Падай, ты убит

      У них идеальная семья, они долгие годы женаты, они сохранили такие прекрасные отношения, у них замечательный ребенок, эти двое идут вместе по жизни, смотрят на одну и ту же цель, добиваются ее, всегда поддерживают друг друга, да они даже не ссорятся всерьез… Месяц назад именно так говорили про нас все друзья, родственники, знакомые. Я был абсолютно уверен, что это навсегда. Я ошибался.       Самый тяжелый, самый жестокий удар нам наносят близкие и любимые. Те, кому веришь, те, от кого не ждешь. У врага или случайного знакомого нет такой возможности, кто бы им подставил беззащитную спину. Такого удара не ожидаешь, и поэтому ты беззащитен. Его нельзя парировать, он пробивает кажущийся нерушимым щит из опыта, жизненного цинизма и закаленного передрягами характера. Он всегда достигает цели. И любые аргументы, оправдывающие предательство и измену, какими бы логичными, справедливыми и правильными они ни казались, на самом деле ничего не могут оправдать. Они насквозь пролетают через открытую рану, не задерживаясь, их даже не осознаешь. В этот момент ты теряешь смысл жизни, ты больше не понимаешь, зачем тебе жить дальше. Ты не видишь ничего вокруг, время застывает каплей янтаря и только родные глаза, в которых раньше были тепло и любовь, смотрят черными зрачками двух дымящихся стволов: падай, ты убит.       Мы всегда были честны между собой, уважали и доверяли друг другу. Всегда могли открыть друг другу сердце, поделиться любой проблемой и получить помощь и поддержку. Что же произошло, почему казавшаяся нерушимой каменная стена на поверку оказалось замком из песка? Множество вопросов, на которые нет ответа. И множество ответов, которые не отвечают ни на один вопрос. Словесное кружево, ледяная метель из понятий, мнений, образов и упреков. Боль, туман в голове, отчаянье, растоптанная гордость, смятое, как фантик, доверие, рвущаяся в клочья душа, иссушающее бессилие… Любые ее слова — как соль на рану. И надежда, лживый дар коварного бога, что только сильнее разрушала мое сознание. Надежда на то, что нельзя так быстро забыть проведенные вместе годы. Нельзя разрушать то, ради чего жили и преодолевали, не спали ночей и добивались. Нельзя убивать любовь. Надежда… Когда я еще мог надеяться. Все ее поведение сейчас можно уместить в трех коротких словах: падай, ты убит.       Когда изменяет любимая женщина, та, кому верил больше, чем себе, когда она уходит к другому, рушится мир. Ощущение именно такое, будто небеса упали на мою голову. Время не движется, один день становится похож на другой. Мозг отстраненно отмечает любопытный казус: фактически никакой катастрофы не произошло. Никто не умер. Небо и солнце на месте, машины стоят во дворе, люди так же ходят по улицам, кто-то смеется, парочки держатся за руки… Пока еще безмятежно улыбается дочь. Идет снег, ночь сменяет день, фонарь Луны все так же сияет в ночи. Но эта жизнь вокруг, этот полный событий, радости, вчера еще настоящий мир, сегодня воспринимается как затертая лента немого кино. Как аляповатые декорации, плоские, фальшивые, нарочито гротескные, раздражающие своей искусственностью. Пластмассовые люди вокруг, пластилиновый мир, который теребит тебя, требует, чего-то от тебя ждет, заставляет что-то делать: действовать, улыбаться, слушать, вникать, отвечать. А ты даже читать и слушать музыку не можешь — слова не достигают сознания. Зачем в них вникать, если они не имеют значения? Черно-белый мир, черно-белое немое кино, в котором остались только два цвета, а впереди видны все оттенки черного. И постоянно всплывающая перед глазами надпись: Game over. Падай, ты убит.       Как же хочется забиться в свое одиночество и, сжавшись в комок, медленно раствориться в той боли, которая пульсирует внутри, где-то в районе сердца. Хочется погрузиться в мягкую серую мглу, утонуть в ней и хоть на мгновение забыться, перестать существовать, перестать чувствовать. Хочется умереть, лечь спать и не проснуться. Что может быть хорошего в той бесконечной, сотканной из отчаяния туманной хмари, которая окружает со всех сторон? Как время может вылечить эту сосущую пустоту внутри? Разве пустоту лечат? Ее заполняют. И время здесь бессильно — слишком велика эта пустота. Бездонна. Ненасытна. Это черная дыра. Черная дыра, вбирающая в себя всю мою жизнь. Целиком. Без остатка. И, кажется, навсегда. На равнодушном экране извиваются языки искусственного костра, и кажется, что в них корчится и кричит моя душа. На багровых нарисованных углях проступают такие же мерцающие буквы: ты устал. Ты ничего не сможешь сделать. Ну, падай, не медли, ты уже убит.       Часы складываются в дни, дни — в недели. А сознание силится ответить на вопрос: «Почему, за что мне это?» Сотни ответов. Каждый из них рождает сотню новых вопросов. Бесконечное хождение по кругу. Раз за разом одни и те же слова, кислотно-огненные, жалящие прямо в открытую рану. «У меня появился другой мужчина». «Мы вместе уже давно». «Я его люблю». «Да, я тебе врала, но мы ничего не планировали». «Он предложил мне выйти за него замуж». Мысли и образы, набившие оскомину, навязчивые, как нищий у церкви. Словно битые черепки снова и снова перебираю причины, что привели к краху моей семьи, к утрате смысла моей жизни. В очередной раз пытаюсь понять, когда я потерял свою любовь. Уже не свою, уже чужую… И снова вопросы, ответы, причины, все снова по кругу. И снова те же пробивающие насквозь слова. Мысли грызут, грызут, грызут. Разъедают мозг, как концентрированный яд. И не дай бог представить, как у них было… Как она его целует, обнимает, шепчет ласковые глупости, как он… Не дай бог! Но воображение глухо к мольбам. Оно рисует одну картину за другой, меняя декорации, время и место действия, оставляя неизменным лишь сюжет и главных героев. Воображение заставляет снова и снова проходить через маленький персональный ад. Ревность сжигает дотла, душа корчится в огне, и выхода из этого состояния нет. Любой звонок на ее телефон, любое сообщение — как удар хлыста. Она уезжает — начинается пытка. И ослепительная, как молния, ненависть к нему. Ее возненавидеть так и не смог, сердцу не прикажешь. Если бы не видеть любимую — было бы легче, но нет. Она рядом, стоит только протянуть руку, и в тоже время бесконечно далеко. Когда они говорят друг с другом, когда собираются уехать вместе на вечер или на выходные — от бешеной боли и обиды хочется убивать. О, с каким удовольствием, с наслаждением я воткнул бы в него нож! Не выстрелил, не взорвал издалека, не скинул с крыши, а именно сам, именно ножом, глаза в глаза, чтобы видеть, как из них уходит его поганая жизнь. После хоть в могилу, хоть в тюрьму. Но нельзя. Плевать на законы и мораль. Останавливает мысль о дочери и бессмысленность действия — ничего не изменить, для нее уже все решено. Будет только хуже. Гораздо хуже. Бессилие душит, как газ в Освенциме. Нельзя ни ударить, ни уйти. Отчаянье. Чтоб он сдох, гнида! И снова проклятые мысли, мысли, мысли, словно кто-то язвительно хохочет в уши: когда же ты сдашься наконец, когда ты поймешь! Падай, ты убит!       В один из беспросветно серых дней я убрал с полок все иконы. Зачем они, если я больше не верю в бога? Ведь все в его руках и ничего не случается без божьей воли, не так ли? Я не хочу молиться и благодарить бога, по чьей воле произошла эта грязная история, я не желаю быть игрушкой в чьих-то руках. Не нужен, потому что он не благ и не милостив, как утверждают, а мелочен и жесток. Наверное, это весело, — смотреть сверху, как душа корчится от боли. Не надо пугать меня адом, ад — это не котлы, черти и огонь. Нет, каждый из нас носит свой рай и свой ад в себе. А черти — они давно живут рядом. Достаточно включить телевизор или почитать новости. К чему бояться пекла если я уже месяц живу в нем. И весь этот месяц, по ощущениям равный году, хочется по-детски наивно спросить: «Неужели тебе не стыдно за то, что ты вытворяешь?» Не ждать ответа, у нее его просто нет. Неужели она не понимает, какую лютую дичь с точки зрения любого нормального человека сейчас творит? Видимо, не понимает. Или не хочет понимать, потому что это так удобно, так выгодно — не замечать. То, что она делает — это живодерство, вот самое верное определение ее поступков. Живодерство. Бессмысленное мучительство. То же самое, как если своей собаке надеть намордник, чтобы она не могла укусить, привязать на короткий поводок к трубе, чтоб не убежала, и планомерно, кусок за куском на живую резать мясо. А пес и сделать ничего не может, только выть и плакать от боли, беспомощности и обиды, не понимая, за что его мучат. В чем причина того, что человек, еще вчера гладивший, улыбавшийся и игравший с ним, сегодня ведет себя столь жестоко. Моя ситуация напоминает цугцванг в шахматах: силового способа решить проблему нет, любое действие ведет к ухудшению положения. Ведь «Если ты с ним что-то сделаешь, это же не исправит ничего, сделает меня несчастной, уничтожит то, что между нами осталось, он ни в чем не виноват, не трогай его» — короче, намордник получился качественный, зубы не покажешь. Все же терять ее окончательно не хочу я сам. Не хочу терять, как человека, с которым бок о бок два десятилетия одной дорогой шагал, как умную, ироничную женщину, как мать своего ребенка. Я сам предлагал уйти на то время, пока они ищут варианты для съема квартиры, но тоже не сложилось: то учеба и экзамены дочери, то родителей лучше пока не тревожить, у них обострились проблемы со здоровьем, будет лучше, чтобы пока никто ничего не знал, то скоро найдется хороший вариант. И просьба: «Не уезжай, я сама скоро уеду». Отличный поводок вышел. Только я не подозревал, на что подписываюсь. И вот каждый день вижу переписки с ним, слышу его звонки, знаю про их встречи. Или подозреваю, какая разница, если демон ревности уже во мне поселился. Каждый день вытягивающие душу разговоры. Каждый день ее холодные глаза. Каждый день удушающая ревность. Каждый день очередной сожженный мост. Каждый день — ад. Каждый день последняя мысль перед сном — может быть, пора? Зачем сопротивляться? Падай, ты же все равно убит.       А еще постоянные разговоры с друзьями или случайными собеседниками о том, что измена любимого человека — не самое страшное, что может приключиться в жизни; что бывают вещи гораздо хуже; что время вылечивает все; что настоящая вторая половинка никогда не погрузила бы тебя в этот ад; что придет новая любовь и следующая любимая будет лучше и что вообще впереди еще так много хорошего… Как же выматывают эти разговоры! Как они пусты, фальшивы, в них нет и грана правды. Есть точное слово для их определения: благоглупости. Какое еще будущее? Вы о чем?! Для меня есть только здесь и сейчас, вечное повторение дня, когда шило вылезло из мешка, каждое утро, если удалось уснуть, наступает День Сурка. Если не удалось — он продолжается. Добро пожаловать в АД. Никакого будущего не существует. Бессмысленно пытаться объяснить людям, живущим вне рушащегося мира, что дальше просто ничего нет. Даже прошлое полустерто, размыто, как следы на песке после набежавшей волны. Есть только тягучее настоящее, в котором секунды повисают каплями окаменевшей смолы, не успев оторваться от циферблата. Бесконечность, наполненная болью, беспомощностью, отчаяньем. А также сигаретным дымом, в котором проступают слова: падай, уже можно. Падай, от этого не оправиться. Падай. Ты убит.       ЗАГС. Когда-то аббревиатура ассоциировалась с радостью и счастьем, надеждами и планами. Теперь — только с серыми равнодушными лицами служащих, застывшей секундной стрелкой, сухим безэмоциональным вопросом: «Разводитесь»? В шуршании бумаги, в стрекоте старого, полумертвого принтера, в шагах канцеляриста, метрономом отдававшихся в ушах, в его словах: «Все. Вот ваши свидетельства», во всем окружающем меня мире нарастает гул, шум девятого вала, сметающего последние абсурдные надежды на то, что затянувшийся кошмар сейчас растает и с утренним звонком будильника продолжится прежняя жизнь. Не продолжится, жизнь — не сон, от нее не проснешься. Слова, выдавленные пересохшим горлом: «Ты хотела свободы? Ты свободна». Ружейным выстрелом хлопнула дверь — ну что, теперь-то ты понял, ты проникся? Все, хватит уже, все, не сопротивляйся, пути назад нет, все, падай, ты убит.       Первое утро без нее. Растерянно осматриваюсь — да, все точно. Один. Привычно накатывает тоска, так же привычно слышится: падай, падай, падай, ты убит, убит… Тебе уже не подняться, не за чем вставать, в твоей жизни больше нет никакого смысла. Из коридора доносится недовольный голос: «Папа, ты что, проспал? Почему меня не разбудил, я опаздываю»! И вдруг губы свело в непривычной гримасе, что это, улыбка? Надо же, впервые с начала года, даже лицо с непривычки сводит. Нет, врете, я не один. Дочь со мной, а значит есть, ради кого стоять прямо назло всему и рвать этот мир на части. Оглядываться по сторонам, искать новые смыслы и способы жить. Не сдаваться. Конечно, мысли об утраченном никуда не денутся, но рано или поздно я буду в состоянии обдумать: почему, зачем и для чего все это случилось с нами. Я научусь жить без нее и радоваться всему новому, что приготовила мне судьба. В моей жизни появятся новые люди, новые события, новые эмоции. Однажды я проснусь и смогу вздохнуть полной грудью. Потому что перестанет жечь в сердце. У меня. Осталась. Дочь. Поэтому выкусите, мне нельзя падать, даже если я сейчас убит.