Хината достаёт из рюкзака шарф и заматывает шею. – Не люблю снег. А.К.: “Хорошо. Вечером на стрельбище?” Б.К.: “Вечером на стрельбище” Бокуто легонько стукает себя смартфоном по лбу, пытаясь отогнать тянущее грудь предвкушение встречи. Предвкушение не отгоняется.

Мэри (внезапно в её тоне происходит странная перемена: она говорит рассеянно и безразлично): Но, видно, таким уж его сделала жизнь. Он ничего не может поделать с собой. Жизнь коверкает каждого из нас, и тут ничем помочь нельзя. Она меняет нас исподволь, прежде чем мы успеваем спохватиться, и эти перемены заставляют нас быть другими, поступать по-другому, пока наконец между тем, какие мы есть, и тем, какими мы хотели бы быть, не вырастет непреодолимая стена.

– Приготовился к проигрышу? Ойкава выдыхает ему в лицо, едва оторвавшись от своей электронной пыхалки, но Ойкава сидит, а Бокуто стоит на своих почти двух метрах над ним, так что плотный туман едва достаёт ему до лица. Бокуто тянет носом. Манго. Акааши с другого конца зала бросает на него дождавшийся взгляд. – По сколько сегодня ставим? – Бокуто знает, что если Акааши здесь, то никакой проигрыш ему не грозит, но знать об этом Ойкаве совершенно не обязательно. А то вдруг начнёт выкладываться на полную с самого начала. – Пятнадцать тысяч. – Ойкава оглядывается туда, куда только что смотрел Бокуто, и ухмыляется. – А он-то тут зачем? Ты же не собираешься дать ему огнестрел? – Мы просто давно не виделись. – улыбается Бокуто, и Ойкава предсказуемо принимает выражение крайнего ужаса. – Бокуто, да ты совсем рехнулся. – Забей. – подсаживается к нему Куроо. – Бокуто, ты с кем тут такими интимными подробностями личной жизни делишься? – Если Яку захочет выкинуть меня из бюро, ему будет абсолютно наплевать, что там остальные напишут в своих отчётах. – Бокуто жмёт плечами. – Так что я говорю как есть. – Я бы после таких слов точно выкинул тебя к чертям собачьим. – хмурится Ойкава. – Бокуто, серьёзно. – Да ты сам за ним ездил, забыл уже? – поддевает его плечом Куроо. – Это был вопрос денег, и вообще – если бы Иваизуми не подорвался, я бы и мизинцем не шевельнул. Бокуто. – Ойкава смотрит на него прямо, без лишних экивоков. – Ты понимаешь, насколько это опасно? Это ведь не любовь. Связь, как Бокуто чувствовал её что в Ирландии, что в Японии, всегда тянула его к Акааши. Физически – быть неподалёку, быть рядом, держать Акааши в поле зрения. И всё, большего от него не требовалось. Крошечный росточек, который поднялся у него в груди тогда, у окна кофейни, загнулся и умер практически сразу. Враг, монстр, нельзя. Симпатия к лицу обгорела и вылиняла вместе с оплавленным до костей этим самым лицом. Но Акааши, Акааши не только лицо. Акааши – гневные взгляды, сухие руки, тихая радость присутствия, острый язык. Бокуто чувствует себя пойманным в умело расставленную ловушку. Это ланнан-ши так его очаровал, или ему самому так понравились все эти маленькие зазубринки? Он говорил себе тогда, стоя в зоне ожидания аэропорта, что хочет остаться в живых, и потому сохраняет эту связь. Чтобы не умереть самому, не даёт умереть Акааши. Но когда Акааши лёг ему на спину, обхватил руками за шею – Бокуто почувствовал себя дома. Больше, чем в своей пустой квартире. И ему думается, что это уже его собственное. – А то, как ты на Иваизуми пялишься, когда он не видит. – Бормочет Куроо, привалившись к Ойкаве вплотную. – Это опасно или не любовь? – Отвянь. – куксится Ойкава и встаёт с места, стряхивая с себя Куроо и весь этот разговор. – Поступай как знаешь, Бокуто, но я слежу за тобой. И за этим вампирчиком тоже. – Да-да, Ойкава-чи, мы тоже следим за- Фу! – Ойкава сбивает Куроо с мысли густой струёй никотинового дыма. – Манго? И ты ещё будешь учить меня жизни! – Готовься. – зыркает Ойкава исподлобья на прощание, и Бокуто отвечает ему тем же. И немедленно падает рядом с Куроо. – В смысле он на Иваизуми пялится? – А ты, хочешь сказать, не видел? – А ты видел? Когда? – Как бабки на базаре. – щурится проходящий мимо них Цукишима, и Куроо безнадёжно теряется. – Цукки! – он подрывается с места и нагоняет Цукишиму. – Ну Цукки! – Не контора, а романтическое реалити-шоу какое-то. – подходит к нему едва появившийся из дверей Иваизуми. Бокуто быстро находит стоящего в отдалении Ойкаву, и- О боги, он действительно пялится. Настроение подлетает вверх. – А ты чего улыбаешься? И где Акааши? – Если ты сейчас медленно повернёшься. – Бокуто встаёт с места и склоняется к Иваизуми, глядя прямо Ойкаве в глаза. Ойкава возмущённо их округляет. – То увидишь, как Ойкава пялится на твой зад. – А если ты не перестанешь лезть в чужие дела. – понизив голос и не поворачиваясь, обещает ему Иваизуми. – То я что-нибудь тебе оторву. Чужие дела! У них уже чужие дела! – Ладно! Ладно. – Бокуто, как краб, отходит бочком и присаживается к Акааши. Тот нетерпеливо буравит его взглядом. – Акааши, скажи мне, в Ирландии Ойкава пялился на Иваизуми? – Вы хотите посплетничать? – сбитый с толку, уточняет Акааши, и Бокуто словно окатывает холодной водой – настолько у него другая энергетика. Среди людей, знакомых друг с другом до тошноты и оттого поддразнивающих и подкалывающих, он похож на того самого парня на вечеринке, которого никто не звал и никто ему не рад. – Я что-то не то сказал? – он неуверенно заглядывает Бокуто в глаза и мнёт пальцы. – Нет, всё хорошо. – Бокуто смотрит на него, и Акааши тушуется. – В жопу этих двоих с их гляделками. Как у тебя день прошёл? Он накрывает нервно скрученные ладони и забирает себе одну, переплетает их пальцы. Акааши вцепляется в него неожиданно сильно. – Сакуса-сан приезжал сегодня в архив. Бокуто весь подбирается, последние искорки озорства в голове сменяются мрачным напряжением. – Зачем? – Яхаба-сан попросил его взять соскоб со страниц и обложки. Сказал, что не понимает, чем и для кого может быть написана книга, которая вредит и людям, и нелюдям. Бокуто кивает сам себе. Хороший вопрос, знать бы ещё на него ответ. Все редкие книги монстров написаны отравленной человеческой кровью. Ещё более редкие охотничьи книги в фольгированных серебряных переплётах написаны чернилами на серебряной воде. Никакое, даже самое разумное нечеловеческое создание, долго читать их не сможет – испарения сожгут роговицу. Акааши трёт глаз. – Ну-ка покажи. – Бокуто берёт его подбородок в ладонь и поднимает выше. – Открой глаза. Глаза у Акааши покрасневшие, слезящиеся. Он щурится, когда Бокуто поворачивает его к яркому свету, и пытается отвернуть голову. Чёрт, можно было ещё вчера догадаться, когда он пальцы показал. – Сакуса-сан сказал, что, если такая реакция, надо ограничить время работы. – предупреждая очередные назидания, говорит Акааши. – Иначе это плохо кончится. Ну вот что ты будешь делать. – А ещё анализы хорошие. По его мнению, – Акааши прищуривается, но всё равно смотрит на Бокуто. – я не опасен. Пока что. Так он сказал. – Если бы ты не возился со всякими проклятыми талмудами, которые тебе вредят, было бы ещё лучше. – Бокуто опускает взгляд на их сплетённые руки. – Иначе не получается. – Акааши, судя по голосу, тоже смотрит на руки. У него узкая рука, тонкие пальцы – тоньше, чем у Бокуто, по крайней мере – и кожа немного светлее. Красивые ногти. Тонкий шрам на костяшке одного пальца. А? – Погоди, откуда у тебя шрам? – Бокуто подносит руку ближе к глазам. И как это он упустил его, когда ещё в Киуфанаде держал руки Акааши в своих. Или не упустил? – Это новый? Акааши тоже смотрит, что это там Бокуто нашёл, и смешно фыркает. – Нет, старый. Страницей книги в детстве порезался. – Бокуто поднимает на него удивлённый взгляд, и Акааши слабо улыбается. – Их тут много, если приглядеться. Обжёгся противнем, нож соскочил, или вот острые страницы. – А регенерация? – Только при импринтинге. – он прячет взгляд. – Без него чужих эмоций хватало только на поддержание жизни. Не на ускоренное восстановление. – Бокуто! – кличет Куроо из другого конца зала, и Бокуто внезапно вспоминает, что они тут не наедине. Кокон распадается. – Долго ты там с вампиром няшиться будешь? Акааши освобождает руки и убирает их в толстовку. Кажется, он даже спит теперь в ней, но своими глазами Бокуто этого не видел, так что… Да точно спит. – Вам пора. – он отдаляется – не физически, но Бокуто всё равно чувствует, – и поднимает взгляд на подошедшего Иваизуми. Сидя с ним бок о бок, Бокуто ловит себя на малодушной ревности. Получается, парень не знал, что способен на регенерацию, когда ему спалили лицо. – Ты ведь поможешь мне? – Бокуто не стесняется Иваизуми, не участвующего в стрельбе, поэтому это их тайна на троих. Польза от импринтинга, которую можно пощупать руками – и в хорошем, и в плохом смысле. Акааши молча кивает и встаёт. – Бокуто-о! – Куроо орёт громче, да и Бокуто больше не может рассиживаться, погружаясь в пучины постоянных сомнений. Есть стрельба, и это стрельба, которую он сейчас выиграет. Заберёт банк, позвонит Нишиное. Планы на будущее придают настоящему конкретики. – Иду-у! – орёт он в ответ и спешит ко входу на полигон. И спустя полчаса берёт банк. – Нишиноя-сан? – набирает он под радостный и обиженный многоголосый гомон, глядя на запыхавшегося в углу Акааши, оттягивающего ворот толстовки. – У меня есть для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Акааши смотрит на него так замученно, что выглядит почти томно. О, ками. – Деньги? – пронзительным голоском вопрошает Нишиноя. – Или новые ученики? – И то, и другое. – хмыкает Бокуто и не может отвести взгляда от этого зрелища. – Подъедешь в офис с утречка? С учебниками. Акааши встречается с ним взглядом и замирает. Отпускает ворот толстовки. – В восемь часов. – безапеляционно заявляет Нишиноя и вешает трубку. Бес. – Это надо отметить! – Куроо плечом толкает его к выходу, и толпа смыкается за их спинами. Акааши пропадает из вида. – Победитель проставляется! – Ойкава злорадно присоединяется к общей толчее. – Что-то я не помню, чтобы ты проставлялся. – смеётся Бокуто, но он на самом деле не против и позволяет дотолкать себя до ближайшего бара. Может, выпивка смоет наваждение, которое охватило его на ту страшную секунду, когда Акааши всерьёз показался ему привлекательным. – Только Льву много не наливайте! – смеётся Хината. – Ему ещё ночь с Ушивакой куковать! Лев протестующе мычит под общий раззадоренный хохот предстоящей попойки, и это веселье захватывает Бокуто, несёт его, словно река. Всеобщее признание. Неожиданно для себя, он успел по нему соскучиться за последние дни. Когда он возвращается в офис пьяный и всласть наболтавшийся, Коноха встречает его укоризненным взглядом налившихся усталостью глаз. – Надрался? – Не надрался, а культурно выпил с коллегами по работе. – Бокуто икает и опасно покачивается над монитором. – Ладно, может и надрался. Самую малость. – Там Акааши отдыхает, так что не вздумай его потревожить. – Коноха надевает очки и возвращается к экрану. – Учти – я здесь. – Понял. – Бокуто шутливо отдаёт ему честь и на тяжёлых ногах идёт в гостевую. Лишённое бравой толкотни, опьянение превращается в пьяную усталость. Как он вообще умудрился добраться до офиса на своих ногах? Мысли фрагментируются, картинка перед глазами двигается как в кинотеатре – отдельно от тела. Ноги, как ходули, шагают прежде, чем Бокуто успевает отдать им осмысленный приказ. Его ответственности перед завтрашним собой ещё хватает на то, чтобы свернуть в ванную, сунуть два пальца в рот над унитазом, хорошенько вычистить зубы первой попавшейся щёткой и напиться адсорбента из офисной аптечки. Когда он наконец переступает порог гостевой и падает рядом с Акааши на заботливо разложенный диван, его ответственность заканчивается. Акааши выглядывает из-под одеяла. – Вы снова здесь. – Ещё скажи ты не рад. – Бокуто закрывает глаза и прикладывает последнее на сегодня усилие, носками стягивая с пяток обувь. Бух. Бух. Ботинки отправляются ночевать на пол. – Рад. – Акааши шуршит одеялом, и ладонь касается щеки, соскальзывает к подбородку, чешет двухдневную щетину. – Зарос. – бормочет Бокуто сквозь сон. – Только подбородок. – говорит Акааши. – Странно. – У японцев редко когда, – Бокуто вздыхает. Мысли с трудом ворочаются в голове, и ещё хуже поддаются озвучиванию. – борода растёт, – сознание неуклонно уплывает. – как надо. Он приоткрывает напоследок один глаз, и, боже ты мой – к нему протянута рука в цикламеново-розовом рукаве. – Ты и правда в ней спишь. Акааши забирает руку, но Бокуто перехватывает её на полпути. Сплетает их пальцы неуклюже, как придётся, и закрывает глаза насовсем. – Спать. – Сладких снов. – шепчет Акааши. Одеялом не делится.

Хиггинс: Кто же из нас понимает, что делает? Если бы мы понимали, мы бы, вероятно, никогда ничего не делали.

4.

– Кто это тут развалился? – голос Нишинои ввинчивается в мозг раскалённым прутом, и Бокуто подскакивает как ужаленный. Нишиноя стоит над ним с видом победителя, уперев руки в боки. Акааши стыдливо пытается потеряться у него за спиной. – Советский союз? – просовывается в дверь голова Конохи. И кто ещё кого должен упрекать в подбирании за Львом тупых панчлайнов. – Нишиноя, дружище. – Бокуто промаргивается и вдевает ноги в боты. – Всё привёз? – Спрашиваешь! – Нишиноя кивает на коробку рядом с диваном и подаёт Бокуто руку, помогая подняться с дивана. – Все на английском, без серебра, как заказал. Акааши, даже ничерта не смысля в японском, любопытно тянет голову. – Это тебе. – проясняет Бокуто. – Помнишь, Яку говорил про учёбу. Это препод. С днём рождения! Нишиноя с широкой улыбкой оборачивается к Акааши и тычет себе в грудь большим пальцем. – Будем знакомы, я Нишиноя Юу! Для тебя Нишиноя-сан. – Акааши Кейджи. – Акааши кивает и окидывает Нишиною взглядом. Задерживается на руке. – Это вендиго от меня оттяпал! – Нишиноя вытягивает перед ним правую руку, на которой нет мизинца и безымянного, а край культи увенчан глубокими следами от зубов. Акааши зеленеет. – Хочешь ещё протез покажу? Он принимается закатывать штанину, и Бокуто уже не может остаться в стороне. – Нишиноя-сан, я думаю ему уже достаточно. – он кладёт руку Нишиное на плечо, и Нишиноя зло усмехается. – Ну как скажешь. – он смотрит на Акааши испытующе. Нишиноя Юу всегда был легендой, такой же, как Укай-старший (в хорошем смысле) или Хайба Лев (в плохом смысле). Он всегда брал самые головомойные задания и с честью выполнял их, выкарабкивался из таких передряг, что от одних только рассказов потом поседеть можно было. Когда они с Бокуто брали задания вместе, остальные охотники в группе прикладывали руку к сердцу. “Если эти двое здесь, значит всё будет нормально”. Куроо рассказывал, что даже заливая машину кровью и затягивая жгут выше колена, он умудрялся отшучиваться. Мол, главное не подохнуть, а там прорвёмся. Куроо рассказывал, что, когда наркоз наконец подействовал, Шимизу расплакалась и никак не могла приступить к отпиливанию того, что уже нельзя было спасти. Им обоим пришлось приложиться к спирту, чтобы начать ампутацию. Нишиноя Юу сейчас – ходячее предостережение каждому, кто решит пойти в охотники или искатели. Входной тест на профпригодность. И Акааши, судя по его лицу, этот тест не проходит. – Слабоват парнишка. – усмехается он по-японски. – Ты уверен, Бокуто? – Я уже ни в чём не уверен. – Бокуто трёт лоб, разгоняя головную боль. – Но это дело третье. Рад, что ты приехал. – Это за ради бога. – Нишиноя трёт указательный палец о большой. – Деньги на бочку. – Сейчас. – Бокуто достаёт телефон. Семь тридцать утра, двинуться можно. – Мне нужно позавтракать. Скромная делегация выдвигается на кухню, на кухне Коноха салютует им кружкой с кофе. – Какие новости? – Бокуто рыщет по холодильнику и находит очередной конохин обед. Коноха сдаётся за всего один щенячий взгляд. – Пропавшие подростки, назойливые кружения вокруг моей квартиры? – Пока что там только Ушиджима со Львом назойливо кружат. – смеётся Коноха. – В Адати вчера вечером заявили о пропаже подростка, Савамура-сан передал. Но возле твоего дома он не появлялся. Бокуто морщится на называние квартиры “домом”. – А рука твоя как? Нишиноя пытливо заглядывает Конохе в глаза. – У тебя тоже проблемы с рукой, дружочек? Коноха тушуется и на чёрный юмор не поддаётся. – Не проходит. Я съездил тогда к Сугаваре, он дал одну мазь, но воз и ныне там. – он кладёт забинтованную ладонь на стол. – Ни лучше, ни хуже. – Сакуса вчера взял соскоб с книги, должно что-то показать. – Бокуто выдаёт Акааши ложку и принимается за завтрак. Одна ложка ему, одна – Акааши. – Посмотрим. – Коноха неопределённо жмёт плечами и сникает. – Глупость какая-то, так проколоться. – Дай-ка сюда. – Нишиноя выуживает из огромного рюкзака бутылку. – Не-не, не надо! – всполошенно отмахивается Коноха. – Правда, всё хорошо. – Ты подумай! – Нишиноя ставит бутылку на столешницу и наливает себе из неё в стакан. – Да я уже пробовал, никакого толку. – Коноха тревожно мнётся и отпивает кофе. – Зачем вообще Тендо её прислал? – А ты уверен, что это Тендо? Там отправитель не указан. – У меня предчувствие. У Нишинои телефон разражается громовыми раскатами. – О, ученики. Всё, я побежал. – Нишиноя отдаёт честь и забрасывает рюкзак на плечи. – Звоните, если понадобится помощь инвалида. Кухня после его ухода заполняется горьким молчанием. Нишиное тяжело далось отстранение от дел, и он так и не смог признать это отстранение до конца. Изредка появляясь в офисе, он не упускал возможности напомнить, что ещё способен надавать нежити по жопе, но воспринимать эти порывы всерьёз с каждым годом становится всё сложнее. Вот и сейчас Бокуто угрюмо жуёт завтрак, не ощущая вкуса, и притоптывает ногой, стараясь отогнать воспоминания о былых днях. Коноха прихлёбывает кофе. Акааши поднимается со стула. – Он забыл. И тянется к бутылке с водой. – Эй-эй-эй, стой! – Акааши явно намеревается сначала взять бутылку, а потом уже откликаться, и Бокуто не придумывает ничего умнее, кроме как кинуть свою кружку в бутылку, сбивая её в раковину, попутно жертвуя и скорбно разбившейся кружкой, и психическим здоровьем Акааши. – Нельзя! Акааши медленно оборачивается. – Вы кинули кружку?.. – Современные проблемы требуют современных решений! – Акааши смотрит на него как на альтернативно одарённого, ну или непредсказуемого психопата. – Там святая вода. Теперь такого же взгляда удостаивается похороненная в раковине бутылка. Ясное дело – для экзотического вампира "святая вода" и "серная кислота" написано одним набором букв. – Он пьёт святую воду... – Бокуто не уверен в вопросительной интонации, и потому поднимается, чтобы собрать со столешницы осколки. Из расколотых букв складывается "голодная собака палки не боится", и это в текущих реалиях до противного символично. – Чтобы всегда иметь под рукой оружие? – И чтобы нечисти было невкусно его грызть. – Бокуто складывает мелкие черепки в один крупный и тянется открыть мусорку. С самого первого дня в бюро Бокуто был и остаётся бессменной грозой кружек. Сначала он разбил все, что были в офисе, потом принёс свои, разбил их тоже, а потом Куроо стал каждый раз приносить ему по новой кружке с распечатанными пословицами. Что-то вроде печенья с предсказанием – когда разобьётся, тогда и исполнится. Первой поговоркой была "воробьи до ста лет прыгают", кружка с ней прожила ровно восемь дней. – Помогает? – Не очень. – встревает голос Яку из дверного проёма. – Да и сейчас это уже никак не проверишь. Ты чем занимаешься, Бокуто? – Устраиваю похороны кружке. – осколки отпевают последнюю песнь тонким позвякиванием, улетая в мусорное ведро, и Бокуто ополаскивает руки, не растирая, чтобы не вдавить случайные острые песчинки под кожу. – Собирай вещи Акааши и увози его из офиса. Чтобы через полчаса духу вашего здесь не было. – голос Яку подрагивает. – Я, конечно, давно знал, что ты садист, но чтобы… – начинает Бокуто шутливо, но, напарываясь на серьёзный взгляд Яку, осекается. – Что случилось? – Аоне вместе со всеми пациентами из своей палаты выбросился из окна. – Яку смотрит на Коноху. Они все смотрят на Коноху. – Все – насмерть. Коноха давится кофе. – Ч-что? – К нам едет полиция. – из-за плеча Яку появляется Хайба Алиса. Отглаженная и ухоженная, только не успевшая накраситься. – Готовность полчаса. – Савамура-сан звонил? – Коноха подрывается с места и ополаскивает кружку дрожащими руками. Роняет в раковину, уставляется невидящим взглядом в стену, и Акааши мягко оттесняет его боком, подбирая кружку и домывая. – Что там случилось? – После ожога от книги с тобой что-то происходило странное? – Яку складывает руки на груди и подходит ближе. Коноха крупно дрожит, отхлынувшая с лица краска чётче очерчивает синяки у него под глазами. – Коноха. – Бокуто кладёт руку ему на плечо, и Коноха за один взгляд вываливает на него весь свой испуг. – Давай вслух всё, что ты там себе думаешь. – Я тоже погибну? – По крайней мере, в офисе ты в окно не выпрыгнешь. Они тут не открываются. – Бокуто говорит факт, но звучит это как-то смешно и нелепо. Коноха нервно хихикает. То, что за последние дни с Конохой никто практически не виделся и не разговаривал, на руку им точно не играет. Сменивший режим на ночной, Коноха оказался от офиса по ту сторону, одновременно сохранив видимое присутствие и утратив доступность. По коридору пробегает несколько стажёров. – Так. Ты, – Яку кивает Конохе. – едешь к Сугаваре и делаешь всё, чтобы до конца дня вывести эту срань на руке. Ты, – он смотрит Бокуто в глаза. – очищаешь гостевую. До конца дня, по крайней мере. Ты на машине? – Да. – Тогда прихвати с собой наши бумаги. Забежавший стажёр в спешке стирает с маркерной доски список ближайших миссий и рисует вместо него план закупок российской древесины. Алиса мизинцем в каком-то тональнике заштамповывает залёгшую под глазами усталость. – Я пошёл перебираться в секретарскую. – А я – в кресло директора. – она со щелчком закрывает карманное зеркальце и приосанивается. Принимает вид благорасположенной, но собранной женщины. – Я напишу, когда этот маскарад закончится. – Я напишу. – напоследок с нажимом бросает Яку и уходит, на ходу окриками подгоняя попавшихся ему стажёров. Алиса снисходительно улыбается. – Ну, или он напишет. – она смотрит на Бокуто, и во взгляде её без труда читается вся сложность предстоящего дня, как и внутренняя готовность вынести это всё на своих плечах. В конце концов, если она смогла вытащить и поднять Льва, один день с копами особых затруднений ей не принесёт. – Берегите себя, мальчики. И она оставляет их. У каждого сотрудника бюро, будь то охотник, искатель или стажёр, есть своё личное кладбище, первым крестом в которое был воткнут кто-то близкий, и Бокуто не забывает об этом ни на секунду. Он помнит, что звёздчатая завязка Ячи принадлежала не ей. Что у Яку на столе лежит защитный амулет, который он никогда не надевает. Он видел узкие золотые кольца на указательных пальцах сиблингов Хайба, как и связку армейских жетонов на шее Тендо. Поэтому, когда до его слуха доносится металлический шелест тонких пластинок, он знает, что это значит ещё до того, как увидит. – Здравствуйте, девочки. – тянет из коридора неприятный голос, и Бокуто даже не нужно выглядывать из кухни, чтобы узнать его, а узнав, напрячься. Тендо, ёбан- – Привет, сладенький. – в тон ему отвечает Бокуто. – Какими судьбами? Коноха с Акааши на другом краю кухни деревенеют от одного голоса Тендо. – Да вот услышал, что ты себе нелюдя прикарманил, – Тендо заглядывает в кухню и гнёт тонюсенькую бровь. Обнажает зубы в неприятной ухмылке. – Приехал тебе мозги вправить. Он тянется рукой к голове Бокуто, намереваясь потрепать, но Бокуто резво перехватывает эту плеть и от души сдавливает. – Что, и на этот раз Гайана тебя не взяла? У Тендо пластырь на лбу, на щеке, под ухом, и пять свежих швов над ключицей в вороте футболки. – С таким же успехом мог на пляжи Тайланда сгонять. – отмахивается Тендо и тянет руку на себя. – Отдай, Бокуто-чи. Не хочу делать тебе больно. – Говоришь так, будто у тебя получится. – Бокуто оскаливается, Тендо принимает чрезвычайно озабоченный вид, призадумывается на секунду, и только помня его привычки Бокуто успевает заблокировать колющий удар по глазам. Это сбивает с толку, и Тендо рубит его по горлу, лишая вдоха, втыкает пальцы под ключицу с такой силой, что у Бокуто отнимается и повисает правая рука, и Бокуто, чувствуя чужие ладони на своём затылке, уже готовится попрощаться с целым носом, как вдруг всё исчезает. Порыв воздуха приносит запах мха и чего-то брусничного. – Прекратите, – дрожащим от напряжения голосом говорит Акааши Кейджи. – Пожалуйста. – О! – отскочивший на шаг Тендо так счастливо окает, что у Бокуто подводит живот. – Акааши Кейджи, если я правильно понял? – к тому моменту, когда Бокуто разгибается и выглядывает из-за плеча Акааши, Тендо уже весь собрался морщинами от удовольствия, делаясь похожим на старый сапог. – Ну или кто-то из новичков. – он подозрительно щурит один глаз и надувается от довольства ещё сильнее. – Хотя вряд ли. У новичков и близко нет такой реакции. – А у тебя нет совести, Тендо-сан. – Бокуто кладёт подбородок Акааши на плечо, переводя дыхание, и неуклюже выдвигает челюсть вперёд. – Бить по глазам – запрещённый приём. – Назови мне запрещённый приём, и я назову тебе как минимум одно чудище, которое убивает именно таким способом. – Тендо переминается с ноги на ногу и с Акааши взгляда не сводит. – А как убиваешь ты, золотко? – Я не убиваю. – чеканит Акааши и делает шаг назад, подпирая грудь Бокуто, когда Тендо делает шаг навстречу. – Никаким способом. – Тендо. – наконец приходит в себя Коноха. – Это ты прислал книгу? – Ммм. – Тендо поворачивается к Конохе, и тот прикладывает все видимые усилия, чтобы не сорваться в злость или страх. Бей или беги – к Тендо эта тактика применима так же, как и к монстрам. Впрочем, за долгие годы Тендо стал очень на них похож. – Коноха-кун. А ты уже ознакомился? Чёрт. Это действительно он. – А кто сейчас с ней работает? Бокуто хватает дальнюю от Тендо руку Акааши и с силой продавливает ногтём один из пальцев. Молчи. Не открывай рот. Акааши понимает его верно, Коноха тоже улавливает посыл. Повисает опасливая тишина. – Не хотите говорить, значит. – расплывается Тендо. – Бокуто, тебе это в копилку хороших поступков не зачтётся. – Как и тебе эта гайанская срань. – Ну, это уже полемика. – Тендо распрямляется и медленно разворачивается. – Ладно, пойду у Яку спрошу, что ли. – и выходит из кухни. Бокуто достаёт телефон. Б.К.: “Тендо здесь. Это он прислал книгу. Я не сказал, что Акааши в этом замешан” То ли телефон был у Яку в руке, то ли ему уже успели доложить, что Тендо вернулся – как бы там ни было, ответ приходит почти мгновенно. Я.М.: “Понял. Делай свою работу” Время утекает сквозь пальцы. Я.М.: “И побыстрее” – Акааши, собирай вещи. Коноха – записи и всё, что тебе может пригодиться. Я пошёл забирать бумаги, подгоню машину ко входу. – Бокуто сверяется с ними взглядом, оба выглядят встревоженно, но вменяемо. – Жду вас внизу. – все трое обмениваются кивками и расходятся. Они загружаются в джип и трогают с места как раз, когда в конце улицы появляется полицейский минивен. Акааши на заднем сиденье нервно теребит руки, Коноха на пассажирском дёргает нитки из бинтов. – Ты не находишь подозрительным, что Аоне бросается из окна в то утро, когда Тендо возвращается из Гайаны? – Коноха потрошит свою перевязку и внимательно разглядывает руку под ней. – Или что Тендо возвращается только после того, как за ним выслали спецов. – Бокуто буравит взглядом дорогу. – Нахожу подозрительным. Они встают под красный, и Бокуто глядит на руку Конохи в ворохе распутанных бинтов. Ожог и правда за пару дней ничуть не поменялся. – Вы думаете, что возвращение мистера Тендо спровоцировало самоубийство? – подаёт голос Акааши. Очевидно, Тендо одним своим видом скинул его обратно в европейские обращения. – И он как-то связан с книгой? Бокуто настораживается. – Мы же говорили по-японски, ты как понял? Акааши мотает головой. – Не знаю. Как-то… – Бокуто, погоди. – Коноха комкает бинты и суёт их в рюкзак. – Тендо в Гайану же регулярно ездит. Каждый год, каждые два года? – Ага. – Бокуто кивает. – Лет десять назад схоронил там всю свою группу и с тех пор немного двинулся кукушечкой. – он покручивает пальцем возле виска. – То ли пытается их там отыскать, то ли отомстить. То ли разобраться, что произошло – я, знаешь, никогда душеспасительных бесед с ним на этот счёт не заводил. С тех пор, как Бокуто вышел из-под попечительства Тендо, он вообще предпочитал с ним не пересекаться. – Вы шутили тогда на кухне… Ты спросил, не проверяли ли его на одержимость. – Коноха смотрит на Бокуто, Бокуто смотрит в зеркало заднего вида и сталкивается с взглядом Акааши. – Да не проверяли, конечно, он вроде ещё в адеквате. Или был в адеквате, просто немножко эээ помешался, но покажи мне того, кто за одну миссию схоронит всех друзей и после этого останется в своём уме. – Бокуто. – Да я понимаю, что ты не об этом. – Бокуто включает радио, чтобы отвлечься, и Коноха убавляет громкость до минимума. – Позвони Яку, может он… Чёрт. Яку на сегодня вне доступа, как и все офисные. – Я поеду к Сакусе. – В отличие от книги, Тендо точно знает, что Аоне выбросился в той же клинике, где сейчас Сакуса и Шимизу. Уверен, что хочешь соваться туда, рискуя в одиночку столкнуться с ним нос к носу? – Сакуса обещал позвонить, как только закончит анализировать соскобы. – говорит Акааши почти спокойно. – Может быть, не мне, но Иваизуми-сану точно. Это должно быть сегодня. – Вот! – Бокуто хлопает по рулю. – Дождёшься у Суги результатов, и Суга что-нибудь эдакое под эти анализы немедленно сварганит. Ты же не сомневаешься в Сугаваре, правда? Коноха его напускного энтузиазма не разделяет и хмуро ощупывает шершавую обугленную кожу. Уже остановившись напротив подвала Сугавары, Бокуто смотрит вслед выходящему из машины Конохе и догоняет его ободрялкой. – Не ссы, Коноха. Никто не даст тебе умереть. Я не дам тебе умереть. Коноха понуро кивает, захлопывает дверь и исчезает на лестнице в подвал – по пояс, по плечи, по шею, – как в болоте утопает в мостовой. Скрывается по макушку. Бокуто откидывает спинку пассажирского кресла и оборачивается на задний ряд. – Пересаживайся на перёд. Будешь мне сейчас объяснять, как ты японский за пару дней освоил. – Я же сказал, что не знаю. – кисло отзывается Акааши, но поддаётся и потешно лезет на пассажирское, сгорбливаясь, дрыгая длиннющими ногами и съеложивая одежду на спине. И если Тендо решит выкинуть какой-то кульбит и навредить Акааши или Конохе, то он может прямо сейчас поцеловать Бокуто в зад.

Бусман: Согласен. У меня тоже была своя мечта, Елена. Этакая бусмановская мечта о новой мировой экономике; даже сказать стыдно, Елена, какой это был прекрасный идеал. Но вот подводил я сейчас баланс, и мне пришло в голову, что ход истории определяют не великие идеалы, а мелкие потребности всех порядочных, умеренно-хищных, эгоистичных людишек, то есть всех вообще. А эти идеи, страсти, замыслы, героические подвиги и прочие воздушные предметы годятся разве на то, чтобы набить ими чучело человека для музея Вселенной с надписью: "Се -- человек. Точка".

– Сиди в квартире, Лев, сейчас я сам приеду. Коноха отправляет их в Сэтагаю, так что, едва забросив Акааши в архив и забрав Льва из квартиры, Бокуто катится обратно через весь город, по пути ещё подбирая Хинату. Сэтагая, такая же необъятная, как и вчерашний Адати, обещает им целый день топотни, а мёртвый Аоне напару с живым Тендо гарантируют заполнить топтания оживлёнными ужасом разговорами. Ну, или не совсем ужасом. – Хотел бы я посмотреть на Яку-сана в роли секретаря. – забросив руки за голову, мечтательно тянет Лев. Бокуто отказывается хоть как-то на это реагировать. – Я так ему и передам. – хихикает Хината и достаёт мобильник. – Эй-эй! – дёргается Лев. – Да я не в этом смысле! Что ты там вообще себе подумал? – Мне больше интересно, что Яку-сан на это подумает. – высунув язык, Хината принимается увлечённо печатать, и первые пятнадцать минут патрулирования уходят только на охоту Льва за постоянно отбегающим Хинатой. Они бросают машину возле станции метро, чтобы удобно подобрать её на обратном пути. За несколько часов ходьбы Бокуто узнаёт, что Ушиджима, кажется, смирился с положением дел, что Лев перелапал и переставил все книги у него в квартире (точнее, свернул одну из полок, когда не вписался в поворот, так что книги переставились как следствие), что Нацу вечером прожужжала брату все уши по поводу Бокуто и волейбола, а Ойкава после вчерашней попойки разревелся прямо в баре и домой уехал на плечах Иваизуми. Они успевают дважды съесть по мороженому, один раз взять кофе с тайяки и один раз полноценно подкрепиться в лапшичной. Бокуто чувствует себя бодро, но зверски голодно, поэтому берёт двойную порцию лапши и тарелку пельмешек. Пельмешки, конечно, расходятся на всех. Аоне был хорошим охотником, немногословным и надёжным. В некоторых местах ему не хватало проворности или сметливости, но ему можно было доверить спину. Шок медленно отступает, и сменяющее его горе шкрябает Бокуто внутри. Он задерживается взглядом на зажатой палочками пельмешке. – Бокуто-сан? – Хината вступает как-то очень вкрадчиво, да и у Льва лицо вытягивается. Бокуто смотрит на них и со вздохом съедает пельмешку. – Будьте внимательны с Тендо, он сегодня вернулся в Токио. Коноха предполагает, что это из-за него Аоне выбросился из окна. Лев с Хинатой мрачнеют и кивают ему, наконец становясь похожими на взрослых охотников. Они все скорбят сегодня, даже если с первого взгляда этого не видно, так что Бокуто нет нужды распаляться давящей слезу речью. Они часто теряют своих, и боль никогда не успевает улечься до конца. Просто становится частью жизни. Они доедают в тишине и выходят на улицу в последний час перед сумерками. Остаётся ещё парочка школ, так что они идут быстро, чтобы за этот час всё успеть. Звонит телефон. Ирландия. Бокуто неверяще промаргивается, даёт себе пару секунд, чтобы собраться и отсчитать девять часов назад во времени. Он принимает вызов. – Доброе утро! – В Ирландии сейчас должно быть семь утра. – Бокуто Котаро. – голос женский, сонный и недовольный. – Бидди? – без ответа. – Миссис О'Махоуни? На том конце тяжело вздыхают. – Кейджи объявили в розыск. Дней, нет, часов без очередных проблем: 0. – Таааак. – Бокуто тянет время на то, чтобы стряхнуть с себя скорбную горечь и сложить мысли в кучу. – А вы этим не занимались? В смысле, чем вы вообще занимались? – Мы готовили визу и доставали билет на самолёт. – у Бидди, судя по всему, тоже мысли еле шевелятся, но на оскорблённый тон она спозаранку способна. – Кейджи был в плохом состоянии. Он бы не выдержал переезд в Кэрсивин. – Что нам теперь делать? Бидди опять выдерживает паузу. – Как он вообще сейчас? Бокуто спросил бы, почему она не спросит у самого Акааши, но она наверняка или уже спросила, или хочет услышать версию Бокуто. Или в принципе хочет поговорить с ним. Бокуто замедляет шаг и отстаёт от группы, уходя на границу слышимости. – Хорошо. Ест-спит без проблем. Лезет, куда не следует. – Бокуто не тянет откровенничать. – Он в безопасности? – Не сомневайся. – хмыкает Бокуто и глядит в своё отражение в витрине ресторана. – Я своё слово держу. Ух, хорошо прозвучало! – Ты влюбишься в него. – Бокуто обжигает ухо, и он весь обращается в слух. – Пожалуйста, не наломай дров, когда осознаешь это. – С чего бы мне... – Просто послушай. – Бокуто лавирует между людьми на тротуаре. Может, сейчас и здесь будет ответ на один из вопросов, которые ему некому задать. – Я расскажу тебе, как это было у меня. Проблема с розыском Акааши превращается во флажок для привлечения внимания. – Сначала я испугалась. – Бидди начинает неуверенно, берёт паузу. – Ты слушаешь? – Конечно я слушаю. Ты говори, не стесняйся. – Хорошо. Сначала я испугалась. – Бидди повторяет начало, и Бокуто вытаскивает наушники и втыкает в уши, чтобы не держать телефон у уха. Шум улицы сменяется вознёй и неуверенным голосом Бидди. Ей тоже неловко откровенничать с незнакомцем. – Мы познакомились не в таких экстремальных обстоятельствах, но когда я почувствовала, что силы уходят, а он постоянно крутится рядом, подумала самое плохое. – Да, что-то мне это напоминает. – хмыкает Бокуто, и Бидди продолжает смелее. – Он старался переубедить меня, донести, что не причинит никакого вреда, но от этого пустить ему пулю в лоб хотелось только сильнее. Я тогда была так молода. – усмехается Бидди, и Бокуто щемит сердце от смеси любви и тоски в её голосе. – Сколько тебе сейчас? – не сдерживается он. – Сорок лет. – Бидди прихлёбывает из кружки, и расстояние, часовые пояса, мили недоверия между ними сокращаются. – Пятнадцать лет прошло с той встречи. – Пятнадцать лет без секса, какой кошмар. – вырывается у Бокуто прежде, чем он успевает подумать. Бидди на там конце ехидно усмехается. – Ну почему же сразу без секса. Бокуто облизывает нижнюю губу. Если вся эта замута ему теперь до конца жизни, он должен знать. Он хочет знать. Даже если подойти к теме у него получается через какие-то нелепые намёки школьного уровня. – Я так понимаю, вопрос с влюблённостью уже не актуален. – Как и вопрос объявления Акааши в розыск. – Кейджи нужно позвонить кому-то из местных. – Бидди тона не меняет, только делает вид, что отвлекается. – У меня просто нет его нового номера, только твой. Да и хотела познакомиться, а то ты тогда говорить не захотел. – Момент был напряжённый. – Секс как секс. Ничем от обычного не отличается. – Бидди не разменивается на кружения вокруг да около. Бокуто от этого даже спокойнее – если не юлит, значит не врёт. Да и, по-хорошему, какой ей смысл врать? Охотники, губящие соратников, долго на этом свете не задерживаются, а она уже пятнадцать лет исправно тянет лямку. Бокуто ей верит, короче. – Мы опробовали это усиление, или как там оно называется. С дыханием в унисон. – А! Только не используй слишком часто, будете оба голодные, злые и уставшие. – Бидди как-то расслабляется и позволяет себе разморенный сонный тон. – Ладно, я пошла на работу собираться. Передашь Кейджи? – Передам. Бидди? – А? – Он же точно не опасен? – переспрашивает напоследок Бокуто. – Ни в каком виде? А то мы медленно переводим ваши шифровки. – Клянусь тебе честью ирландского бюро. Этого нет в природе ланнан-ши, как нет крыльев у лягушек или сочувствия у банши. И только после этих слов Бокуто отпускает по-настоящему. – Хорошо. Я позвоню, если ещё будут вопросы. – Договорились! – Бидди, кажется, улыбается ему. – Я вешаю трубку. Звуки утреннего Дублина сменяются приглушёнными звуками клонящегося к вечеру Токио. Бокуто, не откладывая в долгий ящик, набирает Акааши.

Студент: Удивительно, как можно одну и ту же историю рассказывать на совершенно разные лады. Старик: Не думаете же вы, что я лгу? Студент: Что же мне думать? Отец лгать не мог!

– Добрый вечер, коллеги. Вечерняя планёрка, против обычного, в принципе собирается, и Яку, опускаясь на стул, разминает уставшие хмуриться брови, как бы показывая, как сильно он от всего этого устал. Даже если успешно руководит этой заварухой уже несколько лет. Бокуто, предупреждённый о мероприятии заранее, не хотел везти Акааши в офис, но Яку настоял, пообещав, что его причастность к исследованию книги не будет предана огласке. Поэтому Акааши, ссутуленный и со смешным пластырем на лбу, совсем не разбавляющим глухую тоску в его глазах, прямо сейчас сидит рядом с Бокуто и притягивает каждый первый взгляд Тендо. Их меньше, чем было три дня назад – единственный возвратившийся с миссии Кита не перекрыл уехавших Дайшо и Мацукаву с Ханамаки, и уж точно не застал всей беготни последних дней. Он перебирает пару листов своего свежего отчёта о поиске и лишь изредка бросает на Акааши любопытные взгляды. Акааши позвонил в Кэрсивин – когда Бокуто приехал за ним, он как раз досказывал последние реплики, так что Бокуто успел застать тепло родного дома в его глазах. И тут же потерял его, когда Акааши заметил его приход. До офиса они ехали в тишине, и всю дорогу Акааши смотрел в окно, натянув капюшон. – Не такой уж и добрый. – отзывается угрюмый Коноха. – Да ладно! А что сказал Сак… – начивает Куроо, но, судя по всему, сидящий рядом Иваизуми чувствительно наступает ему на ногу, поэтому он обрывается на полуслове. Тендо встрепёнывается. – А что Сакуса-кун должен был сказать? – Что за дрянь ты прислал нам, Тендо? – Яку складывает руки в замок и смотрит на Тендо из-за них длинно и тяжело. Видимо, он выдворил его из офиса на время полицейской проверки, ну или решил обождать вечера и заручиться массовостью собрания. В любом случае, вопрос повисает в воздухе. Наскоро введённый в суть дела, хмурится даже Кита. Вернее, немножко опускает брови. – Книгу? – косит под дурачка Тендо и склоняет голову. – Из-за которой гибнут люди. – Яку, перегоревший за день, ввязывается в объяснения на пальцах. – Ты же не хотел всех нас тут на тот свет отправить, правда? – встревает Бокуто. – Не подсказывай ему варианты. – щурится Куроо. – Во-первых, я искренне удивлён, что у вас тут в самом сердце офиса сидит заморская нежить без дыры во лбу, так что у тебя, Бокуто, права голоса вообще нет. – Тендо рязвязно тычет в него пальцем, но Бокуто на всю эту показуху чихать хотел. – А во-вторых, я не виноват, что вы лапаете всё подряд как малолетние детишки. – Сакуса сказал, что обложка сделана из хуры. – говорит Коноха, глядя в стол перед собой. Тендо оглядывается на него распалённо и зло. – Это ядовитое южноамериканское дерево. Но даже хура сама по себе не вызывает таких ожогов. – он показывает руку, обводит полукругом, чтобы все видели, и Бокуто этот жест совсем не нравится. Такие показные констатации фактов обычно устраивают только в безнадёжных случаях. – Ты не мог просто так взять её в руки, Тендо-сан. – А я и не… Бокуто ломит виски предчувствие скорой состыковки одних фактов с другими. – Гайана. Ты постоянно ездишь в Гайану – зачем? Товарищей ты этим не вернёшь. Тендо такой поворот не нравится, но Бокуто и не старается. – Я уже объяснял – чтобы выяснить, что их убило. – Что их вынудило самоубиться, ты хотел сказать. – Ойкава сложил руки на груди и смотрит на Тендо исподлобья, недоверчиво. – Пять лет назад ты так сказал. – Да какая разница, как я говорил. – дёргает плечом Тендо, и все за столом, кроме Акааши, подаются вперёд. Это Тендо только что отмахнулся от смерти всей своей группы, или за окном птеродактиль пролетел? Паузу на то, чтобы прислушаться к вот этим вот его словам и осознать лежащие за ними новые обстоятельства, прерывает Акааши. – Получается, Тендо знал, что эта книга доводит до самоубийства, когда отправлял её сюда? Тендо рывком выхватывает пистолет, и из-за стола мигом подрываются все. Акааши поднимается медленно, будто напрашивается или не боится. Или вообще в ступоре – в любом случае Бокуто заступает его собой, и прицел Тендо приходится Бокуто прямо в лицо. – Тендо. – Прочь с дороги. – Тендо снимает пистолет с предохранителя. – Отказываюсь. – Бокуто заводит руку назад, натыкается на запястье Акааши и крепко сдавливает, чтобы тот не удумал с перепугу дёрнуться и отправиться к праотцам раньше Бокуто. – Да ты совсем сбрендил. – шипит Тендо. – Опусти пистолет, Тендо. – Ойкава с двух шагов целится ему в висок. – Яку приказал его не трогать, и, нравится нам или нет, мы подчиняемся. – Да ты слышал, что он сказал? Он обвиняет меня! Эта вампирская мразь!.. – Пистолет на стол. Живо. – с другой стороны от Тендо приказывает Иваизуми. Этому и пистолета не нужно, чтобы представлять собой полновесную угрозу. А ведь Акааши прав. Бокуто от озарения кровь даёт в лицо. Если Тендо так разъярился, значит в его словах что-то есть. Книга, самоубийство Аоне и других пациентов, покончившая с собой группа Тендо. Этот ублюдок и правда пытается устроить здесь вторую Гайану? – И сейчас пытается отвлечь общее внимание на меня. – упрямо бубнит Акааши из-за спины. Чёрт. – Он сейчас нас обоих пришьёт, если ты не замолчишь. Терпение Тендо, судя по вздувшейся на лбу вене, висит на сопельке. – Ты!.. – начинает он и прицеливается точнее, но Иваизуми резко заламывает ему руку и впечатывает мордой в стол. Пистолет падает на пол, Ячи ойкает и хватается за сидящую рядом Алису. – Коноха, Кита, мне нужны от вас три защитных концентрических круга. У меня в кабинете. Мел в верхнем ящике. – Яку снимает пиджак и завязывает рукава на поясе. Пятернёй зачёсывает взмокшую чёлку. – Блять, если бы не полицейские, управились бы раньше. Кита уходит первым, Коноха застревает в дверях, буравя Тендо настороженным, злящимся взглядом. – Пошёл! – окрикает Яку, и Коноха убегает следом. – Продолжим допрос с пристрастием. – Яку расстёгивает запонки и закатывает рукава. Бокуто присвистывает про себя и жалеет, что Лев поехал загорать с Ушиджимой. Такое зрелище пропускает. Яку опускается на стул, и остальные опускаются вслед за ним. Иваизуми стягивает Тендо руки проводом ближайшего удлинителя. – Ты веришь нежити, но не веришь своему охотнику. Теряешь хватку, Яку-сан. – щерится Тендо. – И все вокруг сидят как так и надо. Я хренею с вас, ребята. – Я надеюсь, что не все мозги ушли из этой комнаты с Китой и Конохой, так что давайте прикинем, ребята, что способно зарядить и без того ядовитую древесину до такого уровня. – Яку и бровью не ведёт, игнорируя выпады Тендо. – Чтобы доводить до самоубийства? – уточняет Ячи. – Чтобы бессимптомно доводить до самоубийства. – Иваизуми дёргает Тендо за перевязь, усаживая на стул, и приматывает провод к ножкам стула. Бокуто тоже опускается обратно, Акааши садится последним. Мелко дрожащие руки он прячет в толстовку, но от внимания Бокуто они всё равно не ускользают. Мелкий придурок, что ты вообще делаешь? – Аоне, судя по сообщениям Сакусы, все дни и в вечер накануне самоубийства вёл себя как обычно. Ни мыслей, ни видений, сдружился с сопалатниками. – пыхтит Иваизуми над морским узлом, и Бокуто закусывает губу. Сдружился, чтобы потом с ними же и выброситься. Утянуть их за собой. Холодной змеёй проползает мысль, что, может быть, и к лучшему, что Коноха почти ни с кем не общался эти дни. Не распространил заразу дальше. Бокуто хочется влепить себе затрещину, и он коротко мотает головой, отгоняя эту мысль. Не Коноху сейчас хоронить надо, а Тендо заниматься. – С твоей командой ведь было так же, Тендо-сан? – продолжает мысль Ойкава, но Тендо уходит в глухую оборону, только сверлит их взглядом, каждому в очереди по несколько секунд испепеляющей ненависти. Бокуто криво усмехается, когда Тендо добирается до него. Хочется сплюнуть горечь разочарования в бывшем наставнике, но Яку потом его же головой помоет весь офис, так что Бокуто сдерживается. Акааши встречает Тендо с безразличием и отстранённостью, такими же, как пару минут назад, когда тот в него целился, и Бокуто закрадывается нехорошее подозрение. Эта его многодневная упёртость с книгой, с тренировками, теперь с Тендо. Последовательное заигрывание с опасностью при вопиющем безразличии к происходящему. Он будто идёт по канату над бездной. – Погодь, а на кого вы тогда ездили охотиться? – сбивает его с мысли Куроо. Тендо злорадно усмехается и молчит дальше. Ну не бить же его в самом деле. – Чёрт, я уже жалею, что мы перевезли архив. – цыкает Яку. – Теперь ещё и над этим голову ломать. Кто тогда был у них искателем? – Ширабу, кажется. – звонко отвечает Алиса. – Но он погиб там же. Вместе с Гошики, Реоном и Семи. – Его записная книжка? – Яку мнёт лоб, пытаясь припомнить детали хоть и нашумевшего тогда дела, но… Пять лет в офисе пролетают как пять веков, а время обходится с историями так же, как с легендами – сохраняет самое устрашающее, детали присыпает пылью и заметает под палас. К тому же, пять лет назад чёртово цунами вместе с фукусимским мирным атомом чуть не отправило их на тот свет, так что тот год остался одним смазанным пятном практически для всех из бюро. Что там было, как началось – поди его разбери. – Убью первого, кто скажет, что она тоже в архиве. – Н-нет, – подаёт голос Ячи. – я забирала её из архива. Х-хотела посмотреть заметки Ширабу-сана насчёт ловли чончонов. Не успела вернуть... – она уже приподнимается с места, стыдящаяся своего нарушения и одновременно осчастливленная ролью спасительницы. Хмурая мина Яку даёт трещину. – Быстро за ней! – прикрикивает он облегчённо, и Ячи убегает почти радостная. А вот Тендо мрачнеет ещё сильнее. – Это вот так вы обходитесь с их памятью? – Ой кто заговори-ил. – вальяжно тянет Куроо и кладёт голову на сложенные на столе руки, глядит на Тендо снизу вверх. – Если решил устроить сеанс связи, может сэкономишь нам время и сам расскажешь, что там и как было? Мы же всё равно сами сейчас всё узнаем. Но волшебная шкатулочка захлопывается вновь. Так бы и дал по зубам, думает Бокуто. За Аоне, за Коноху, и за тех четверых неизвестных. За спалённые глаза Акааши. За обожжённые руки. Так, не в ту сторону. – Нашла! – вбегает Ячи с пухлым блокнотом на перевязи. – Сейчас поищу! Она плюхается рядом с Алисой, и та с любопытством заглядывает ей через плечо, благо рост позволяет. Алиса и сама пыталась выучиться на искательницу, но не потянула постоянный поиск и вычитывание криминальной хроники. Они с Бокуто ровесники, только Бокуто пришёл в офис чуть раньше и видел чуть больше. Поэтому, глядя тогда на Алису, замотанную этой новой работой, страхами за младшего брата-лоботряса и попытками подзаработать на стороне, пока искательство не клеится, одним из первых предложил ей перейти в штат офисных сотрудников. Работа здесь же, сказал он ей. Деньги приличные – охотники сбрасывают часть гонорара за прикрывание своих задниц перед законом. А из обязанностей только закупка и сбыт российского дерева да экстренное уничтожение следов пребывания бюро на случай облавы. С первым ей помогут русские корни, со вторым – шредер и токийская канализация. И Алиса согласилась. Они с тогдашней директрисой офиса Саеко пожали руки, и в тесносплетённой гидре бюро и офиса Алиса Хайба умудрилась кардинально поменять работу даже не сменив рабочего стола. Возможно, поэтому она сейчас с немного наивной открытостью подсматривает в записи Ширабу, а не лежит грудой костей на безымянном нагорье Лаоса. – Здесь что-то про… Луисона? – бубнит Алиса себе под нос, но получается у неё всё равно достаточно громко. – Один из семи легендарных монстров гуарани. Гниющее тело. Разоряет кладбища, питается мертвечиной. – вычитывает Ячи, и Алиса от лёгкого ужаса и отвращения вздрагивает плечами. Ячи же, напротив, больше боится Яку-сана, чем таких вот подробностей. До ужаса забавная девчонка! – По мере смешения местных верований с европейскими, начал покидать места захоронений и являть свой меняющийся образ обречённым на неминуемую гибель. – Ячи вчитывается подробнее и поднимает на Яку серьёзный взгляд. – Его холодное прикосновение означает для человека, что дни того сочтены. – То есть, группу мог убить этот, эээ... Луизиан? – непонимающе склоняет голову Куроо. – Нет, в отчёте точно были самоубийства. – Яку принимается барабанить пальцами по столу. – Это тебе Тендо так написал? – Куроо, может, упирается из чистого принципа, зато изрядно разбавляет атмосферу единогласного напирания на Тендо. Акааши утыкается в смартфон. – Спасибо, дорогой. – ехидно улыбается Тендо, но Куроо первым же ледяным взглядом остужает его. – Я за честность, а не за тебя. И то, что ты до сих пор молчишь, тебе на пользу не идёт. – Не вижу смысла защищаться, когда мне всё равно не верят. – Тендо показывает зубы и мотает головой на Яку. – Вот, уже защитные круги для меня начертил, полюбуйся. И к стулу примотал. Акааши листает смартфон так энергично, что Бокуто самому становится любопытно, что там можно выискивать в такой ответственный момент. Яку показывает на записную книжку в руках Ячи и пальцем манит к себе. Ячи, обходя Тендо по полукругу, по столу толкает блокнот к Бокуто, Бокуто отправляет его к Яку. На пару с Акааши, Яку принимается напряжённо что-то вычитывать. Не отрываясь от блокнота взглядом, тянется к стакану с карандашами, вытягивает один. Отогнув одну страницу с оторванным углом, плоско положив карандаш принимается заштриховывать следующую. С трудом вычитывает по букве. – Джим… – Джонс! – не отрываясь от смартфона, дрогнувшим на вдохе голосом заканчивает за него Акааши. – Ёб вашу мать! – выдержав драматичную паузу, цедит Ойкава. И хлопает по столу ладонью. – Американский проповедник, основатель деструктивной секты “Храм народов”, последователи которой в 1978 году совершили крупнейшее массовое самоубийство в истории. – читает Акааши с википедии, от напряжения его голос прыгает по громкости. – В общине Джонстаун, существовавшей на северо-западе Гайаны. – Боже, надо было грохнуть тебя вместе с Бокуто. – бессильно рычит Тендо. – Тогда Ойкава уже размазал бы твои мозги по ближайшей стене. – гудит Бокуто. Закипающая в груди ярость требует немедленно превратить рожу Тендо в кровавую кашу, и Бокуто старается глубоко дышать, чтобы ярость эту, уже зудящую в кулаках, хоть как-то стравить. Подумать только, он ещё что-то заливал про оправдания. Чушь собачья! Иваизуми и Ойкава, до этого сидящие по бокам от Тендо, поднимаются и делают от него два шага назад. Иваизуми отступает к Яку, Ойкава – к Алисе с Ячи. Кто знает, может они все уже заражены этой манией самоубийства. – Это книга Джима Джонса. – неверяще выдыхает Яку. – Девятьсот добровольных смертей в один вечер, девятьсот человеческих агнцев на заклание – вот, что зарядило её тогда. Вот, что пропитало древесину хуры. – от шока он даже говорит иначе, не по-якувски. Непривычно мудрёно. – Они умерли не потому, что хотели. – Ойкава скрещивает руки на груди и упирается невидящим взглядом перед собой. – Этого захотел Джим Джонс. – Тогда… А как книга могла повлиять на Тендо-сана? – тоже вставшая с места, выглядывает из-за его спины Ячи. – Книга, не дающая себя прочесть ни людям, ни нелюдям. – вставляет зачем-то Акааши, и у Бокуто от усилия начинают чесаться мозги. – А Джим Джонс тогда уже перестал быть человеком, но ещё не стал монстром? – Она сделала из него второго Джима Джонса. – подытоживает Ойкава. – Это он в день возвращения приказал Аоне выброситься из окна и склонить других. Сука. Бокуто не сдерживает чувств и сплёвывает на пол.

Кристи: (выходит из себя). Что? Единственному сыну? Чтоб у него во рту один-единственный зуб остался — и тот бы ныл и болел, и один глаз — чтоб семьдесят семь чертей на всех перекрестках видеть, и одна нога, чтобы он на старой деревяшке ковылял, покуда он в адский пламень не кувырнется. (Выглядывает.) Вон он идет по пескам. Господи боже, пошли ты на него высокую волну, чтобы смыть его с лица земли.

– Ему нужен дом, Бокуто. Он не может жить в офисе вечность. – в иваизумном ухе качается крупное золотое кольцо серьги. – Особенно когда здесь появился одержимый Тендо. – Против одного Тендо есть один Иваизуми. – Бокуто притащил все бумаги и вещи Акааши обратно в офис ещё когда они приехали на собрание. Сейчас он попьёт чаю, соберётся с духом и поедет к Ушиджиме со Львом. И привозить Акааши к хмурому Ушиджиме ему совсем не хочется. – Я уезжаю сегодня. – Иваизуми перебирает пальцами, – Поэтому- – У меня зимняя охота вообще-то! – отбрыкивается Бокуто, заранее зная, что эта битва проиграна. Чёртов Тендо. Ещё и это до кучи. – А у меня Гита Джаянти! – У тебя каждый год Гита Джаянти! – Бокуто, без обид, но я тебе сейчас тресну. – Ладно-ладно. – Бокуто примирительно поднимает руки. – Ладно. Я заберу его в квартиру. Акааши появляется в дверях, с опозданием встревоженный злостью Тендо, которого вместе со стулом отволокли в кабинет Яку. – Мне собираться? Иваизуми лукаво усмехается. – Я, конечно, слышал, что дуолинго хорошо прокачивает знание языка, но чтобы за четыре дня… – и утаскивает Акааши вслед за собой обратно в недра офиса. Ему на смену приволакивается Ойкава. Он ставит чайник, достаёт пакетик и заваривает себе лакричный чай. Подносит руку к кружке и зачёрпывает воздух возле неё. Хмурится и повторяет движение, пытаясь взять кружку сантиметров на пять ближе, чем она стоит. – Тоска зелёная. – безрадостно комментирует эти попытки Бокуто. – Не верится, что это ты меня в стрельбе столько лет побеждал. – Заткнись, будь добр. – Ойкава достаёт из кармана футляр и надевает очки в толстой оправе. – На деда похож. – фыркает Бокуто и совсем не обижается на тычок под рёбра, только ойкает и растирает уязвлённое место. – Я ушёл. – у Иваизуми уже рюкзак на плечах, а на шее и руках столько этнического золота, что ацтеки от злости все ногти обгрызли бы. – Оставляю Акааши на тебя. – Без проблем. – Бокуто берёт яблоко из корзины для фруктов и бросает Иваизуми. У того, как обычно, реакция на десяточку. – На дорожку. – Увидимся. – он приподнимает пойманное яблоко в знак благодарности и уходит без лишних слов. Ойкава наконец берёт свой чай и присоединяется к Бокуто в отдавливании копчика о столешницу. Прихлёбывает, брезгливо морщит свой аккуратный нос. Смотрит на чай с затаённым укором и отпивает снова. – Нужны страдания тела, чтобы не думать о страданиях души? Ойкава смотрит ужасающе вкрадчиво своими уменьшившимися от линз глазами. – Это ты к тому, что нужно треснуть тебе посильнее, чтобы ты унялся? – Это я к тому, что ты наказываешь себя этой дрянью. – Бокуто кивает на чай. – Один бог весть за что. Бокуто лукавит. Он знает, да и весь офис знает. И Ойкава тем более знает. И знает, что все знают. Что, сколько бы Ойкава на Иваизуми ни пялился, тот никогда не берёт его с собой в Индию, не общается дольше положенного, не делает больше дружеского долга. Ах, как же хороши новые одежды короля. – Я же не спрашиваю, Акааши отсосал тебе до или после того, как ты его приволок сюда. Бокуто утвердительно кивает. – Потому что это не твоё дело, Ойкава-чи. – Или почему ты постоянно таскаешь эти дурацкие детские бусы. – Ойкава распаляется и швыряет всё подряд. – Или почему ты слоняешься между хостелами при простаивающей квартире. – Ну ладно! Ладно! – Бокуто поднимает руки, признавая поражение. – Что угодно, только заткнись. – А-а-а! – мстительно тянет Ойкава. – Теперь уже я – заткнись. – Чтоб я ещё раз тебе помог. – Да ты и не помогаешь вовсе, Бокуто. – Ойкава смотрит в дверную арку пустым взглядом, забыв на губах усмешку. – Ты просто сплетен хочешь, а я тебе их не даю. – Как будто я узнаю что-то новое. – Я этот чай сейчас за шиворот тебе вылью. – угрожающе щерится Ойкава, и Бокуто отступает к выходу. Ещё несколько минут в этом яде, и он сам выльет Ойкаве что-нибудь за шиворот. В такие моменты его лучше вовсе не трогать. – Бокуто, ты же на машине? – нагоняет его Кита уже в дверях. Бокуто коротко кивает вместо ответа. – Нам с Конохой нужно съездить в архив посмотреть тот отчёт. Я одолжу машину? Бокуто взглядом сверяется с подоспевшим Акааши, и тот почти незаметно кивает, волнение плещется в глазах. Ему, взволнованному, безрезультатно столько провозившемуся с этим дурацким расследованием, тоже интересно. Бокуто кидает Ките ключи. – Только не подпускай Коноху к книге, пожалуйста. – Конечно. – кивает ему Кита, и Бокуто легчает на сердце. С Китой как-то всё проще – он не такой нервный, как Коноха, не вспыльчивый, не рубит сгоряча, не попадает в передряги. Бокуто с ним не пересекался на миссиях, редко виделся в офисе, но его чуйки хватает на распознавание умиротворяющей ауры Киты Шинске. И он, подчиняясь тенденции последних дней, этой чуйке доверяет. Поэтому с коробкой книг и спортивной сумкой наперевес они с Акааши топают на метро. Бокуто кладёт голову ему на плечо уже будучи на грани функционирования. Целый день блуждавшая за ним тревога становится дальше с каждым перестуком колёс, с каждым огоньком, сумевшим пробиться через закрытые веки чтобы прочертить яркий след. Электричка убаюкивает. Акааши находит его ладонь и утягивает себе в карман толстовки, где сплетает их пальцы. Бокуто сочно зевает. – Не боишься? – Вы же сами так делали. – Акааши не дёргается ни единым мускулом, и рука у него непривычно тёплая. Бокуто хочется его поддразнить, напомнить, какой он страшный зверь, как густо его шерсть пропитана кровью нелюдей, как эта самая рука, которая сейчас расслабленно лежит в ладони Акааши, умеет душить, бить, резать, стрелять, рвать и вырывать. "Не приближайся", хочет он сказать Акааши, "я ведь и убить могу". – Если вы так уже делали, значит можно. Правда, вряд ли Акааши и сам этого не знает. Как и того, что Бокуто первый и единственный влез между ним и пистолетом Тендо. – Ты теперь всегда за мной повторять будешь?.. – бубнит Бокуто, всё глубже уплывая в дрёму. Ему чудится, что джинсовка стала тёплым спальным мешком, что мягкое укачивание уже не прерывается остановками станций, а плечо Акааши не такое уж твёрдое. Он уже практически засыпает, когда чувствует проскальзывающий под рёбра холодок. Акааши жрёт его и не давится, вытягивает хорошую, крепкую силу, уверенность, и подкладывает вместо них свои страхи, свою тоску по дому, свою робость перед происходящим и неуёмное желание это всё побороть. У Бокуто стынет сердце, и он возвращается из короткого забытия ещё более вымотанный, чем погружался в него. Он плавно соскальзывает с чужого плеча. – Прекрати, пожалуйста, это делать. Акааши сжимает его руку сильнее. "Поезд прибывает на станцию Аото" – Нам ведь на этой станции? Пойдёмте, Котаро-сан. – Акааши разминает плечо, отпускает Бокуто и закидывает спортивную сумку на плечо. Хочет взять ещё и книги, но Бокуто отгоняет его и практически вырывает перевязанную бечёвкой тяжёлую стопку. – Я тебе ещё ни в чём не признавался, между прочим. – прохладный воздух токийской ночи мигом съедает всю разморенность. Они успевают выйти со станции и пройти несколько кварталов в тишине. Бокуто с каким-то жутким опозданием осознаёт всю цепочку событий за последние дни, и понимает, что его действия не поспевают за головой. Его тянет, тащит быть с Акааши, спать рядом с ним, защищать его, и Бокуто позволяет этому быть до тех пор, пока ему не ломит сердце и не дурит голову. Пока ему кажется, что он управляет ситуацией. Это правда, и Бокуто не хочет перебивать её звучание чем-то пустым. Он подождёт ответа. – Так признайтесь. – Акааши чертит взглядом по мостовой, чуть сбивается в шаге. – Не могу же я верить только тому, что меня забрали из Ирландии. Бокуто останавливается и Акааши, как по инерции, делает ещё пару шагов и останавливается тоже. Разворачивается. Если честно, Бокуто ожидал чего-то вроде "я буду ждать" или "всё равно я ваш" или "идти мне некуда" или или или... – Условия мне ставишь? – Бокуто хмурится и убирает руки в карманы. От сонной расслабленности остаётся только ломота в плечах, да и та, кажется, скорее предвестница раздражения. Управление ситуацией медленно, но верно, выпутывается из его рук, вынуждает вовлечься. Бесит. И тут зевает уже Акааши – долго, изнурённо, прикрывая рот ладонью. Растирает проступившие под веками послезёвные крошечные слёзы. – Нет, что вы. И в голову бы не пришло. – он смотрит неожиданно устало и жмёт плечами как от озноба. – Пойдёмте домой, пожалуйста. Спать хочется. Бокуто чувствует себя обдурённым, но домой они всё равно идут. Не думает же Акааши, что Бокуто пропустит этот выпад мимо ушей или позволит ему выскользнуть из памяти. “Признайтесь”. Ну надо же. Бокуто видит, конечно, что парнишку несёт, что он, похоже, с приездом в Токио вообще утратил чувство опасности и суёт голову то в горящее кольцо, то тигру в пасть, так ещё и это. Море по колено, да? Оно бы и ему самому сейчас не помешало. Когда они переступают порог квартиры, она кажется ему домом ещё меньше, чем когда была пустой – Ушиджима хозяйничает на кухне, Лев передвигает что-то на полках в коридоре и приветственно машет рукой, и Бокуто чувствует себя в гостях. Ощущение мелькает всего на секунду и царапается внутри горечью. Бокуто хочется немедленно уйти обратно в офис – и плевать, что там шлёпнутый Тендо сидит в меловых кругах. На шальную секунду он готов променять эту квартиру на одну территорию с одержимым. В конце концов, там этот дискомфорт хотя бы заперт внутри кабинета Яку, а не в собственной голове. – Это ваш дом? – Акааши расстёгивает куртку и приседает, чтобы расшнуровать ботинки. – Да-а. – тянет Бокуто. – Где я – там и мой дом. Так что сейчас да. Акааши вешает куртку, оставляет обувь на коврике и медленно, разглядывая стены коридора, злополучные книги, светлый ламинат, проходит вглубь, и квартира будто искажается с его присутствием. Бокуто, застрявший у входа, не может оторвать себя от наблюдения за тем, как Акааши с робким любопытством оглядывает его жилище, приобретшее сейчас обжитость за счёт чужих ему людей. Свой новый дом. Акааши делает его таковым одним своим появлением. Бокуто чувствует себя невыносимым придурком, который думал, что сможет окунуться одним пальчиком, а в итоге макнулся с головой и конца и края этому океану теперь не видать. Он раздевается и следует за ним. На ночь он отсылает Льва и Ушиджиму спать в комнату, чтобы хоть как-то убрать их с глаз долой, отсылает Акааши в ванную с комплектом своей старой школьной формы и полотенцем, сам принимается таскать футоны и одеяла из шкафа на кухню. На кухне и стоя-то не протолкнуться, так что Бокуто ставит стулья на стол и расстилает один футон под столом. Он, сколько себя помнит, был лишён дома как ощущения. Родительское гнездо разве что, но Бокуто в нём появляется дважды в год, в остальное время он сам себе дом. С частыми ночёвками в офисе бюро, за рабочим столом или в гостиной, с ночёвками у Куроо, такого же неприкаянного придурка, или в хостелах – но только не в своей квартире, обычно пустой и выхолощенной, безликой. Бокуто не чувствует себя внутри неё, поэтому ограничивается минимумом мебели, запасом быстрорастворимой еды в шкафчике и цепочкой охранных рун на дверной коробке входной двери. Иногда ему кажется, что среди них он по ошибке начертил пентаграмму, которая теперь не пускает его самого в эту квартиру, которую он только через три усилия может назвать своей. Я лишён своего дома, где я, там и дом мой будет – так пелось в какой-то песне. Акааши полощется целую вечность, так что Бокуто успевает всё застелить, наскоро перекусить заварной лапшой в стаканчике, привалившись спиной к ножке стола, и обнаруживает, что пялится на приклеенную к маленькому холодильнику фотографию только когда Акааши присаживается рядом. – Закинул толстовку в стиралку? – Бокуто допивает химозный бульон. Акааши кивает и тоже пялится на фотографию. Бокуто хочется немедленно её сорвать, но он слишком устал. И ментально, и физически. Или ему просто не хочется. С фотографии на холодильнике на Бокуто смотрит, обнятая его руками, Сузумеда-чи. Крепкая, рослая, с россыпью веснушек вокруг носа, которые в последние дни стали проступать и у Акааши. В красном шарфе, небрежно свисающем с плеч. Бокуто начинает казаться, что именно эта фотография на холодильнике привела к тому, что в квартире он питается исключительно заварной лапшой. Бокуто начинает догадываться, что южный климат – лишь часть оправдания для веснушек Акааши. Бокуто хочется выйти, запереть эту квартиру и забросить ключи поглубже в Аокигахару. – Это её шарф. – констатирует Акааши Кейджи. И немедленно бьёт поддых. – Её убил монстр? Бокуто звучно отставляет стакан и разминает кулаки, но Акааши ничуть не пугается его. Бокуто хочет немедленно сорваться на нём, но в глазах Акааши только печаль и смущение. Он подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, ставит подбородок поверх. – Простите, можете не отвечать. – Что-то ты сегодня разогнался. – отфыркивается Бокуто, и Акааши бледно улыбается. Электронные часы пиликают полночь. Ладно, думает Бокуто. Он уже пропустил его дальше, чем планировал, и никакие словесные отбрыкивания не помогут сделать вид, будто это не так. – Её убил маньяк. – бросает Бокуто безо всякого желания вдаваться в подробности. Проще войти с дробовиком в вампирское гнездо, чем коснуться этих воспоминаний. Идущая рябь собственного бессилия заряжает его, наливает мускулы тяжестью. Он сжимает и разжимает кулаки. Хочется улыбнуться, чтобы хоть как-то согнать подступающую ярость, но губы разъезжаются, как чужие, и Бокуто облизывает зубы. Надо бы их почистить. – Вы убили его? – Акааши смотрит на фотографию, не отрываясь. Бокуто хотел. Ошеломление от своего бешеного желания убить человека – не монстра – пришло позже. Тогда он хотел лишь выпотрошить ублюдка собственными руками. Серебряными ножом, кухонным, да хоть десертной ложкой. Он умеет убивать, он хочет этого, правда на его стороне – что же ещё нужно? Бокуто позволяет голове повиснуть между коленей, приглаживает рукой затылок, успокаивая всколыхнувшуюся былую кровожадность. – Нет, его повесили. – он поворачивает голову в сторону Акааши, показывает ему свою покрывшуюся пылью бессильную ярость. – Я не успел. На счастье или на беду практически сразу после казни грянул сумасшедший две тысячи одиннадцатый, и Бокуто на следующий же день добровольцем умчался в Сендай – разгребать завалы, рыскать в поисках выживших, оттаскивать трупы, носить воду и еду, стрелять сошедшую с ума в поисках лёгкой добычи нежить. Ему хотелось утопить свою злость, реализовать её в действие, подменить беспомощность своим могуществом. Его бесконечно гнало вперёд – носи, поднимай, тащи, прислушивайся, стреляй, бей, рви. Делай-делай-делай! Убей! Взгляд Акааши стекленеет. Он медленно протягивает руку, касается самого края фотографии, насаживает подушечку пальца на острый уголок и чертит по собственной коже колкую линию. Он тоже тяжело дышит, отмечает Бокуто краем уха. – Я бы убил. – проговаривает Акааши севшим голосом. “Это ты-то?” – усмехается Бокуто. “Его повесили, ты что, не слышал.” – злится Бокуто. “Да тебя самого едва не убили” – упрекает Бокуто. “Ты безрассудный, бессильный монстр среди охотников, беспомощная овца в стае волков, которая ещё этих волков без конца провоцирует.” – Я бы убил за вас. – Акааши трясётся, челюсть ходит ходуном, вода капает с волос на белую олимпийку, и он уже буквально опирается на холодильник, наваливается вперёд, прикрывает глаза. – Пожалуйста, перестаньте. Я не… Бокуто перехватывает его руку, поворачивает мальчишку к себе и столбенеет от взгляда напротив. Он видел такой же у себя в зеркале шесть лет назад, и похоронил в себе, разбив зеркало. Вот этот длинный шрам на костяшке среднего пальца – его личный сувенир на память о том, что не каждую гниду он сможет удавить собственными руками. Что его любимые люди погибнут неотомщёнными. Акааши – загнанный, распалённый, злой – его, Бокуто, злостью. Он невидяще таращится на него, не выдерживая распирающей жажды крови и действия, и медленно трескается от напора. – Прекратите. Это не моё. – он срывается на шёпот, колени падают на сторону. Чёртов бессильный вампир. – Ты сам завёл этот разговор. – Бокуто знает, что захлестнул своими чувствами Акааши, и инерция несёт разорвать ему всё нутро своей болью. – Ты вечно спрашиваешь, лезешь, требуешь. Учись защищаться сначала, если собрался кого-то там убивать. Акааши прячется от него за закрытыми веками. Бокуто бесит, что он норовит ковыряться в нём, как в распахнутой книге. Хотел силы и уверенности? Любви? Получай то, что за ними таится. Что выходит из ситуаций, когда их не применить по назначению. Акааши скребёт ногтями пол, и постепенно, короткими толчками, Бокуто чувствует, как его глухое отчаяние возвращается к нему, собирается плотнее. Сузумеда. Сузумеда-чи. Каори. Каори. Теперь челюсть трясётся уже у него. Когда Акааши открывает глаза, они оба возвращаются к самим себе. Обороняющееся упрямство и жаждущая сила. Бокуто чувствует, как останавливается циркуляция эмоций по связи. Его боль снова только его. – Замечательно. – он начинает хрипло и прокашливается, отгоняя боль, чтобы снова задвинуть её поглубже. Не теребить её воспоминаниями и сожалениями. Позволить боли улечься. – Больше не хватай чужое без спросу. Акааши кивает и бросает последний взгляд на фотографию. Бокуто там молодой, беззаботный, до одури влюблённый, обнимает Каори на кухне их долгожданной общей квартиры. На этой самой кухне, только восемь лет назад. – Угу. – кивает Акааши, отцепляет от себя руки Бокуто и заползает на футон под столом. Подбирает ноги в белых шортах. Ему нравится белый, ещё по белой куртке было понятно. На белом футоне в белой школьной форме Бокуто он и сам становится белее, бледнее. Розовый пластырь практически светится на высоком лбу. Пиликает стиралка, и Бокуто уходит сполоснуться и повесить толстовку сушиться. Задерживается взглядом на своих белых волосах в коридорном зеркале. Ну какова ирония. Когда он возвращается, Акааши в той же позе уже посапывает в тени подстолья, подперев подбородок кулаком, так что Бокуто с раздражённым вздохом приходится извернуться, чтобы укрыть его, не своротив стулья им обоим на голову. Услуга за услугу. Только когда Бокуто выключает свет и укладывается сам, Акааши дёргается и открывает глаза. – Я... – Спи. – Бокуто делает вид, что не замечает тянущейся к нему руки, и поворачивается к Акааши спиной. – Завтра длинный день. Он, кажется, в очередной раз, попытавшись отпихнуть мальчишку, только притянул его ближе.

Алан: Нет, Кей, время — это только призрак. Иначе ему пришлось бы разрушать все, всю вселенную, и снова воссоздавать ее каждую десятую долю секунды. Но время ничего не разрушает. Оно только двигает нас вперед и подводит от одного окна к другому.

5.

– Бокуто?! Алло, Бокуто? Так, погодите, кажется, он смахнул не будильник. Бокуто впопыхах шарит смартфон с воплем Яку и без особого рвения прикладывает его к уху. – Да, Яку-сан? Доброе утро, Яку-сан. С “санами” он, конечно, позерствует, но, побойся бога – опять дела валятся ему на голову прежде, чем он успевает с утра глаза разуть. Когда он их наконец разувает, Акааши уже настороженно таращится на него из одеяльной кучи. Тоже проснулся, значит. Стылая ночная мгла, не сошедшая с ночи, Бокуто категорически не нравится. – Ты нужен мне у Шимизу, сейчас же. Вместе с Акааши. – Что произошло за, эх… – Бокуто пытается высмотреть в темноте циферблат наручных часов, но для этого всё равно приходится подсветить его смартфоном. Шесть утра. – За восемь часов, что мы не виделись? Тендо цапнул тебя за щиколотку? – Коноха чуть не выбросился. Бокуто вскакивает и одним махом впрыгивает в повешенные на столешницу штаны. Бросает Акааши первый попавшийся свитер. – Ты же оставил его с Китой? – Они вернулись в офис, чтобы отслеживать аманодзяку и разбираться с тем ёбаным отчётом. – Яку на секунду даёт слабину. – И ты позволил ему остаться на ночь в офисе с Тендо? – Да я и сам тут остался, блять! Кто, по-твоему, ловил его и вёз к Шимизу? – шипит Яку. – Мне нужно обратно в офис, а ты нужен мне здесь, повторяю. С Акааши. – А Акааши зачем? – Бокуто уже застёгивает ботинки, накинув куртку на плечи. Акааши сражаясь с сонной ломотой, старается поспевать за ним, но всё равно находит время, чтобы бросить вопросительный взгляд. – Если он вчера додумался до Джима Джонса, то пусть приедет и додумается до чего-нибудь ещё. Желательно – до того, что спасёт Конохе жизнь. Всё, едь. Цукишима тебя встретит. Он пока что сдерживает его. Бокуто хочется взвыть, когда они прыгают в такси. Цукишима, сам без недели ходячий труп, который даже в офисе с возвращения не появлялся, сейчас ну никак не годится для сдерживания ополоумевшего Конохи. В каком критическом положении должен быть Коноха, чтобы Яку вытащил Цукишиму с отгула? И чтобы Цукишима вообще на это согласился? Ответы на все эти вопросы он находит на лице Цукишимы, когда они с Акааши через полчаса переступают порог больничной палаты. На лице Цукишимы большими буквами – “Как же я от вас всех устал”. – Доброе утро! – Бокуто привественно поднимает руку, и тут с койки хрипит Коноха. Привязанный, весь в испарине, слабо шевелящийся в каком-то бреду. – Революционное... самоубийство... – хрипит Коноха. Бокуто с Цукишимой смотрят на Акааши. – Те, кто выжил после той ночи в общине, говорили, что Джим Джонс призывал их совершить “революционное самоубийство”. – Акааши делает два шага к Конохе и вглядывается в его лицо. Коноха – весь в синяках и ссадинах, с разбитым в кровь лбом – не узнаёт его, только мечется из стороны в сторону, пытаясь выпутаться из крепко стянутых вокруг запястий и щиколоток простыней. Сука. Бокуто обращается к Цукишиме. – Что с ним произошло? – Бился в офисное окно, пытался выпрыгнуть. – Цукишима наглухо отгораживается от Бокуто невидимой стеной, не выдавая ни капельки своего личного к этому отношения. У Бокуто чешутся руки прямо сейчас поехать в офис и удавить Тендо, но он мысленно делегирует это Яку. Самого-то не задолбало терять сотрудников по идиотским причинам? Коноха перебирает губами и елозит активнее, и Акааши совсем просто накрывает ладонью его израненный лоб, словно хочет успокоить мучающегося в горячке ребёнка. – Акааши! – грубо окрикивает его Бокуто. Да что за страсть такая у этого парня постоянно лапать всё, что не приколочено. Коноха, на удивление, стихает. Цукишима поднимается с места. – Убери руку, Акааши-кун, немедленно. – начинает Цукишима по-английски. – Он под моим контролем. Но Акааши не двигается. Совсем. – Акааши!.. – Не трогайте его. – понизившимся голосом говорит Цукишима Бокуто. – Что-то происходит. Акааши сгорбливается, будто собирается присесть на край кушетки, и резко втягивает воздух носом. Тяжело плюхается на кушетку, но руку со лба, поганец, не убирает. Коноха невнятно что-то шепчет. Бокуто чувствует подступающую жуть. – Что происходит? – спрашивает он Цукишиму, не оборачиваясь к нему. – Ты же тут вроде самый умный? – Они обмениваются. Книга говорит в них. Коснётесь – вас тоже зацепит. Бокуто с силой сжимает руки в кулаки. Просто класс. – Я могу только сбить силу воздействия, но он должен выбраться сам. – Акааши, отпусти его. – громко говорит Бокуто, склоняясь к Акааши. – Акааши. Отпусти его. Сейчас же. Акааши дёргает плечом, и Бокуто расценивает это как хороший признак. – Убери руку! – гаркает он что есть духу, и Акааши, будто очнувшись, наконец отпускает Коноху. Резко вскакивает. – Бокуто! – он вскрикивает тоже. Из носа Акааши тонкими струйками по губам и подбородку сбегает кровь – темнее, чем стоило бы – и капает на свитер каплями по кулаку, прямо на оленей. Он руками зажимает себе уши. – Вы слышите? – его голос прыгает, будто Акааши не понимает, с какой громкостью лучше говорить. – Шёпот… Крики... – он вдавливает обе ладони себе в уши, уже зная, что усилия тщетны. – Они... Бокуто хватает его под локоть и спешно выволакивает в коридор под обледенелый взгляд Цукишимы, которому с безоблачной улыбкой бросает в дверях: – Присмотри тут за Конохой пока, хорошо? – и со щелчком закрывает за собой дверь палаты. Такое уже было однажды, и Бокуто хорошо помнит, чем всё закончилось. Он отводит Акааши к стене и сдавливает его плечи руками. В глазах мальчишки один за другим лопаются капилляры, а зрачки стягиваются до игольного ушка. Пистолет в кобуре напоминает о себе неприятным холодком. – Акааши? Акааши вместо ответа глухо рычит, и прошедшая мимо медсестра припускает быстрее. Хочется глупо рассмеяться и ещё смачно сплюнуть, и Бокуто толкает окаменевшего от напряжения Акааши в сторону мужского туалета, где распахивает кабинку и втискивает их обоих внутрь. Акааши мелко дрожит, таращится слепым взглядом и, кажется, сейчас раздавит себе голову – настолько сильно зажимает уши. – Сила человека, Акааши-кун, – Бокуто закатывает свитер и достаёт из-под левой подмышки глок, а из-под правой – глушитель к нему. Принимается навинчивать второе на первое. – В том числе и в том, чтобы ориентироваться не на инстинкты, а на ситуацию, понимаешь. Приспособляемость и всё такое. – ему нужен звук собственной речи, чтобы удержать момент, и ему нужен голос, чтобы заглушить металлический лязг передёрнутого затвора. – Зажатые уши не заткнут голоса, но помешают тебе меня услышать. – у Акааши радужка цвета мха, и сейчас этот мох топится в алой крови полностью скрывшегося за ней белка. Бокуто берёт Акааши за один локоть и пытается оттянуть руку от уха, другой рукой вжимая глушитель в лоб Акааши, палец на спусковой крючок. – Давай, Акааши-кун, расслабь руку и послушай меня внимательно. Если убрать из уравнения пистолет, мелькает отстранённая мысль в голове, то положение напоминает горячую сцену – Акааши стоит расставив ноги, потому что между ними унитаз, они вдвоём в закрытой кабинке, ну и всё такое. Нельзя кучу лет дружить с Куроо и не делить с ним одну мозговую клетку на двоих. Разве что, когда у Акааши разъезжаются губы, Бокуто видит выдвинувшиеся клыки. Рука не поддаётся. – Давай я посчитаю до пяти, чтобы тебе было проще. – Бокуто ставит колено на ободок унитаза, немного наклоняется, взглядом впериваясь в Акааши снизу вверх и прижимая пистолетом его голову к стене, чтобы сразу почувствовать бросок. – Один. Кровь из носа затекает на зубы, и Акааши выглядит как заправский вампир за трапезой, только лицо перекошено то ли от ужаса, то ли от агрессии, ни капли наслаждения. В его горле закипает рык. – Два. – существа гораздо чувствительнее к энергиям, их на погост не заманишь скидками чёрной пятницы. Или наоборот – не выманишь. Специфика, прищёлкнул бы пальцами Иваизуми, всё упирается в особенность существа, его принадлежность к группе, к классу опасности. – Три. – только кому как не так некстати свалившему Иваизуми знать про переходы из класса в класс, про влияние кровожадной среды, бытие определяет сознание, и всё такое. Та кицунэ тоже не хотела никого убивать и была вполне дружелюбна к сотрудникам бюро, однако где сейчас она и где Ойкава, каждую зиму стандартно проводящий на обезболивающих и в армированном наколеннике. Бокуто пропускает ещё пару секунд. – Четыре. – у Акааши начинает дрожать нижняя губа, и рык стихает. Его рука слабеет на полграмма, и Бокуто перехватывает её за запястье, протискивает свою ладонь между чужими вихрами и наполовину стиснутым кулаком, собирает в горсть ледяную кисть и оттягивает от уха на несколько сантиметров. – Давай, Акааши-кун, я не хочу тебя убивать. Хлопает входная дверь, шаги проходят к писсуарам. – Просто помоги мне. – Бокуто тих и вкрадчив, и застекленелое напряжение в теле Акааши понемногу расходится дрожью, глаза заполняются слезами. Рука всё легче и дальше отстраняется от уха, и Бокуто думает, что можно было бы уже её и отпустить, но ему не хочется этого делать. Акааши всё ещё смотрит мимо него. – Говори со мной. – Акааши вместо ответа стонет сквозь зубы и медленно оседает на подкосившихся ногах, Бокуто едва успевает ногой захлопнуть под ним крышку унитаза, чтобы он мог сесть, а сам опускается на колени, чтобы не разрывать зрительного контакта. Обе руки затекают от постоянного усилия, и Бокуто отчаянно хочется, чтобы это было единственным напрягом в его жизни. Указательный палец на спусковом крючке уже начинает сводить. Как там было на тренировке и стрельбище, дышать в унисон? Почему к ланнан-ши, мать их за энергетическую связь, не прикладывают простую и внятную инструкцию по использованию? Бокуто задерживает дыхание, прислушиваясь к зачиняющемуся вдоху, и вдыхает следом, едва-едва, не тяжелее скользящей по воде водомерки. Выдыхает так же легко, следуя за Акааши как по натянутому канату. Давай, мальчик, научи меня, как не высадить тебе пулю в лоб, я готов учиться, смотри, как смиренно я следую по твоему пути. Тяжело набрякшие слёзы срываются с ресниц Акааши и падают Бокуто на щёку. Ему нечем стереть, поэтому слеза продолжает свой путь по щеке Бокуто, щекотясь и раздражая. Бокуто изворачивается, намечаясь почесать подбородок о плечо, и в этот момент из-за тонкой пластиковой перегородки под потолком кокетливо выглядывает уголок смартфона – тот самый, который с камерой. – Ебётесь, мужики? – вуайерист успевает договорить только потому, что выпалил фразу, как на духу, и вместо вопросительного знака Бокуто припечатывает реплику выстрелом прямиком в чёрный глаз объектива. Парень испуганно взвизгивает и роняет телефон, которому уже на полу достаётся контрольный выстрел в центр почерневшего экрана. В поле зрения Бокуто остаются ещё серые кроссовки, но тут парень наконец справляется с защёлкой и выскакивает из кабинки к выходу. – Ебёмся, родной! – нарочито счастливым голосом сопровождает Бокуто это тактическое отступление, и на хлопке входной двери удовлетворённо кивает сам себе. Акааши падает ему в плечо и норовит скатиться на пол, поэтому приходится живо выпутать руку и подгрести его к себе. Дрожь наконец совпадает со слезами, и его пробивает на беспорядочные кашляющие всхлипы. Бокуто очень внимательно смотрит на пистолет в своей руке и отмеряет себе несколько секунд, прежде чем отложить оружие на пол и оторвать Акааши от себя. Взгляд у него полностью оттаял, и Бокуто буквально чувствует, как с бровей сползает настороженность. Он размазывает её указательным и средним пальцами от переносицы к вискам и крыльям носа, рисуя себе очки продавливающим движением. Отлично, супер, великолепно, замечательно, супер. Повторился. Бокуто отрывает кусок туалетной бумаги и вытирает шмыгающего Акааши от слёз и крови – той, что ещё не успела засохнуть. Комкает и бросает на пол, отрывает следующую и зажимает вампиру нос. – Сморкайся. – Акааши смотрит на него сквозь свою раздражительную слабость, и Бокуто совсем не хочется играть в эти игры. – Давай живее, а то Куроо расскажу. Что именно он расскажет Куроо, не очень ясно, но Акааши поддаётся и надувает полную бумажку крови. – Умница! – ещё один комок на пол, и Бокуто решает, что место себя изжило. – Встать сможешь? Акааши кивает и испуганно напрягается, глядя, как Бокуто поднимает пистолет, откручивает глушитель и рассовывает амуницию обратно под свитер. – Всё было настолько... плохо? – Бокуто не любит слово "плохо", оно безликое и безвкусное, слишком расплывчатое, чтобы обозначать хоть что-то. Плохой поступок, плохо сделанное дело, плохая девочка. Череда многозначностей. – Я думаю, ты сам лучше ответишь на этот вопрос. – Бокуто открывает кабинку и подаёт Акааши руку. Красный круглый отпечаток на его лбу постепенно изглаживается, но Акааши всё же замечает его, когда подходит к зеркалу смыть кровь. Хотя одурело алые глаза явно интересуют его сильнее, и он робко оттягивает верхнее веко, осматривая сплошь красную склеру. – Рассказывай. – Они кричали. – он ополаскивает лицо и тяжело опирается на раковину. Медленно зеленеет. – Праздновали самоубийство. Не хотели умирать. Звали на помощь. Звали к себе. Бокуто в упор не понимает, ему что, в кайф вот это вот всё? Соваться к заведемо опасной книге, нарываться на Тендо, лапать захваченного проклятьем Коноху. – Зачем ты это делаешь? – Бокуто больше недоумевает, чем злится, и хоть пытается удержать это в себе, недовольство всё равно просачивается. Отступившее волнение перерождается быстрее, чем он успевает поймать его за поводок. – Ты сейчас сам доводишь себя- Бокуто всё это напоминает медленное и, на фоне происходящего идиотизма с книгой, очень добровольное самоубийство. – Я просто хочу быть полезным. – обрывает его Акааши. Резко втягивает воздух носом, зеленеет интенсивнее. И блюёт прямо в раковину густой чёрной жижей. Задыхается от испуга при виде содержимого и блюёт ещё раз. Бокуто может только поднять брови от этой мезансцены, но приходится собраться с мыслями. Акааши отторгает проклятие. – Так. – он быстро отводит его в соседний санузел. – Ты едешь со мной. Больше никаких книг и полезностей. Если не хочешь, чтобы я и вправду застрелил то, во что ты превратишься. Акааши полощет рот, пьёт воду прямо из-под крана и неуклонно розовеет. Кровь в его глазах рассасывается. – Что это было? – от растирает рукой след от пистолета и попутно срывает пластырь. Под пластырем обнаруживается прыщ. – Привет от Джима Джонса. – Бокуто склоняет голову. – Разве у ланнан-ши бывают прыщи? – Наверное, серебряные испарения от книги повлияли. – Акааши супится и прикрывает лоб ладонью. – Не смотрите. Да он же смущается. Раздражение, помноженное на умиление, выходит в ноль. Бокуто фыркает носом. – Пойдём, на ресепшене пластырь попросишь. – Бокуто моет руки и нетерпеливо отряхивает. – Прыщавый ланнан-ши. – Замолчите. – куксится Акааши. Не рычит, не пытается сожрать Бокуто или броситься в крошечное окно под потолком. Бокуто пялится ему в затылок, когда они возвращаются обратно в палату показаться Цукишиме. Он ведь правильно сделал, что не застрелил его. Правильно?

Орфей: Что думает мрамор, из которого скульптор высекает шедевр? Он думает: "Меня бьют, портят, оскорбляют, ломают, я погиб". Мрамор идиот. Жизнь бьет меня, Эртебиз. Она создает шедевр. Надо, чтобы я вынес ее удары, не понимая их. Надо собраться с силами, держаться спокойно, помочь ей, работать вместе с ней, надо дать ей закончить ее работу.

– Ты Яхабе сам позвонишь, или лучше я? – Бокуто забирает ключи от машины у оставшегося в палате Цукишимы и бодро запрыгивает в свою малышку. Малышка радостно заводится, будто и не помнит, как в ней везли помешавшегося Коноху. Хорошая девочка. Акааши, задержавшийся у стойки со своим дурацким пластырем, догоняет его и залезает на пассажирское. Спускает куртку и стягивает закапанный кровью свитер. Достаёт из рюкзака уже замылившую глаз толстовку. Когда только успел, спрашивается. – Яку? – переспрашивает Бокуто тишину на том конце. – Я думаю. – отзывается Яку. – Давай лучше ты. Только не нагнетай лишнего. – Куда ему – в офис или сразу к Шимизу? – К Шимизу, и пусть Сугавару с собой захватит. – Яку то ли не спал, то ли уже выместил всю утреннюю злость – в любом случае, мыслями он ворочает медленнее обычного. – Странно, что с ним ещё ничего не случилось. – Яхаба-сан не трогал книгу. – встревает Акааши и аккуратно пристёгивается. – Подслушивать разговоры нехорошо. – тянет губы Бокуто. – То есть, ты думаешь, что… – отвечает Яку, и Бокуто сдаётся. Включает громкую связь и кладёт телефон на торпеду. – Тут всё зависит от непосредственного прикосновения? – Да. – Тогда ты следующий на очереди. – подводит черту Яку. Бокуто с Акааши переглядываются. Говорить или нет? – Он отторг проклятье. – Очень на это надеюсь. – хмуро кивает Яку. – И на то, что эта дрянь не передаётся по вашей связи. В противном случае ты тоже под ударом, Бокуто. А вот об этом Бокуто не подумал. – Так что в очередной раз постарайся не помереть. – Он не умрёт. – твёрдо говорит Акааши. Смотрит исподлобья куда-то между лобовым стеклом и телефоном, как смотрел бы на Яку, если бы тот был здесь. Ишь, осмелел. В желудке колючей змеёй шевелится голод. – Ещё указания будут, Яку? Очень жрать хочется. – Кита на пару с Ячи сейчас просматривают компьютер Конохи на предмет изысканий по вашей охоте. Кто-то из них позвонит, так что мобильник далеко не убирай. Остальное в штатном режиме. Не хватало ещё и аманодзяку в этом году просрать. – Понял. – отзывается Бокуто, и Яку вешает трубку. Акааши греет руки о решётки радиаторов. – Сначала в квартиру или позавтракаем? Акааши щупает живот и некомфортно кривится. – Я бы попозже поел. – видимо, тошнота не отступила до конца. Бокуто кивает и они трогают с места. Город уже проснулся и дружно поехал на работу, поэтому они добрый час томятся на забитых улицах там, где домчались бы за полчаса. Бокуто норовит потерять всякое самообладание от вгрызающейся в брюхо голодухи, поэтому сворчивает на ближайшую заправку и берёт себе три хот-дога со стаканом омерзительного эспрессо. Акааши пьёт сладкую газировку. – Вы любите пьесы?

Пани Юльясевич: А! Чего тебе?

– Пробежался по книгам на полках? – Бокуто прячет оскал в стаканчике кофе. Этот Акааши Кейджи, судя по всему, с него живого не слезет. – Они все на английском. – Акааши кивает и смотрит пристальнее обычного. То есть вчера ему не хватило.

Тадрахова: И время же настало, ой, время! Ни корма у скотины, ни порядочности у людей.

– Нет. Я пьесы не люблю. – Бокуто тоже смотрит пристально. Не злится, не настораживается. Выжидает. Стоит один раз не застрелить нелюдя в подходящих для этого обстоятельствах, и дальше пиши пропало. – Их любила Сузумеда?

Збышко: Отстань!

– Она училась на драматическом искусстве. – Бокуто оттяпывает большой кусок от последнего хот-дога. – Снимала квартиру неподалёку от универа. Прилежно училась, постоянно разучивала новые роли. – он притормаживает и забирает у Акааши газировку. Настроение давиться кофе пропадает. – Вы ещё любите её?

Збышко: Да оставь ты меня в покое!

– Любить мертвецов затруднительно, знаешь ли. – Бокуто роняет взгляд на руки Акааши, и те на удивление спокойны. Длинные, сухие пальцы одной ладони закрывают присобранную в кулак вторую ладонь. – А ты нашёл себе соперницу? Акааши, больно огретый вопросом, затыкается и больше вопросов не задаёт. Иногда Бокуто и вправду забывает, что между ними десять лет разницы, которую не наверстаешь ни юрким умом, ни проницательностью, ни упорством. Молчаливое понимание, что одно лишь обнажение болезненной темы не сделает её податливей и глаже, приходит только со временем. И с набиванием шишек о попытки к этим темам раз за разом обращаться. Бокуто готов набить Акааши столько шишек, сколько потребуется. Акааши совсем не похож на Сузумеду, не похож на людей, которые нравятся Бокуто. Он слабый, пошёл в ум, а не в жизненный энтузиазм. Его сумасбродство скорее идёт ему во вред, чем другим на пользу. Он красивый, но не сексуальный. Робкий, где надо быть раскованным, и отважный, когда надо замолчать и сесть обратно на лавку. Бокуто сложно с ним. И всё равно он выбирает остаться.

Збышко: Наплевать мне на общество. Пани Юльясевич: Правильно. И мне тоже наплевать. Но… жить-то приходится в постоянных сношениях с ним. Збышко: Наплевать мне и на эти сношения!..

– Тебе не обязательно раз за разом расспрашивать меня про Сузумеду. – бросает Бокуто, когда они забираются обратно в машину и едут по уже немного расчистившимся дорогам Токио. – Это осталось в прошлом. – Вы до сих пор не живёте в квартире, которую снимали с ней. – колет его Акааши. Чёрт знает, Коноха ему это разболтал или Куроо. Хотя не, Куроо вряд ли. – Но и другую не снимаете. Ну, Коноха, только приди в себя, засранец. – Теперь там будешь жить ты. Или тебе этого мало? – Нет, вполне достаточно. – тем же тоном парирует Акааши, и до самой квартиры они едут в натянутой тишине. Очень тяжёлый парень. У порога его встречает ждущий гостинцев Лев. Вместо гостинцев у Бокуто только плохие новости о Конохе. – Понятно. – кивает Лев. – Мне позвонила Ячи, сказала, что, судя по камерам и сенсорам, пропавший позавчера ночью в Адати подросток и есть аманодзяку. А от Адати до сюда… – Два часа неспешным шагом. Странно, что Коноха сам его не засёк. – Бокуто приваливается плечом к дверному косяку. Лев замирает с курткой в руках. Медленно все оборачиваются к открытой входной двери, будто одержимый ребёнок вот-вот появится там. Бокуто высовывается, бросает взгляд вправо-влево. Шагает внутрь квартиры и запирает за собой дверь. – Никого. Очень интересно. – Хината уже едет сюда. – Лев встречается с ним взглядом и наконец выглядит как настоящий капитан и взрослый охотник. – Если аманодзяку неподалёку, он должен быть здесь. – Молоток, Лев. Если, конечно, аманодзяку и вправду неподалёку. Звенит дверной звонок. Лев достаёт из-за пазухи пистолет. – Акааши, в глубь квартиры, быстро. – Бокуто уже даже не утруждается переходом на английскую речь, тем более, что Акааши прекрасно его понимает и стремительно отходит в конец коридора, где встречается с выглянувшим Ушиджимой. В руке у Ушиджимы кусанаги. Акааши тянется к мечу, но Ушиджима, слава его чопорности и недоверию нелюдям, меч ему не даёт. Он оставляет ножны в коридоре и подходит к двери, выставив клинок наголо. Напившееся в прошлом году крови аманодзяку, лезвие блестит в предвкушении очередного ужина. Звонок звенит снова. – Бокуто-сан, это я. – негромко бубнит Хината в дверь. – Пустите, пожалуйста. – Один? – Бокуто пропускает несколько вдохов. – Один. Бокуто мотает головой Льву и сам отступает за спину Льва и Ушиджимы. Сейчас ему, не успевшему достать оружие, толка соваться на передовую нет никакого. Лев приоткрывает дверь на тоненькую щёлочку и сам прищуривается, чтобы рассмотреть Хинату в этот нулевой угол обзора. – Лев, пусти меня, блин. Я не одержимый. – Скажи кодовое слово. – говорит Лев и приоткрывает дверь чуть шире. – Какое ещё кодовое слово? – недовольно топчется Хината. – Лев, клянусь, я тебе за шиворот снега накидаю, если ты меня не впустишь. – Ладно-ладно. – Лев открывает дверь ровно настолько, чтобы Хината проскользнул у него под рукой и едва не напоролся на кусанаги. – Ушиджима-сан?.. У Бокуто звонит телефон. Ячи Хитока. – Ячи-кун, ну что там у вас? – Бокуто-сан. – у Ячи подрагивает голос. – Аманодзяку. Он не в Адати. И не у вас в Кацусика. Он ушёл. – Куда? – Бокуто обдаёт жаром, он встречается взглядом с Ушиджимой. – Куда он ушёл? Ушиджима хмурится. – Последний раз сенсор засёк его возле Тиёда. Судя по камерам, он шёл к архиву. – Зачем ему вообще архив? – да быть того не может. Зачем вселенцу понадобилась книга Джима Джонса? – Н-не знаю. Вы не могли бы, если вам не сложно… – трубка коротко шуршит, дальше вступает Кита. – Бокуто, приезжай в офис, быстро. Это не телефонный разговор. И, раз уж Кита теперь его новый искатель, Бокуто послушается. Тем более, что разбалтывать Ушиджиме про тёрки с книгой, про съехавшего с катушек Тендо и утренний приступ Акааши у него нет никакого желания. – Кого брать? – Всех. – отрезает Кита. – Включая Акааши-куна и кусанаги. Исключая Ушиджиму. Объезжай Тиёда как можно дальше. – Понял. – откликается Бокуто и вешает трубку. Как же тот каппа ему кстати пришёлся, затрат на бензин не оберёшься. И они едут обратно в офис, на этот раз совсем окольными путями, не путаясь в местности только благодаря топографической гениальности Хинаты. Акааши дремлет на заднем сиденье, Лев то присматривается к нему, то бешено что-то строчит в телефоне, то украдкой фоткает. Украдка спотыкается о звук затвора. – Хайба-кун, ты чем там занимаешься? – выдержав драматичную паузу, негромко спрашивает Бокуто. Как бы странно это ни казалось, сон Акааши прямо сейчас добавляет ему в разы больше бодрости, чем утренняя попытка на эспрессо, так что в интересах Бокуто ему этот сон сейчас продлить. – Кенма хочет своими глазами увидеть живого энергетического вампира. – неловко поясняет Лев. – Ну я и… – Ладно. – кивает Бокуто и сворачивает наконец на трассу, ведущую в город. Бокуто удержит в себе все подколы и приколы, чтобы эта ходячая батарейка зарядилась на побольше. Судя по всему, у них впереди о-очень длинный день и не менее длинная ночь. Первая ночь, когда аманодзяку попадается им на сенсоры, неуклонно приводит к следующей ночи, когда на сенсоры попадаться уже будет нечему – потому что ему на пути попадаются охотники. И эта ночь будет сегодня, во что бы то ни стало. Так что Бокуто к тому времени должен быть свежим и внимательным. Обычно он берёт часик-два на подремать в последний день засады, сейчас ему этих часиков никто не даст. Кроме Акааши. На светофоре он снимает блокировку и передаёт смартфон Хинате. – Напиши Яхабе, чтобы брал Сугавару и чесал к Шимизу. – Хината усердно принимается вбивать сообщение. – И чтобы книгу ни в коем случае не трогал. И ещё что- – Что-то случилось, Бокуто-сан? – Хината бубнит в смартфон. И Бокуто пересказывает утреннюю сводку происшествий во второй раз. На этот раз – ловко обойдя эпизод с озверением Акааши – рассказывает и про то, что Акааши отторг проклятье. Хината допечатывает сообщение и оглядывается на спящего Акааши. – Похоже, он очень устал. Бокуто хмыкает. Это он-то устал? Со своей неуёмной активностью и стремлением влезть в каждую щель он уставшим вовсе не кажется. – Переезд тяжело даётся. – Хината постукивает ногами в пол. – Когда мы только переехали сюда, Нацу без устали вертелась целыми днями. Говорила, что иначе она будто мультик смотрит, а не живёт. Дереализация. Бокуто смотрит в зеркало заднего вида на копну тёмных вихор под белым капюшоном. Желание быть полезным – в эту же кучу. Несмотря на регулярные прикосновения, общение с другими – одиночество. Стремление выведать что-то о других, но невозможность говорить о себе. Да и хочет ли Бокуто слышать, что Акааши может ему поведать? Те слёзы в архиве, касания в тренировочной, распаренная нега в онсене, тяжёлый взгляд на стрельбище, разъярённый взгляд на кухне. И каждый каждый каждый раз последний взгляд из-под век перед тем, как закрыть глаза и уснуть. Бокуто внезапно обнаруживает, что уже знает об Акааши достаточно, просто он действует, а не рассказывает о себе. Может, считает, что ему не дозволено говорить, а может у них сейчас просто нет на это времени, но в сравнении с Киуфанадой он наконец может действовать свободно, и этим правом пользуется на полную катушку. Хватает за хвост каждую возможность действия. Бокуто паркуется перед офисным зданием. – Акааши. – он говорит негромко, но настойчиво. – Просыпайся, мы приехали. Лев мягко треплет Акааши за плечо, и он открывает глаза. Сонно ёжится и трёт глаза. – Пойдёмте? Все кивают и вылезают из машины.

Помощник режиссера: Есть некоторые вещи — мы все о них знаем, но стараемся спрятать их поглубже и вспоминать о них пореже. Мы все знаем: существует что-то вечное. И это не дома, не названия, и не земля, и даже не звезды… Каждый в глубине души чувствует, что есть что-то вечное, и это вечное как-то связано с человеком. Все великие люди всех времен твердят нам об этом вот уже пять тысяч лет, и все-таки, как ни странно, вечное постоянно ускользает от нас.

– Поскольку днём сигналы от аманодзяку пропадают, последний раз мы засекли его перед самым рассветом, здесь. – Кита показывает пальцем в пересечение улиц в семи кварталах от архива. – Мы пытались сейчас найти его по камерам, и, кажется, он здесь. – палец замирает над парком возле императорского дворца, на том же острове, что и архив. – Ненависть к потомкам Аматерасу возросла настолько, что он решил разобраться с ними голыми руками? – подаёт голос Хината. – Или он тоже попал под влияние книги. – хмурится Кита. – В таком случае к архиву должна была стечься уже вся нежить Токио. Особенно когда Тендо приехал. – Но датчики молчат. – обрывает эту версию Ячи. – А чего обычно хочет аманодзяку? – Акааши смотрит на карту так же напряжённо, но ему не хватает информации, а Бокуто не охота опять пускаться в объяснения. Конохи очень не хватает в такие моменты. – Аманодзяку – злобный дух, порождение бога Сусаноо, брата богини Аматерасу. Если в двух словах, – Ячи отходит от стола налить воды в стакан. – то правящая династия является потомками богини Аматерасу, хранят её божественные реликвии, а Сусаноо смертельно обижен на Аматерасу и всячески пытается ей отомстить. В том числе регулярно пытается выкрасть клинок кусанаги. Поэтому аманодзяку так зациклен на клинке. Это буквально цель его жизни. – Именно в декабре? – Месяц перед зимним солнцестоянием, Тодзи. – Ячи взглядом возвращается к карте. – Месяц, когда богиня Солнца наиболее слаба и не может отогнать созданий Сусаноо одним своим присутствием. – Может статься, что из-за энергетики книги он сбился со следа и пришёл к дворцу, а не к архиву. – Кита скорее размышляет вслух, чем выдвигает серьёзную версию, но тем не менее все замолкают и прислушиваются. – В любом случае он сейчас там. – Бокуто честно плевать на причины, ему надо разгрести последствия. – Провести изгнание посреди толпы я не могу. – Тогда надо выманить его. – Кита поднимает на Бокуто взгляд. Бокуто показывает ему клинок в своей руке, пока Лев куда-то отлучился. – Поиграем в догонялки? – усмехается Бокуто. И слышит выстрел. Звуки сходят на нет. Бокуто суёт клинок Хинате и бегом бросается с кухни. Разрезает собой встречную волну стажёров и офисных служащих, выхватывает одного – паренёк выдаёт “кабинет Яку” и выкручивается из рук. К моменту, когда Бокуто подходит к двери кабинета, в прилегающем опенспейсе уже ни души, за Бокуто никто не побежал, слава богу. Бокуто делает глубокий вдох и толкает дверь кабинета. Прямо посреди кабинета, завалившись ногами за стол, лежит тело в луже крови, Лев с пистолетом навытяжку телом закрывает обзор на Яку. Лев, судя по невменяемому взгляду, сейчас не отличит врага от друга, поэтому Бокуто спешно прыгает обратно за порог. Следующий выстрел в щепу разбивает дверной косяк, где секунду назад была его голова. – Лев-кун! – кричит Бокуто и на всякий случай заходит за стену лицом к дверному проёму. – Хайба, это я, Бокуто! Друг! Тишина. Бокуто вытаскивает из заднего кармана складной нож и выщёлкивает лезвие наружу. До этого вряд ли дойдёт, конечно, но и самоубийцей Бокуто себя не считает. А так сможет выиграть несколько секунд, если метнёт нож в пистолет. Не во Льва же. – Лев! – он рявкает снова. В кабинете скрипят половицы. – Яку, ты-то хоть жив? – Лев. – голос у Яку севший и непривычно тихий. – Лев, опусти пистолет. Его тембр выписывает такие кульбиты, какие получаются только у людей с продавленной трахеей. Бокуто, пусть и самую малость, становится не по себе. Что тут вообще произошло? Из коридора показывается пистолет. За ним – Ячи. За Ячи – стажёры. Все, как один, смотрят на Бокуто. – Ячи-кун, где ты это взяла? – ну не будет же Бокуто извещать Льва о том, что у них тут ещё один огнестрел. – Ойкава-сан. У него в столе. – Ячи целится в дверной проём с усердием новичка, который хочет показаться мастером. Дрожащими руками. А у Бокуто нет никакого желания прыгать в зону поражения двух пистолетов. – Кто стрелял? – Давайте-ка мы все тут успокоимся. Лев? – Бокуто... сан? Супер! – Яку, он опустил пистолет? – Бокуто встречается взглядом с Ячи, толпа стажёров жмётся к ней сильнее. Ячи делает к нему несколько шагов, и Бокуто протягивает ладонь. – Яку? – Пистолет у меня. – с трудом хрипит Яку, и Ячи кладёт пистолет Бокуто в руку. Как по маслу. – А у тебя что? – Всё пучком! – Бокуто щёлкает предохранитель на место и засовывает пистолет за пояс. Стажёры тянут любопытные носы в сторону кабинета. – Если не считать собравшейся толпы. Им всем очень, очень повезло, что коридор выходит к двери кабинета под углом, и эти любопытные носы не видят того, что творится внутри. – Яку, я вхожу. Бокуто предусмотрительно заглядывает в кабинет краем глаза – Лев сидит в начальском кресле с отсутствующим видом, Тендо, а судя по ботинкам, это именно он, лежит всё там же. Яку стоит спиной и медленно, как в страшилках поворачивается. Белые глаза горят на залитом кровавой кашей лице. Хрипит: – Дверь закрой. – Сотрудники, расходимся по местам! – беспечным тоном говорит Бокуто обратно в коридор. – Всё хорошо, все живы. Яку-сан просто излишне вспылил. – он встречается взглядом с Ячи и весело подмигивает ей. Ячи только сильнее пугается и обхватывает себя за локти. – Не боись, Ячи-кун. Бокуто заходит в кабинет спиной и закрывает дверь перед носом, обрывая зрительный контакт. Замирает, прислушиваясь к удаляющейся россыпи шагов. И собирается с духом. – Так. – когда он поворачивается к мизансцене, Яку вытирает лицо снятой белой рубашкой. Медленно находит на ней оставшиеся белыми участки и измазывает в крови. – Полотенец нет? Яку мотает головой вместо ответа, даже забыв позлиться на очевидно нелепый вопрос, и Бокуто скидывает свитер, снимает футболку и смачивает её водой из кулера. Передаёт Яку. – Бокуто-сан. – голос Льва дрожит, руки, на которые он смотрит, дрожат, нижняя губа дрожит. – Я ведь... Яку отбрасывает пропитанную кровью рубашку и вытирает влажной футболкой шею. На шее светятся две фиолетовые ладони – большие пальцы сошлись на кадыке. Бокуто раздувает ноздри. Чудо, что Тендо не удавил его насмерть за то время, которым располагал. – Я убил его. – Ты спас Яку жизнь, держись за эту мысль. – Бокуто опирается бёдрами на край стола напротив Льва. – Расскажешь, что случилось? Конечно, он подозревал, что Тендо поехал. Тронулся умом больше обычного, ушёл за ту грань, откуда не возвращаются. Они все это подозревали. Лев бросает взгляд на Яку – тот повернулся к ним своей хилой мальчишеской спиной – и залипает. Яку вычищает кровь из-за ушей. – Яку-сан, я убил его. Понятно, шок. Бокуто бросает взгляд на часы и прикидывает минут пятнадцать на то, чтобы привести командира их нехитрой охоты в чувство. Яку переступает через труп. Судя по тому, что от головы Тендо осталось немного, а что осталось – размазалось по Яку тонким слоем, стрелял Лев прямо в момент удушения. Успел, то есть. – Яку-сан. – Лев поднимает взгляд на подошедшего вплотную Яку. Яку без особого пиетета треплет его по макушке. – Бокуто-сан. Ещё немного в этой обстановке – и Бокуто деградирует до состояния всех присутствующих живых. "Да ты совсем сбрендил, Бокуто. Эта вампирская мразь!" – эхом звучит у него в ушах крик Тендо. – Это Джим Джонс. – Бокуто скрещивает руки и перебирает пальцами по бицепсам. – Или книга. Или всё сразу. Не расскажешь, после чего он на тебя бросился? Яку показывает на синяки на шее и смотрит на Бокуто тяжёлым уставшим взглядом. Нет, мол, друг, сейчас я тебе точно ничего не расскажу. Ладно. – Он держал Яку-сана над головой. За шею. – отвечает Лев и смотрит на Бокуто кристально чистым взглядом. – И душил. Бокуто опускает взгляд на ноги Тендо. Если ты предаёшь бюро, если ты идёшь против своих, если попадаешь под влияние нечисти – конец всегда один. Бокуто думает о том, какая тонкая прослойка из обещаний ирландского бюро, их с Акааши неагрессивности и доверия Яку удержала его самого от такой же участи. Хотя Бокуто первым выстрелил бы себе в голову, если бы понял, что его подмывает навредить хоть кому-то из офиса, неважно, работнику бюро или офисному стажёру. Сукин сын Тендо. Яку умывается из кулера и отирается нижней майкой. Щедро вымазанные в крови и мозгах рубашка с футболкой летят в мусорку. Бокуто задним умом чует, в каком густом запахе мяса они сидят, и силой воли удерживает желудок на месте. Чёрт, у них сейчас вообще другие дела на носу. – Лев, мальчишка аманодзяку умчался к императорскому дворцу. Ты сейчас в состоянии поработать? Лев буравит своим взглядом просветлённого затылок Яку, и Яку чувствует, оборачивается. С мужеством встречает его взгляд. Открывает рот и надорванно сипит. – Иди. Остальное позже. Лев поднимается с места, и Бокуто натягивает свитер на голое тело. Звонит телефон Яку, и тот передаёт трубку Бокуто. Шимизу Киёко. – Бокуто Котаро, первый заместитель Яку-семпая по чрезвычайным ситуациям. – Бокуто шутит скорее рефлекторно, чтобы Шимизу не бросила трубку сразу же, не узнав Яку. – Он отошёл в туалет, что мне ему передать? – Коноха очнулся. – голос у Шимизу собранный. – Требует срочно пустить его обратно в офис. Вы уничтожили книгу? – О, нет. – Бокуто красноречиво опускает взгляд на труп, но решает ничего не говорить. Сначала надо от тела избавиться, а потом улики полиции на раскрытой ладони приносить. – Рад, что ему стало лучше. Думаю, можешь его отпустить. Сейчас я заеду и заберу его, тут 10 минут на машине. – Он просит взять его ноутбук. – А двойной чизбургер с картошкой не просит? – хохочет Бокуто. Коноха на заднем плане голосит “Было бы неплохо!” – Передай ему, что обойдётся. Ноутбук возьму. Всё, конец связи. Вот и всё, Тендо Сатори. Не видать тебе Конохи, как своих чёртовых ушей, которые тебе снесло вместе с половиной башки. Чтоб тебя в аду черти разорвали.

Пристав: Милостивые государи и милостивые государыни, мое почтение! Мне уже обо всем рассказали. (Взглянув на св. Антония.) Да, я так и думал. Святой Антоний собственной персоной, преподобный Антоний Падуанский. Густав: Разве вы его знаете? Пристав: Как же мне его не знать? Он уже третий раз бежит из больницы.

– Как же я рад вас видеть, ребята! – Коноха, весь какой-то желтушный, весь в пластыре и бинтах, влезает на заднее сиденье, оттесняя Акааши от окна. Вслед за ним лезет хмурый Яхаба, которого практически впустую выдернули с работы, и вместе эти двое почти выдавливают Акааши на колени ко Льву. – Мне нужно обратно на работу. – хмурится Яхаба. – Без проблем, мы как раз в ту сторону. – просить всю эту ораву пристегнуться уже бесполезно, так что Бокуто просто старается ехать помедленнее, чтобы не привлекать внимания полиции. Хината вытаскивает из рюкзака конохин ноутбук и передаёт на заднее сидение, Лев передаёт вперёд кусанаги, чтобы Акааши случайно его не коснулся. То, что кусанаги с одного касания изгоняет аманодзяку, им уже известно, проверять это на Акааши им не хочется. – Сейчас сдохну с голода. – недовольно бурчит Коноха и залезает в ноутбук. – Перед тем, как всё померкло и заполнилось призывами немедленно грохнуть себя, я успел найти кое-что на того парнишку, аманодзяку. – Ммм? – тянет Бокуто. – Плата за информацию – двойной чизбургер с картошкой. И латте. – Коноха усердно постукивает пальцем по тачпаду своего макбука. – Слышал бы тебя Ушиджима, вымогатель. – смеётся Бокуто, и Коноха заливисто смеётся следом. Смеётся и смеётся, прикрывает глаза ладонью, изнемогая от смеха приваливается к плечу Акааши. Коротко всхлипывает ему в плечо, высмеивая клокочущие остатки, и Акааши неожиданно протягивает руку и приобнимает его за плечо. – Всё хорошо, Коноха. Всё обошлось. Коноха мычит и утвердительно мотает головой, но всё равно отлипает от Акааши только когда получает шуршащий пакет с едой. – Ты был там. Я слышал тебя. – он откусывает от чизбургера. Все в салоне откусывают от чизбургеров – Бокуто считает, что им нужно отпраздновать возвращение Конохи. Да и обед уже подбирается, как ни крути. – Интересно, как так вышло. – Он положил на тебя руку, когда ты метался в бреду. – Бокуто смотрит на Коноху в зеркало заднего вида, и Коноха попёрхивается. – Да ты с ума сошёл! – он пялится на Акааши, и Акааши не отводит взгляда. – Никогда так не делай больше, хорошо? Акааши кивает, но похоже, совсем не раскаивается и не сожалеет. Они ведь и правда сдружились. Среди настороженных фигур тёплый постоянно готовый объяснить и поддержать Коноха действительно стал важен для Акааши. Эмоционально более близкий, чем Бокуто. Его первый друг среди всех знакомых для Бокуто, но совершенно чужих Акааши людей. В принципе, Бокуто может понять, почему он попытался его спасти, даже если это было наивно и излишне опрометчиво. Он понимает, что Акааши так же бросится спасать и самого Бокуто. Только дай повод. Может, он и от Сузумеды пытается его спасти. Криво, как умеет, но старается. Что-то внутри Бокуто смягчается. – Я на работу уже четыре часа как опоздал. – мрачно жуёт Яхаба, так что Бокуто наскоро дожёвывает, метким броском в открытое окно отправляет бумажку в мусорку и катит их к архиву, оно же к императорскому дворцу, оно же к аманодзяку. В Тиёда. – Кстати, а почему оно от меня отцепилось? – Коноха, кажется, конфисковал у Льва его чизбургер, потому что жуёт он уже неприлично долго, а Лев не ел вовсе. И Лев отвечает. – Я убил Тендо-сана. На этот раз Коноха не давится и не вскрикивает, только молча кивает самому себе и пытается найти взгляд Льва. Лев смотрит на свои колени. До самого архива они молчат. Бокуто, если честно, даже не до конца понимает, почему ему самому так пусто от этого. Тендо был его наставником. когда он только пришёл в бюро, но тёплых воспоминаний от того времени у него практически не осталось. Тендо был сторонником метода “брось в воду, а плавать научится сам”, так что особенности ловли нежити в городских условиях Бокуто пришлось постигать практически в одиночку. И спустя десяток шрамов и несколько потерянных товарищей он, конечно, их постиг. В бюро не выживает тот, кто не способен до последнего драться за свою жизнь. Да даже тот, кто способен, не застрахован от провала – Нишиноя ходячее тому подтверждение. Но они люди, в том числе такие, которые однажды могут решить, что с них достаточно. И у таких людей должна оставаться возможность быть спасёнными. Тендо так не считал. – Удачи вам с аманодзяку. – бросает Яхаба, когда выбирается из машины, и Бокуто кивает ему. Ждёт, пока Яхаба отойдёт, и глушит мотор. – Коноха, ты сказал, что нашёл что-то на того парнишку. – А, да. – Коноха сбрасывает оцепенение и передаёт Бокуто ноутбук. На экране – фотография анфас непримечательного подростка. – Сайто Акайо, 15 лет. Подрабатывает на почтовом распределительном складе. Погоди, а почему мы стоим здесь? – Потому что Сайто Акайо, вместо того, чтобы, как приличный аманодзяку, бежать к кусанаги, прибежал прямо к стенам императорского дворца. – Он прибежал не ко дворцу. – охает Коноха. – он прибежал к книге. – Почему вы так решили? – оглядывается на него Хината. – Я подозреваю, что он касался книги, когда сортировал её на доставку в офис. – Коноха хмурит лоб. – Не припомню точно, кажется, на коробке был заклеенный скотчем разрыв. – И при этом он не совершил самоубийство? – Акааши выглядит сбитым с толку. Бокуто не хочет думать, сколько людей по неосторожности могло прикоснуться к книге, доставляя её из Гайаны в офис. – Наверное, к тому времени аманодзяку уже вселился в него. – подаёт голос Лев. – И одержимость перешла на демона? – Скорее явилась приятным довеском. – Коноха задумчиво кусает большой палец. – Они одного поля ягоды – демоны, проклятия, одержимости, вселенцы. Они заряжают друг друга, делают сильнее. Прямо как сегодня утром в туалете больницы, да, Акааши? – Поэтому, Акааши-кун, тебе всё же нежелательно иметь с ними дело. – наставительно припечатывает Коноха. Акааши поднимает взгляд на Бокуто, и Бокуто едва-едва мотает головой из стороны в сторону. Молчи. Пиликает телефон. – Яхаба, только пять минут не виделись, а ты уже соскучился? – Бокуто смотрит в ноутбук, фотография Сайто Акайо смотрит на него в ответ. – Книга рассыпалась в пыль. – ровным тоном рапортует Яхаба. Сидящий рядом Хината перехватывает кусанаги поудобней. – Понял. – Бокуто вешает трубку и повторяет реплику всему салону. Коноха весь подбирается. – Если книги больше нет, то одержимый аманодзяку Сайто переключится на нас. На кусанаги. – Погодите-ка. – Хината чуть прищуривается и переводит взгляд с экрана на лобовое стекло и обратно. – А вон там это не он к нам бежит? Вся команда превращается в один взгляд, и этот взгляд пяти человек, устремлённый к бегущему прямо на них подростку, безошибочно сопоставляет его с фотографией на стоящем на торпеде ноутбуке. Бокуто заводит машину и с рывка даёт задний ход. – Бокуто-сан. – лезет под руку Хината, когда Бокуто дёргает ручку передач, дрифтом описывает полукруг по пустующей парковке и даёт по газам. – Может, мы здесь с ним разберёмся? – Нельзя. – отрезает Бокуто и смотрит в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что подросток продолжает за ними бежать. – Если проклятие изменило его, возможно, аманодзяку уже нельзя изгнать и придётся стрелять на поражение. Ты же не хочешь сесть в тюрьму за убийство подростка в центре Токио? – Погоди, мы так и будем в догонялки с ним играть? – Коноха поворачивается в багажник, когда Бокуто выруливает на проспект. – Он же так и бежит. – Не, у квартиры оторвёмся, чтобы успеть сесть в засаду. – бросает Бокуто. – Главное, чтобы он по пути нас не догнал на каком-нибудь… – он давит на газ, и они успевают проскочить под жёлтый. – Светофоре. – Бросающийся на джип подросток будет выглядеть подозрительно. – подаёт голос Лев. – Ты уже очнулся? – дёргает бровью Бокуто. – Готов работать? Капитану не пристало сопли на кулак наматывать, знаешь ли. – Тендо ведь был вашим наставником. – Лев то ли упрекает его, то ли раскаивается, и принимается жевать губы, будто сморозил лишнего. – А Аоне не был твоим товарищем? Или Коноха? – у Бокуто тоже есть парочка аргументов на этот счёт. – Или Яку перестал быть твоим драгоценным семпаем? – Не перестал. – хмурится Лев, когда они встают под красный. Бокуто надеется, что рывок на прошлом перекрёстке дал ему квартал расстояния в запасе, но не уверен, что аманодзяку не рванул следом, наплевав на красный для пешеходов. Он напряжённо всматривается в боковое зеркало. – Тогда, коль у нас впереди несколько часов увлекательной автомобильной экскурсии по токийским достопримечательностям, не поделишься, что тебя тут так смущает? Лев ещё пару кварталов собирается с мыслями. – Вы не будете меня ненавидеть? Серьёзно, Бокуто не хватает Иваизуми с его талантами воспитателя детсадовской группы. С Акааши он ещё может сам разобраться, как показало утро, но вот с этим. – Нет. – Бокуто, наверное, должен толкнуть вдохновляющую наставническую речь, но он лавирует между автомобилями и пытается краем глаза уловить, не появился ли в поле зрения одержимый подросток. – Тендо умер в момент, когда им завладело проклятье. А ты спасал Яку. И заодно спас Коноху. И значительно облегчил охоту, но это Бокуто малодушно смалчивает. – Не думал, что буду убивать своих на этой работе. – хмурится Лев. Сайто Акайо подбегает к ним в аккурат зелёному свету светофора, так что Бокуто успевает оторваться прежде, чем он начнёт ломиться в салон. – Кажется, он запыхался. – подмечает Коноха. – Да ладно, всего пять кварталов бегом. – усмехается Бокуто. – Ещё квартала три точно будем удирать. А там уже и помедленнее придётся. – Убивать нежить проще, да? – негромко обращается ко Льву Акааши. – Конечно проще! – взвивается Лев, но встречаясь с участливым взглядом Акааши тушуется. – То есть… Ты же их не знаешь. И они опасны. Убивают беззащитных людей. – с каждой фразой он звучит всё менее убеждённо. – Ты ведь не просто так пошёл в охотники, верно? – мягко спрашивает Акааши, улавливая его неловкость. Бокуто пробирает искромётное злорадство – если Лев думает, что говорить нежити в лицо о том, как классно убивать нежить, остановит эту самую нежить от расспросов, то он ой как ошибается. С другой стороны, Акааши, кажется, и правда готов его слушать. – Моих родителей сожрал нупурикесунгуру. – и Лев, конечно, без проблем выговаривает его название с первого раза. – Злобное божество айнов, медведь-людоед. Обычно он защищает нас, если призвать его на подмогу, но в тот раз… – он тяжело вздыхает и крутит тонкое золотое кольцо на указательном пальце. – Не помню, как мы с Алисой ноги унесли. Наверное, он сам позволил нам уйти. – Лев зло усмехается. – Зря. – Вы убили его? – робко уточняет Коноха. – Божество нельзя убить, только временно изгнать. Но тогда мне казалось, что и правда убили. – Лев мотает головой и тоже пытается высмотреть аманодзяку. – Остров маленький, вести быстро разносятся, так что сахалинские искатели в считанные дни прознали про медведя-людоеда и прислали охотников. А нас соцслужба отправила к бабушке в Японию, чтобы нупурикесунгуру не вернулся заплатить должок. – Так ты, получается, из России? – любопытствует Акааши. – А так не заметно? – усмехается Лев и проводит рукой по волосам. Скажи кому, что пять минут назад этот парень убивался по Тендо – не поверят. Переключаемость как у пятилетки. Может, это и к лучшему. – Даже не верится, что мы так и будем колесить до самой квартиры. – потягивается на пассажирском Хината. – Ушиджима-сан со своим протоколом уже все волосы бы оборвал. – Нет, я думаю, он бы просто сидел с вот таким угрюмым лицом и недовольно пыхтел. – Бокуто показушно напускает на себя хмурый вид, и Хината прыскает. Через три квартала Сайто Акайо действительно выдыхается и переходит на быстрый шаг – как бы аманодзяку не гнал его вперёд, тело подростка не выдерживает нагрузок. Так что Бокуто снижает скорость и тащится на десяти километрах в час вдоль обочины следующий час, пока солнце не начинает клониться к закату. Они покрывают добрых две трети маршрута, за которые успевают вдоволь наболтаться, от души помолчать, Коноха с задним рядом пересматривает пару первых серий игры престолов, так что ещё один час вся машина дружно ненавидит Ланнистеров и боготворит Старков. Но, как и всякое творение ночи, с закатом солнца аманодзяку набирается сил и припускает быстрее, так что Бокуто приходится вдавить газ в пол. Они отрываются кварталов на десять, чтобы успеть сесть в засаду – Бокуто уверен, что уж теперь аманодзяку так просто их не упустит – и спешно рассредотачиваются по квартире. Акааши оставляют снаружи, на площадке на этаж выше. Аманодзяку он не интересен, а вот отследить его и кинуть предупреждающую смску он сможет. Дверь оставляют настежь распахнутой, как ловушку. Лев с пистолетом и Конохой затаивается у входа в комнату, Бокуто с кусанаги и Хинатой садится в кухне. Б.К.: “Когда он зайдёт в квартиру, захлопни дверь” А.К.: “Понял” – Почему я опять оказался с тобой в самом эпицентре заварухи. – недовольно шепчет Коноха из-за спины Льва, но телефон вибрирует снова, и все подбираются. А.К.: “Идёт” Еле слышно скрипят половицы у самого входа. Семенят прямо по коридору. С тихим щелчком захлопывается входная дверь. Бей по голой коже, бей по голой коже, бей по голой коже. Бокуто перехватывает кусанаги за лезвие, чтобы размах вписался в полтора квадратных метра поворота на кухню, и плашмя бьёт подбежавшего аманодзяку клинком по лицу. Демон ревёт и, обнажив зубы, бросается на Бокуто, за что получает увесистый пинок в живот и отлетает прямо на Льва. – Блять! – чертыхается Лев и отбивается свободной рукой, но аманодзяку в два счёта выворачивает у него из руки пистолет и стреляет практически в упор. Льва спасает только интуитивная ловкость, с которой он успевает завалиться назад на Коноху, чтобы убрать их обоих из зоны поражения. Бокуто выскакивает в коридор и дёргает на подростке футболку, прижигает спину клинком, но и этого не хватает до конца. Мальчишка верещит уже почти человеческим голосом, и Бокуто видит, что чернота с его лица сползла уже больше чем наполовину. Правда, ему всё равно приходится увернуться от ещё одного выстрела, прежде чем он перехватывает подростка за вытянутую руку и до боли сдавливает запястье, вынуждая бросить оружие. Аманодзяку бесится, оскаливается, норовя вцепиться и разорвать Бокуто шею, но подскочивший сзади Хината быстро берёт его в удушающий захват и тянет на себя. Лев изворачивается в тесном коридоре и подрубает аманодзяку под ноги, так что он на одной только шее повисает на руках Хинаты. – Не удави его. – Бокуто клинком отодвигает рукав на зафиксированной руке, взглядом следит, как Лев заламывает подростку вторую руку. – Ещё пять минут. За входной дверью что-то падает, и у Бокуто неприятно холодеет в животе. Акааши? Аманодзяку рычит и дёргается, так что Бокуто без особых рассусоливаний прижигает ему руку клинком. Подбежавший Коноха очень кстати зажимает протяжный вопль диванной подушкой. – Придётся с соседями объясняться. – кряхтит Бокуто, прижимая плоско лежащее лезвие плотнее к коже. – Давай уже, Сайто Акайо, выталкивай эту срань быстрее. Бокуто любит зимнюю охоту. Она простая, прибыльная, позволяет гулять по Токио и изгонять сущностей, практически не опасных для человека, особенно если изгонять их вовремя. Когда подросток теряет последний голос и бессознательной кучей оседает на руки троих охотников, Бокуто остаётся только удовлетворённо кивнуть самому себе и товарищам. В этом году получилось, в этому году они всё сделали правильно. В этом году один подросток не умрёт. – Бокуто? – перешагивает порог квартиры Ушиджима. – Мы изгнали аманодзяку! – отирает пот со лба Лев. – Осталось только в ванне с юдзу вымочить, чтобы в себя пришёл! – светится Хината. – Здесь Акааши Кейджи лежит. – Ушиджима оборачивается за порог. – Так и должно быть? Облегчение сползает с Бокуто с каждым спешным шагом к выходу. Отверстие от пули, светящееся во входной двери, сдирает облегчение, словно кожу. У Бокуто горят плечи. – Акааши? Акааши клубком лежит возле ограждения, покатой спиной кверху, и надсадно дышит. – Акааши. – Бокуто заводит под него руки и вляпывается во влажную ткань на груди. Акааши скулит. Бокуто вытаскивает руки, секунду пялится на две красные от крови ладони и подбирает Акааши под живот, чтобы всё таки перевернуть его. Чёрт тебя побери. Акааши дышит через раз, с усилием втягивает воздух в разорванную грудь и с влажными выхрипами выталкивает его обратно. – Вы изгнали его? – он не держится сам и приваливается к Бокуто, так что Бокуто опускается на колени, чтобы перехватить его поудобнее. – Бокуто. Кажется, это конец. – Размечтался. – отрезает Бокуто и вытирает руки об и так безнадёжно окровавленную розовую толстовку. Он оборачивается к квартире – Ушиджима, Лев, Коноха и Хината смотрят на него во все глаза. – Ребят, всё остальное на вас. – Я с тобой. – выбирается на перёд Коноха, запинается о свою ногу и чуть не падает, благо его удерживает Ушиджима. – Ты сам на ногах уже не держишься. Езжай домой. – Да какое тут домой! – взвивается Коноха и растирает синяки под глазами, но Бокуто поднимает Акааши на руки и совершенно не настроен тратить время на препирательства. – Подробности письмом. – Бокуто кивает Ушиджиме и быстрым шагом спускается к машине, надеясь не навернуться на заметённых снегом ступенях. Акааши хватает сил, чтобы самому открыть пассажирскую дверь, так что Бокуто быстро суёт его в машину, захлопывает дверь и прыгает за руль. Сердце колотится, руки не дрожат. Отлично. Он берёт мобильник и набирает номер, оставляя липкие отпечатки на экране. – Шимизу. – Бокуто рывком вытаскивает наушники из кармана, путается в них, зажимает телефон плечом, чертыхается, плюёт и подключает весь клубок, вытянув из него один наушник с микрофоном, бросает телефон на колени. – Шимизу, алло? – Да, слушаю. – спокойный голос Киёко обдаёт Бокуто освежающим спокойствием, пусть и на секунду. – Что случилось? Бокуто заводит машину и резко трогает с места. – Акааши. Ему в грудь. – сейчас Бокуто растянет своё внимание и на дорогу, и на Акааши, и на Киёко. Ему не сложно. – Серебряная пуля. – реплики перемежаются паузами, потому что нужно вырулить на дорогу, на проспект, на окружную, поддать газу, чтобы не стоять на красном, и ни в кого при этом не врезаться. Не то чтобы это его остановит, мелькает отстранённая мысль, но платить отдельный штраф за побег с места дтп не хочется. – Совсем рядом с сердцем. – он вспоминает сгорбленную спину, гладкую и чистую. – Пуля осталась внутри. – Ты уже едешь? – Шимизу напрягается, сосредотачивается. Бокуто угукает вместо ответа, потому что на окружной его подрезает какой-то сраный опель. – Положи его. Нет. Погоди. Огни трассы, габаритные огни, фары встречных машин – всё это мелькание нервирует Бокуто, не даёт выкристаллизировать мысль. Чем он вообще сейчас занимается? Акааши скулит на пассажирском кресле. – Положи его на тот бок, в сторону которого пуля не будет смещаться к сердцу. – ... Чего? Киёко повторяет ещё раз. И ещё, пока до Бокуто точно не дойдёт смысл сказанного. – Всё, я готовлю операционную. Жду вас. – Нет, погоди. – начинает Бокуто, но тут же осекается. Что, не хочешь один оставаться? Он прикусывает щёку. – Хорошо. Еду. Связь обрывается. Он остаётся наедине с гулом колёс и вознёй Акааши. – Акааши, справа рычаг, откинь спинку кресла. Сейчас. Акааши хрипит, медленно шарит рукой. Спинка глубоко откидывается назад. Умница, мальчик. – Супер! Ложись. – Бокуто пытается вспомнить, где конкретно расплылось кровавое пятно, но оно такое большое, а сердце всего-то с кулак размером. – Где вошла пуля? С какой стороны от сердца? Бокуто может себе прикинуть, насколько должен варить котелок у человека, монстра, плевать, с простреленной грудью, поэтому понимает, когда Акааши отвечает ему надсадными сипами. Понимает, но оставлять всё как есть не собирается, поэтому резко гаркает: – Говори, если жить хочешь! Или всерьёз подыхать собрался? Он с силой сгребает руль ладонями. Чёрт тебя дери, Акааши Кейджи, он и так мчит под сто пятьдесят, помоги себе сам. – Слева. – хрипит наконец Акааши. Мелькает указатель. До нужного им съезда ещё пять километров. Бокуто со скрипом шевелит пристывшими к глазам мозгами. – Ложись на левый бок. Акааши с трудом перекладывается, скрипит зубами. Пыхтит, пытаясь отдышаться, хотя бы дыханием сбросить накрывшую боль. Связь горит, скручивает грудь холодом. Бокуто пялится в дорогу и недюжинным усилием отодвигает ощущение нереальности происходящего. – Говори. – Бокуто придавливает тормоз, сворачивает с окружной. Если говорить, реальность не оторвётся от подрамника. Если говорить, можно делать вид, что всё идёт по плану. Если знать, что скажешь дальше, то ты немножко прорицатель. Видишь будущее. Управляешь им. Он не хочет терять мальчишку, даже если это развяжет все проблемы. Он не хочет терять. Снова. – Давай, можешь даже матом. Пока Коноха не видит. – Зачем я вам? Только этого не хватало. Упрямо отслаивающаяся реальность превращается в сопливую мелодраму. – Тебе это нужно для подпитки? – Нет. Я просто хочу знать. Знать он хочет. Когда они наконец встают под красный и Бокуто поворачивается к нему, Акааши уже закрыл глаза и весь превратился в старательное булькающее дыхание. Хочет жить, значит. Бокуто не может ответить – слова вертятся, слипаются в неразличимый ком, не идут наружу. Но он чувствует, и пусть эта мелкая нежить сама разбирает всю эмоциональную бурду, которая, Бокуто ставит зуб, просачивается через их кретинскую связь. – Выживи, тогда расскажу. Акааши вместо ответа закашливается, морщится, подбирает ноги к груди – Бокуто бьёт по ушам гудок следующей машины. Зелёный. Он нервно даёт по газам. Бокуто не собирается его хоронить, ни сейчас, ни потом. Он не для того столько денег и нервов вбухал в это предприятие, не для того привык засыпать рядом, не для того из кожи вон лез, чтобы найти себе и ему место в собственной поменявшейся жизни. Бокуто – человек однозначных решений. И если единожды он решил, что Акааши будет жить, то никакой сраной серебряной пуле в грудь этого решения не поменять. Когда он заглушает машину на парковке у чёрного хода и достаёт Акааши из машины, тот уже не отвечает и не скулит. Потёки крови на губах и щеке ярко подсвечивают его белое как полотно лицо. – Сейчас-сейчас. – Бокуто изворачивается и захлопывает дверь ногой. – Акааши, сейчас. Акааши в ответ только дёргает веками, силясь открыть глаза, и притирает тяжёлую голову Бокуто в плечо. Странно, думает Бокуто, встречаясь взглядом с Танакой у чёрного вдоха. – Йоу. – Бокуто вздёргивает головой в приветственном жесте. – Извини, руку пожать не удастся. – Давай уже быстрее. – хмурится подпирающий дверь Танака, и мотает головой вглубь, к лестнице. Странно, думает Бокуто и с силой отталкивается от ступеней, вверх, вверх, вверх. Ему не становится хуже. Акааши при смерти, но Бокуто не слабеет. Связь вопит у него в груди, тянет силы, но не подкашивает ноги и не отбирает сознание. Ничто не приближает его собственную кончину. "Не опасен. Этого просто нет в природе ланнан-ши". Так, потом, всё потом. Ноги Акааши цепляются за дверной косяк, когда Бокуто наконец входит на нужный этаж, и падают коленями набок, когда он опускает его на удобно подставленную каталку. – Я спереди, ты сзади. – командует Шимизу и без команды тянет каталку так, что Бокуто едва успевает схватиться за ручки и помочь ей. Несколько секунд по пустынному коридору операционного крыла, и они вкатывают Акааши в операционную. Сакуса немедленно придвигает лампу и включает её. – Разверни его. – командует Сакуса. В свете операционной лампы Акааши белее мела, рот в крови, толстовка в крови, лоб блестит от подсыхающей испарины. Он уже не реагирует на происходящее вокруг. Бокуто берёт его за узкие щиколотки и тянет на себя, распрямляя худые ноги на кушетке. Шимизу ныряет рукой Акааши под толстовку и ощупывает грудь с ослепшим взглядом, вся сконцентрированная на ощущениях от кончиков пальцев. – Так и знала. Сакуса, фломастер. – Что там? – Бокуто некуда больше деть себя, кроме как задать вопрос. – Ты ещё здесь?! – Шимизу стреляет в него раздражённым взглядом, но вот фломастер уже в её руке, и она вставляет его в дырку от пули на толстовке и очерчивает под ней круг настолько, насколько позволяет растяжение ткани. – Ножницы. Рентген. Сакуса подаёт ей ножницы и отходит в инструментальную, а Шимизу принимается расстригать толстовку от нижней резинки к горловине. И, когда она перерезает последний лоскут и раздвигает ткань, Бокуто видит ответ на свой вопрос. – Снимите рукава, вы оба. – Шимизу отходит к шкафчику. Акааши, потревоженный холодом ножниц по телу, слабо ворочается и приоткрывает глаза, когда Бокуто, не церемонясь, рвёт плотную ткань и выпутывает его руку из розового рукава. Сакуса на той стороне помогает себе ножницами. На груди Акааши, помимо запёкшейся крови – ничего. Внутри чёрного круга от фломастера уже нет входного отверстия пули. Заросло, пока они ехали. – Катетер. – говорит Шимизу, и Сакуса протирает сгиб локтя Акааши спиртом, примеряется и вводит катетер в толстую вену. – Анестезия. – Бокуто-сан. – у Акааши замутившиеся от боли глаза, из приоткрытого рта влажный хрип. – Бокуто. – Я буду здесь, когда ты проснёшься. – Бокуто не отводит от него взгляда и отгораживает Сакусу, вводящего анестезию. – Ты не умрёшь. Акааши слабо кивает ему, и его глаза начинают прыгающе закатываться. – Это наркоз? – Закрывай глаза. – Бокуто не отводит взгляда до тех пор, пока глаза Акааши не прекращают свой дёрганый бег и не замирают, вперившись в него пустым взглядом. Узкая ладонь Шимизу закрывает ему веки. – Подожди в коридоре, будь добр. Операция продлится часа полтора. Может два. Бокуто закрывает за собой дверь операционной и стоит так ещё с минуту, переваривая животный страх в мальчишеских глазах за мгновения до наркоза. Мало логики, много ужаса.

Джимми: <...> В конце концов, смысл жертвы заключается в том, что жертвуешь тем, чем никогда особенно не дорожил. Понимаешь мою мысль? Люди на каждом шагу поступают таким образом. Лишаются карьеры или, скажем, убеждений, любви, а мы в простоте думаем: "Ах, они всё это принесли в жертву! Если бы я мог так же!" Но дело в том, что они просто дурачат и себя, и окружающих. Не так уж и трудно отказаться от того, чем не в силах по-настоящему дорожить. Не стоит этими людьми восхищаться.

Операция действительно занимает два часа, за которые Бокуто успевает выпить три кофе из автомата, навернуть десять кругов по больничному коридору, ответить на несколько сообщений Хинате, Льву и Куроо, а также отбить ступнёй весь дабстеп, который смог сходу припомнить. Развлечений лучше не придумаешь. Если думать разумно, то, наверное, стоило уехать на это время подальше, чтобы оттянуть регенерацию и упростить операцию. Если думать ещё разумнее, то можно догадаться, что крепко сбитая ещё в Киуфанаде связь, которая нашла его даже через полмира, теперь не отпустит только потому, что захотелось смотаться за помидорами к бабушке в пригород. Бокуто топчется у дверей операционного блока и считает шаги, чтобы хоть этим выдавить рой мыслей из головы. Шимизу и не таких возвращала с того света – и без регенерации. Акааши сегодня не умрёт, это известно наверняка. Тогда о чём же он беспокоится? Он замирает посреди коридора и задерживает глубокий вдох. Не опасен. Этого нет в природе ланнан-ши. Получается, даже в случае смерти Акааши Бокуто не умрёт? – Бокуто. – Сакуса высовывается в приоткрытую дверь операционной. – Мы закончили. – Пусть заходит. – звучит из глубины голос Шимизу, и Бокуто, следуя ему, перешагивает порог операционной. Шимизу стягивает окровавленные перчатки и бросает их в мусорку, туда же летит несколько одноразовых скальпелей и ворох бинтовых салфеток. – Как прошло? – Бокуто вглядывается в её скрытое маской лицо, и Шимизу выбрасывает маску, устало присаживается на табурет. Кивает на блюдце с пулей. – Тяжело оперировать, когда пациент то и дело норовит зарастить разрез. – она приподнимает очки и разминает затёкшую переносицу. – Всё хорошо, жить будет. Пуля, как я и предполагала, прожигала ткани и постоянно смещалась. Так что вместо левого лёгкого у него сейчас, – Шимизу оглядывается на укрытого простынёй Акааши. – одно месиво. Обычный человек бы не выжил после такого кровоизлияния, так что ему повезло, что он не человек. Бокуто делает несколько шагов к Акааши и приподнимает простыню. Два разреза, продольный и поперечный, пересекают левую сторону бледной груди. Пульсометр пиканьем отсчитывает спокойный пульс. Если бы не это пиканье, Бокуто запросто принял бы Акааши за мёртвого. Тёмно-жёлтые круги под глазами, неестественная бледность и обветвенные сухие губы вокруг трубки аппарата искусственного дыхания в совокупности придают ему совсем трупный вид. – А трубка зачем? – Чтобы рвотой не захлебнулся, когда проснётся. – отвечает подошедший Сакуса. – Да. Сейчас мы ждём, когда он проснётся, и дальше он весь твой. – подтверждает Шимизу. – С тебя четыреста тысяч йен. Бокуто смотрит на свой счёт, на котором лежит не больше не меньше пятьдесят тысяч, и раскаивающееся улыбается Шимизу. – Дай мне недельку. – И ни днём больше. – недовольно выдыхает Шимизу. – Время идёт, охотники не меняются. Акааши закашливается, хрипит от трубки, но его не рвёт. Шимизу подходит к нему и мягко оглаживает по волосам. – Я сейчас вытащу трубку, хорошо? – в ответ Акааши едва заметно кивает головой, и Шимизу одним движением вытягивает трубку из глотки, на что Акааши закашливается вновь. – Ты потерял много крови, Акааши. Мы не можем перелить тебе человеческую кровь, так что в ближайшие дни придётся туго. Будет слабость, озноб. Лучше эти дни полежать, побольше пить и принимать железо. Бокуто знает, что всё это она говорит не столько Акааши, сколько ему, и потому прислушивается. Хотя за грани стандартных рекомендаций при кровопотере слова Шимизу не выходят. – Теперь можете ехать домой. – Шимизу наскоро связывает уголки нижней и верхней простынь. – Тебе лучше во что-нибудь его укутать, Бокуто. Бокуто стягивает с пояса завязанную на рукава куртку, и вместе с Сакусой они помогают с трудом севшему на койке Акааши в неё одеться. В Акааши сознания едва ли больше, чем было, когда они только приехали сюда, так что Бокуто снова приходится взять его на руки. На этот раз тело, не подогретое адреналином, ощущает вес лучше – или это Бокуто так устал за день – но Акааши действительно тяжёлый. Пусть и худощавый, он всё же ростом практически с самого Бокуто, и Бокуто успевает пожалеть, что с возвращения в Японию ни разу не сходил в качалку. Он просит Сакусу достать из кармана куртки ключи от машины, зажимает брелок зубами и покидает операционную в так кстати открытую с той стороны дверь. Раскланивается с Танакой. – Я так понимаю, на прощание руки тоже пожать не удастся. – хмыкает Танака и пропускает Бокуто. – Я оставил чёрный ход открытым. – Ага, спасибо. – отзывается Бокуто и топает к выходу. Акааши кладёт ладонь ему на плечо и неотрывно смотрит на неё из-за ворота огромной для него жёлтой куртки. Медленно перебирает пальцами. – Я выжил. – бормочет он хрипяще. Видимо, трубка повредила голосовые связки. – Выжил. – подтверждает Бокуто кивком и плечом толкает дверь чёрного хода. За то время, что они провели в больнице, снега нападало ещё больше чем было. Он и сейчас хлопьями валится из разорванного неба, забивает воздух, скрадывает шум города, и на пустой парковке они оказываются будто в стеклянном шаре с искусственным снегом, отгороженные от остального мира. – Глянь, как юки-онна беснуется, что мы аманодзяку пришили. Из-за прикушенного ключа речь выходит невнятной, но Акааши и не это хочет услышать. Бокуто клыком прикусывает кнопку разблокировки, и джип приветственно мигает габаритами. Акааши тянет на себя ручку двери, и Бокуто не без труда погружает его на кресло, залезает в машину сам, быстрее включает печку. Температура к ночи ощутимо упала. – Вы обещали сказать, зачем я вам, если я выживу. – Акааши не утруждается пристегнуться, только поднимает спинку кресла и подносит ладони к радиатору. – Ты хочешь признание в любви или что? – Бокуто поводит плечами и медленно трогает с места. Всё равно до дома они доберутся не скоро, выжидать лишнее время на парковке бессмысленно. А ему уже хочется под одеяло и закрыть глаза – обессиленный Акааши жрёт за троих. Акааши заминается и откидывается обратно на кресло, прячет руки в рукавах куртки. – Хочешь, чтобы я сказал что-то вроде “люблю тебя без памяти, Акааши Кейджи, выходи за меня замуж, бери мою фамилию и нарожай мне детишек”? – на усталом кураже продолжает Бокуто. – Нет. – осекает его Акааши. – Вы же и спасли меня только потому, что не хотели умирать сами. – Нет. – вылетает изо рта Бокуто прежде, чем он успевает убрать это во внутренний монолог. Акааши смотрит заинтересованно. – Не поэтому. Хрупкая, исключительно телесная связь, вот-вот перерастёт во что-то новое, и Бокуто надо быть к этому готовым. Он готов. – Твоя жизнь – моя ответственность. – шины со скрипом перемешивают засыпавшую дорогу снежную массу. – Я втащил тебя в охоту, в дела бюро, так что умереть тебе из-за этого я не дам. Акааши затихает на остаток дороги. Ещё некоторое время он смотрит на Бокуто – прямо, неотрывно, изучает его лицо в красно-белых отсветах уличных и габаритных огней. Но надолго его не хватает, он приваливается виском к окну и закрывает глаза. Это наверняка не совсем тот ответ, который он хотел получить, но послеанестезийная слабость побеждает упёртость и утягивает его в дрёму. Странно, но Бокуто не чувствует, что отбрыкался от мальчишки и отогнал его прочь. Правда перестала быть неудобной и ранящей. – Ты теперь со мной, Кейджи Акааши. – досказывает Бокуто, и Акааши тихо угукает с пассажирского кресла. Вот и вся любовь. Когда Бокуто останавливается возле дома, снежная пелена из просто плотной превращается в сплошную стену – дом в пятидесяти метрах отсюда едва видно. Наверняка на ночь поддадут жару в батареи. – Идти сможешь? – Не уверен. Надо попробовать. – Акааши заметно розовеет, но с момента, как он очнулся, едва час прошёл, так что лучше перестраховаться. Бокуто открывает дверь и подаёт руку, но Акааши бессильно оседает на первом же шаге из машины. – Так, тогда держи ключ. – Бокуто вкладывает брелок Акааши в руку, примеряется и подбирает его под колени. Обнимает за спину и одним движением вытягивает из машины. Мышцы ревут. Бокуто сопит от натуги и, рискуя навернуться, захлопывает дверь ногой. – Вам тяжело. – стыдливо бубнит Акааши. – Да ты лёгкий, не болтай. – кряхтит Бокуто. – Лучше закрой машину. Акааши нажимает кнопку на брелке и тянется обнять Бокуто за шею. Опирается на плечи, рукам становится легче. Бокуто перехватывает его поудобнее. – Вы упёртый. – Поздновато ты это заметил. Холодный ветер забирается под футболку, Акааши окружает его руками в жёлтых рукавах и притирается лбом к виску. Ударяется на каждом шаге. – Давай ты дотерпишь... – Спасибо. – Акааши обнимает его плотнее и совсем топит в дутых рукавах. Остаётся только шуршание и тихое сопение Акааши. – Я всё понял. Бокуто с трудом выныривает из жёлтого кокона и быстро, чтобы не задубеть насмерть под лиричную музыку, поднимается до квартиры. От затянувшегося усилия дубеют руки. Акааши выуживает из куртки ключи от квартиры, и Бокуто приседает, чтобы ему было удобно открывать. Они заходят в квартиру, и Акааши, держась за шею Бокуто как лемур за ветку, тянется и закрывает за ними дверь. Тьма коридора обступает их со всех сторон. Шуршит куртка. Чужое дыхание греет щёку. Будто совсем не в этой квартире несколько часов назад группа взрослых мужчин дралась с подростком и изгоняла из него злобного демона. Акааши неловким движением стряхивает с волос Бокуто запутавшийся в них снег. Темнота расслабляет – безопасная густая мгла квартиры, нового дома. Акааши лёгкими, прохладными и мокрыми от снега пальцами касается лба, проводит по брови против шерсти, соскальзывает вниз по спинке носа. Стыдно признаться, но Бокуто млеет от этих невесомых касаний. Переживания последних дней стекают с лица, а впечатанный хмурый излом собственных бровей Бокуто замечает только тогда, когда Акааши проводит по залёгшей между ними складке. Расслабляется и позволяет забрать и это тоже. Когда палец касается губ, Бокуто хищничает и прикусывает его за подушечку. Акааши прерывисто вздыхает, но обратно палец не тянет. – Иди-ка сюда. – руки уже просто немеют – Бокуто, прислонившись спиной, сползает по стенке и опускает Акааши себе на ноги. Они замирают почти как три часа назад, только теперь Акааши в сознании, а Бокуто носками стягивает заснеженные ботинки. Пытаясь разглядеть свои утопленные во тьме ноги, тянется вперёд и касается носом шеи Акааши. Замирает. Тянет носом. Пахнет больницей, старым мхом и едва-едва чем-то солёным. Бокуто плевать на ботинки, плевать на пропитывающий носок талый снег. Медленно, удерживая момент, он ведёт кончиком носа по шее Акааши, и тот тяжело сглатывает. Дёргается кадык, под кожей двигаются связки и мышцы. Он пахнет океаном. А ещё туманами, сырой лесной чащей, еловыми иголками, прелой листвой. Бокуто, намотавший не одну сотню пеших километров по разным лесам, может учуять даже маленькие брусничные листочки в этом клубке совсем не человеческого запаха. Люди пахнут теплом и телом, кожей, потом, воском, загаром после солнца, уксусом и пылью, когда болеют или старятся. Акааши пахнет как вековой ирландский лес, и Бокуто любопытно, будет ли так всегда. Акааши медленно, будто стараясь удержать момент, но всё же изменить его под себя, склоняется и льнёт к нему губами – не требовательно, не отчаянно, без испуга и хоть какой-нибудь самоотдачи. Простое прикосновение. Проводит Бокуто по волосам от лба до затылка и отстраняется. – Простите. – он неубедительно извиняется и опирается на плечо Бокуто, хочет встать, но Бокуто немедленно тянет его обратно. Сжимает, сдавливает, вдавливает Акааши в себя. Вжимается лбом между чужих ключиц. Акааши порывисто обхватывает его за голову, тычется в макушку, и в этом порыве гораздо больше его настоящих чувств, чем в том извинении. – Смерть ходит за вами по пятам. – шепчет он горячо. – Сегодня ты ей навалял. – Бокуто дышит лесным туманом, втиснутым в его собственную куртку, обжатым его руками. – Так что можешь занять её место. Акааши усмехается и перебирает волосы на затылке Бокуто, когда он освобождает одну руку и накрывает ей топорщащиеся под простынёй швы. Пара дней, и от разрезов ничего не останется, Бокуто это знает. На этой коже никогда не останется следов совершённого зла, по крайней мере, не после импринтинга. Акааши отстраняется и смотрит на Бокуто такой красивый – Бокуто не видит ни зги, он просто знает. Чувствует его великолепие кожей. – Теперь вы убьёте меня? – спрашивает его Акааши, и, чёрт Бокуто дери, если это не смешливые нотки. – Убью. Конечно убью. – Бокуто снимает руку с его талии, скользит ладонями поверх куртки, обхватывает Акааши, сдавливает, прижимает к себе. Находит себе место где-то между сбившимся капюшоном, воротником куртки и тёплой шеей Акааши. – Убью тебя. Акааши кладёт руку ему на затылок и мягко поглаживает. Детали их изломанного мира смещаются снова – и неожиданно встают на свои места. Простым и понятным становится мир вокруг, этот город, эта маленькая квартира. Этот дом. – Пойдёмте спать. – бормочет Акааши ему на ухо. – Отложим убийство на завтра. – Или навсегда.

Мы любим гибкость движения, вид дерева, которое выросло как раз там, где надо. И чтобы воскресить эту любовь, довольно самой малости, будь то воздух комнаты, которую слишком долго не открывали, или знакомые шаги на дороге. Так и со мной. И если я тогда любил самозабвение, значит, был верен себе, ибо самим себе возвращает нас только любовь.

Заметки на полях: 1) книга "Бесполезен как роза", Арнхильд Лаувенг 2) пьеса "Орфей спускается в ад", Теннеси Уильямс 4) пьеса "Мой друг Гитлер", Юкио Мисима 5) пьеса "Перед заходом солнца", Герхард Гаупман 6) пьеса "Синяя птица", Моррис Метерлинк 7) пьеса "Шесть персонажей в поисках автора", Луиджи Пиранделло 8) пьеса "Человек-подушка", Мартин Макдонах 9) пьеса "Суровое испытание", Артур Миллер 10) пьеса "Вишнёвый сад", А.П. Чехов 11) пьеса "Калека с острова Инишмаан", Мартин Макдонах 12) пьеса "За закрытыми дверями", Ж.-П. Сартр 13) пьеса "Розенкранц и Гильденстерн мертвы", Том Стоппард 14) пьеса "Носорог", Эжен Ионеско 15) пьеса "Долгий день уходит в ночь", Юджин О'Нил 16) пьеса "Пигмалион", Бернард Шоу 17) пьеса "R.U.R.", Карел Чапек 18) пьеса "Соната призраков", Август Стриндберг 19) пьеса "Удалой молодец – гордость Запада", Джон Синг 20) пьеса "Время и семья Конвей", Джон Бойтон Пристли 21) пьеса "Орфей", Жан Кокто 22-26) пьеса "Мораль пани Дульской", Габриэля Запольская 27) пьеса "Наш городок", Торнтон Уайлдер 28) пьеса "Чудо святого Антония", Морис Метерлинк 29) пьеса "Оглянись во гневе", Джон Осборн 30) эссе "Между Да и Нет", Альбер Камю