Овощи, удирающие от кроликов.....

Птички в Облачных Глубинах радостно пели, солнышко светило ласково и ярко. Трава, как ей и положено, зеленела, стрекозы летали исправно и по расписанию, и все, кажется, было нормально. Однако в своей цзиньши, не вылезая уже второй день, Лань Цижень был в печали, вселенской скорби и четырех одеялах. Последнее его наиболее раздражало, поскольку в таком виде появиться перед адептами он не мог - а долг педагога требовал немедленно устроить выволочку непослушным юношам, которые подожгли баню на женской половине и поставили на цзиньши Лань Ванцзи заклинание Всеуслышания (эти протяжные стоны, вскрики и шлепки были слышны всему ордену, и никто не смог развеять чары, кроме проснувшегося утром Вэй Ина). Старого Ланя морозило, кашель сдавливал грудь, и выходить куда-либо сил не было. Но долг, долг..... Цижень подумал. Цижень прикинул что-то в уме. И Цижень, наконец, придумал. Он сипло прочел заклинание вызова Всевидящего Ока-Всеслышащего Уха (ВОВУ, по номенклатуре из древних свитков), и платформа межреальности, вызывающая сущности заклинателей, зарябила в мигом ставшей тесной цзиньши. Материализовываться полностью никто не стал, ибо запрет на это был вплетен в структуру заклинания, и голоса вызванных на разнос полупрозрачных адептов неуверенно сказали своё "здрастье". И начался разбор полетов для бедных парней. Цижень вдохновенно ругался, взывал к остаткам совести, перемежая нравоучения и угрозы надрывным кашлем, он цитировал правила Гусу Лань внимающим адептам и потрясал кулаками в воздухе, как вдруг.... - Я... сказал что-то смешное? - резко остановился он, услышав с трудом сдерживаемый смех. Вообще-то, он ожидал услышать извинения за неподобающее поведение, но никак не то, что получил в ответ. - Эй, это я, я сказал что-то смешное! - донесся до него незнакомый голос, - не воруй мою славу! Лань Цижень нашел взглядом нарушителя спокойствия. Этот парень не был адептом ордена Гусу Лань! Повязка на глазах, насмешливый изгиб губ, шутливо-возмущенный тон. -Не воруй мою славу! Или ты думал, что никто не увидит? Рядом с ним обнаружился парень в черных одеждах, уже слегка согнувшийся от хохота. - Ай-яй-яй, какой пример подает своим адептам благородный Лань Цижень, - проговорил он сквозь смех, - сначала славу у слепого воруешь, а потом и глазки выковыривать начнешь, чтоб никто этого не видел? Вот твои адепты вдохновятся и тоже будут так делать... - Особенно не повезет Первому Нефриту. Его же, кажется, Сичень зовут? Уж больно схожие у нас имена, так как бы и судьбы не стали похожи, - с самоиронией пробормотал Сяо Синчень. Лань Цижень наконец понял, что с больной головой не стоило ему вызывать ВОВУ, так как заклинание явно призвало не только тех, кого требовалось, но еще и посторонних заклинателей. - Сичень? Где Сичень? - вдруг спросил новый участник сего безобразия. Цзинь Гуанъяо, прячущий в рукаве крысу, любопытно озирался в поисках возлюбленного. - Опа, какие люди! - воскликнул один из адептов, самый политически осведомленный. Цижень оторопело взирал на наглеца, он не мог поверить, что тому хватило хамства появиться в Глубинах...., - не боишься, что тебя тут посадят на бутылку за все, что ты сделал? - На бутылку, может, и нет, а вот на крысу... - протянул другой адепт. Он-то пошутил, имея в виду тот факт, что этот кастрюлеголовый - сам крыса ещё та и потому достоин такой участи... но полупрозрачный Гуанъяо покраснел до кончиков ушей, его улыбка стала смущенной, и он пробормотал что-то вроде: "Ну, раз Сичень не желает быть со мной, я нашел себе тех, кто меня любит". Немая сцена. Выпали все, включая Циженя. Двое самых впечатлительных адептов упали в обморок, и ВОВУ развеяло их образы из цзиньши. - Ты просто нашел себе подобных и развлекаешься с ними, - расхохотался Вэй Ин. Да что же это такое! Цижень наконец оправился от шока и гневно уставился на Усяня, готовясь высказать ему вообще все, что запоздало созрело в его сознании - злость, отчаяние наставника, ярость, глубину оскорбления, раздражение на таких непутевых адептов, такого сволочного Гуанъяо, таких... оборзевших и все еще смеющихся незнакомцев! Однако Усянь уже свалил, и в окошке мелькала его пританцовывающая фигура.