Не стоит

Ланга неуверенно гладит поверхность доски подушечками пальцев, но через мгновение одергивает себя. Ему нельзя вспоминать, думать о нем, гладить и трогать, нельзя произносить вслух и представлять образ. Потому что слишком больно, потому что вина тупым лезвием режет-режет-режет по сердцу. Ланге говорят — ты не виноват, но это только его вина, и вина ходит за ним по пятам. Не дает дышать. Не дает есть, спокойно спать, учиться и вставать на скейт. Потому что вставая на скейт он вспоминает. Доска — практически все, что осталось от Рэки. Вернее, немногое из того, что Ланге позволили забрать. Рэки все любили, — Рэки невозможно не любить — потому что он, теплый и яркий, будто Солнце, заряжал окружающих энергией. Ланга не думал, что Солнце когда-нибудь потухнет. А настоящее, после его гибели, совсем померкнет. Этого не ожидал никто. Кто вообще может заранее знать, что человека, изо дня в день находящегося рядом, вот так просто собьет машина? Это было глупо. Как так получилось? Разве это честно? Ночью дождь лил как из ведра, водитель просто мог не справиться с управлением, а Ланга мог просто не позволить Рэки уйти. Ланга мог многое, он мечтал и представлял многое, но это было до того, как с утра он услышал глухое «Рэки умер» по телефону. Рэки умер не сразу, он страдал от боли в больнице, он, должно быть, все еще злился или, наоборот, улыбался, как оно бывает перед смертью, когда приходит осознание и принятие, а Ланга в это время эгоистично грезил о победе над Адамом. Ланга закрывает глаза, напрягается и щурится из всех сил, чтобы образ Рэки не мельтешил перед глазами. Не помогает. Не вспоминай, не думай, не мечтай, не представляй, не произноси вслух и не смотри. Так будет правильно. Не будет больно, потому что эта боль Ланге совсем не нравится. Ему вообще не нравится боль, но обычно он в состоянии ее терпеть. Это — исключение. Рэки — исключение. Не вспоминай, не думай… Он не может. Зарывается носом в мятую безразмерную футболку с каким-то дурацким принтом, которую он теперь носит дома. Ланге кажется, что она до сих пор пахнет Рэки, хотя даже не знает, как Рэки пахнет. Не может объяснить — этот запах такой неуловимый и эфемерный, он складывается скорее из впечатлений и памяти, чем действительно из запахов. Наверное потому, что закат не может пахнуть. Эта футболка — одна из немногих вещей, что ему позволили забрать. Пара футболок и рубашек и скейт. Ланга хотел забрать плакаты, обклеить ими стены в своей комнате и думать, что он рядом с Рэки. Остаться в его комнате и воспоминаниях навечно, играть в приставку, смотреть ролики с одного телефона, касаясь друг друга — случайно или нет — и считать полупрозрачные, почти незаметные веснушки на лице Рэки, пока тот улыбается, освященный светом экрана. Но все решили, что лучше не трогать комнату Рэки. Чтобы помнить. …не мечтай, не представляй… Ланга мог сказать то, что давно крутилось на кончике языка, но никак не могло слететь с губ. Он мог остановить Рэки, потому что и Солнцу иногда необходима поддержка, он мог быть более внимательным и чутким, потому что внимание к мелочам могло спасти Рэки жизнь. И ему заодно. Они могли кататься сейчас. Рэки клеил бы ему на ссадины пластыри, потому что Ланга точно свалился бы со скейта — Рэки такой красивый в свете закатного Солнца, на него невозможно не засмотреться. Они могли бы лежать на траве в парке и считать на небе звезды. Пришлось бы съездить за город, чтобы огни города не затмевали звезды, но оно того стоит. Они могли бы лениво целоваться невпопад, Рэки бы смеялся, потому что ему щекотно и просто хорошо. Если бы только Ланга сделал хоть что-то. Эта мысль вызывает в его груди шторм. …не произноси вслух и не смотри. — Рэки, я скучаю… Я… прости. Ланга смотрит на солнечную улыбку на экране телефона. Почему вышло именно так?