Оми-Оми целуется лучше

— Оми-Оми целуется лучше. — Так может тогда ты будешь с Сакусой, а не со мной? …позабыть бы где мой дом, — шепчет он тихо-тихо, сглатывая слёзы. Предательские и ненужные они заслоняют обзор на вечерний разбушевавшийся океан. Сегодня уведомляли о шторме, и Шоё с нетерпением ждал этого. Смотреть на бушующие волны, буйство стихии, ветра, словно играющие с песчаным берегом. Они создавали непередаваемую картину. Свобода. Разрушений было мала, скорее кое-кому сорвало бумажную крышу и улетело пару настилов. Ничего страшного. Совершенно ничего. Так ему кажется, когда загорелая рука приоткрывает дверь на балкон. Быстро выбираясь на другую сторону прозрачной створы, Хината глубоко вздыхает, улыбаясь чуть дрожащей улыбкой. Там, за океаном, на другом конце земного шара находится дом. Точнее люди, близкие и те, которых он видеть больше не хочет. И те, с которыми стыдно даже встретиться взглядом. Он ведь не уберёг их, не уберёг свои чувства, к тому самому человеку, что стал солнцем для него самого. Саркастичная улыбка, добрые глаза и фраза, сказанная во второй день его первых национальных игр. Вот только, с каких пор его взгляд так изменился? Не было прежних задорных огоньков по возвращении в родную страну. С каких пор жаркие пески и чужой язык стал роднее японского говора? С каких пор он начал терять связь с ребятами из старшей школы и занялся изучением языков? Наверно с тех же самых пор, как он и его ныне любимый человек, смогли получить гражданство другой страны. С тех пор как его команда стала сборной Бразилии, а не Японии. Наверно, когда Суна Ринтаро впервые сказал: — Теперь это наш дом, верно? А Шоё ответил: «Да, наш». Знание, что он любит бывшего центрального блокирующего Инаридзаки пришло спонтанно. Возможно во всём виноват десятый номер, покоящийся на их форме. Но скорее взгляд. Тот самый, в разгар игры на втором курсе. Они его покорили. Осознание пришло позже. Гораздо позже. Тсуму тогда впервые ушёл после маленькой ссоры, ревности на пустом месте. Боли не было. Иррационально, но он чувствовал облегчение. И его заменила тяжесть в груди, когда старший Мия с ним помирился. Расставила всё по местам одна фраза. Случайно оброненная самим Мией. — Оми-Оми целуется лучше. — Так может тогда ты будешь с Сакусой, а не со мной? — и взгляд усталых глаз. А на руках билет, единственный. Рейс Япония — Бразилия. 23:23. В один конец. Хината Шоё больше не вернётся в Японию. Больше не ступит на эти земли. Потому что его так комфортнее. Потому что человек, за эти три года заменивший ему отца живёт в Бразилии, потому что его маленькая сестрёнка вместе с матерью переберутся туда же, когда закончит Ниияму. Потому что семья Хинаты была чужой в Японии, потому что отец сгинувший в авиакатастрофе не был японцем. И их тянуло из этой страны, тянуло сначала желание сына, потом восторженный взгляд дочери. И их мать, Хината-сан, всегда была не стандартной японкой. А более открытой к новому. К другим странам, языкам и людям. Другой. Таких не любят, особенно в её время. Холодный ветер бьёт в лицо, загорелая кожа тут же покрывается мурашками. Шоё же не чувствует этого, ему комфортно. В комнате спит его ныне любимый человек. Укрывается всеми одеялами, ведь сегодня гораздо холоднее. Ринтаро не любит холода. Ринтаро не любит одиночества вопреки внешней отстранённости. И его близкие люди тоже. Им комфортно друг с другом и редко кто может на самом деле сблизиться с кем-то. А Шоё смог. Волей случая, когда ещё один японский волейболист оказался принятым в иностранную сборную. Совершенно не знающий язык Суна терялся в общении, на улицах и уже проклял собственную инициативность. Необычные для японцев зелёные глаза были тёмными, мешки под глазами, внешне усталый и внутренне задолбавшийся вид привлёк внимание рыжего. Хината Шоё вспомнил себя в первые дни. И помог. С едой, поисками дешёвых, но хороших магазинов с продуктами, готовкой и языком. И улыбался, улыбался настолько светло и настолько солнечно, что сердце Ринтаро оттаяло. — Почему моё солнце грустит? — хриплый ото сна голос у самого уха пугает своей неожиданностью. Видимо он настолько глубоко ушёл в свои мысли, что не услышал отъезжающей двери. Шоё не поворачивается, лишь прислоняется к крепкой груди и смотрит вперёд. Он чувствует, как приятное тепло распространяется в груди. Его укутывают в тёплое одеяло, мягкое и пахнущее каким-то моющим средством. В голову утыкаются его губы. — Ринтаро, — негромко. — Мм? — Я люблю тебя. Его укутывают лишь сильнее, прижимают ближе, а щёку обжигает поцелуем чуть шершавых губ. Суна не потерял привычку их прикусывать, даже спустя столько лет. — Люблю тебя тоже.