Хроники посвящения, или не пытайтесь перепить Леви Аккермана

Пыль... Везде пыль... Ничего... не видно... На губах — тошно-железистый привкус крови, грязи и пота. В ушах — крики и команды Разведчиков, чьи-то предсмертные вопли, инстинктивным ужасом пульсирующие в плывущем сознании так сильно, что хочется бежать без оглядки. Вырвать себе барабанные перепонки, умереть прямо сейчас, лишь бы никогда больше не слышать эти выворачивающие наизнанку звуки чьей-то агонии. Сдохнуть самым жалким образом, лишь бы никогда больше твоё имя не зазвучало в руинах этого дрянного мира. Лишь бы никогда больше не возращаться сюда даже в чужих мыслях. Лишь бы никогда... Армин не знает, жив ли хоть кто-нибудь, даже он сам. Он видел своё тело, там, в Путях, но Зик сказал... Они... Смогли ли они выбраться...

«Кто-нибудь... Микаса... Жан... Капитан...» «Эрен... Что с Прародителем? Где Эрен?..»

Проходят доли секунды, но Армин видит всё, словно покадрово: Леви кричит, как в последний раз, измельчая Зика в труху — проклятое обещание, данное Эрвину. Армин думает, что больнее быть не может, но слышит — только слышит, даже не смотрит ему в глаза — отчаянный крик командира, и сердце готово встать в горле, как ему горько от бремени судьбы мира и обидно до слёз, что такая жертва — и ради него. Отряд Жана уже поредел вполовину, но сорванным голосом он хрипит только имя Конни, потому что старый друг сейчас дороже тысячи солдат, и на секунду успокаивается, завидев пока живого Спрингера. Микаса летит к нему, готовая вырвать из пасти Имир вместе со всей ненавистной титановой глоткой. В её глазах — нечитаемая смесь ужаса, радости и боли. Армина она точно не отдаст: перешинкует всех титанов, остановит Гул голыми руками, сгинет сама, но не позволит себе потерять всё, что у неё осталось.

«Армин! Держись! Армин!» «Не смей сдохнуть, Армин!» «Армин!..» «Армин...»

— Армин! Армин! — за обратной стороной век всё ещё темно, но даже так понятно, что где-то рядом источник яркого света. Непривыкший нос щекотала свежесть и прохлада, словно ранним весенним утром за стенами. Иногда удавалось украсть у мироздания несколько минут умиротворения, редкие моменты предрассветной тиши, когда ни титаны, и люди, ни даже птицы ещё не проснулись, и с диких полей тянуло первыми цветами. Сейчас тоже почему-то пахло цветами, только резко и приторно, словно от трактирной танцовщицы в трущобах. — Я умер? — Армин приоткрыл глаза, щурясь, и сморгнул пару раз мутную пелену, какая бывает после долгого и глубокого сна. Это рай? Или ад? — Мы победили? — взгляд прояснился, наткнувшись на мягкую обеспокоенность знакомого лица. Из широкого окна струился солнечный свет, бликами отражаясь на матовых, алебастрово-белых стенах. Ненавязчиво шептал ветер, донося повседневный шорох дорог и машин, весёлых криков людей и бесконечного множества надоедливых городских птиц. Всё, как всегда, только голова побаливала. И войны не было. И титанов. И Конни что-то лепетал про Сашу и её смену в кафе. И волосы снова отросли. И... — Кого победили, Армин? — Микаса говорила тихо и вкрадчиво, совсем по-будничному, как будто не она только что застала конец света, но тут же огрызнулась: — Заткнись, Жан, ему и без тебя плохо. — Что он сказал? Я пропустил, Микаса, что он сказал? Что ты сказал? — Конни повис на Кирштайне, перетягивая его в свою сторону, и почти сразу же отлетел на высокий стул, выпучив от заинтересованности глаза, как он всегда делал, когда терял нить происходящего. — Я сказал... — Он сказал, что мы победили разве что втрокурсников в бирпонг, но Армин уже не застал этого, — Эрен поправил небрежный пучок и присел на край кровати, — только вот его никто не спрашивал. Как ты? — только сейчас, когда Эрен положил ладонь на предплечье, Армин почуствовал в руке катетер, и отчего-то накатила хмельная тошнота и усталость. — Заткнись, Йегер! Ты сам его и подбил на это всё, забыл, что ли? — Я? Да мне бы в голову не пришло, какой в этом вообще смысл? — А ты у нас в принципе не по части смысла, не льсти себе, придурок. — Я тебе... — Подождите, — Армин едва успевал анализировать новую реальность, — где я? Второкурсников? В Кадетском корпусе теперь курсовое обучение? И, Эрен... Я... Нет, я рад тебя видеть, правда, несмотря на то, что ты... сделал, но... Я думал, Леви тебя обезглавил... По крайней мере, Прародителя. Я вообще сомневался, что ты успеешь перевоплотиться, та девчонка, убившая Сашу, поразительно меткая. — Убившая Сашу? — Конни взвизгнул и кинулся к Армину. — Ну работает она сегодня, завтра обязательно навестит, зачем же ты так сразу?! — Работает? Навестит завтра? Конни, я понимаю, мне тоже тяжело принять это, но мы же вместе были на кладбище... Или я всё-таки умер? И что, все наши здесь? Саша, Марко? И Эрвин с Ханджи тоже? — У-у-у, крепко же тебе досталось, дружище. Врач ещё хотел тебя выписывать вечером, а у тебя тут эти с визитом... представители рода грызунов семейства беличьих, во! Не зря же учил! — Пошёл к чёрту, Кирштайн, твои... — Хватит! — Микаса ткнула Эрена двумя пальцами и нахмурилась, — Армин, мы не совсем понимаем, о чём ты, но, если тебе интересно, никто не умирал. Ты просто немного перепил и... — И уехал в токсикологию с отравлением. — Именно это я и хотела сказать, спасибо, Жан, — Микаса закатила глаза и продолжила, — мы предупреждали тебя, что профессора Аккермана невозможно перепить, но ты был уже изрядно выпивший, и не стал нас слушать. К слову, он, директор Смит и профессор Зоэ хотели зайти к тебе. Словно в подтверждение слов Микасы, дверь приоткрылась, заскрипев. Возникш/ая на пороге Ханджи весело поправил/а очки и кинул/а пакет с какой-то едой на маленький белый столик у стены: — Привет, отчаянный! Я, признаться честно, уже искал/а Леви адвоката, — он/а подмигнул/а Аккерману, выгнавшему Эрена с места на краю больничной койки, — а то притянули бы за причинение смерти по неосторожности. — Очень смешно, безумн/ая. Живой, задохлик? — Леви попытался дотронуться до лба Армина, но тот вжался в кровать и в ужасе распахнул глаза. Щёки защипало нервными слезами, и почему-то стало смешно. Он сошёл с ума. Его психика не выдержала в самый ответственный момент и дала трещину. Он, как обычно, подвёл всех, оставил, когда был так нужен. Сознание предало его, подкидывая картинки несуществующей вечеринки, в памяти стали рисоваться вымышленные образы города, домов, транспортных развязок, того перекрёстка с красным светом в полторы минуты, из-за которого Армин каждое утро рисковал опоздать на учёбу, любимой дедушкиной булочной за углом. Несуществующей реальности. Абсолютно вымышленной. Ничего общего с настоящим. Это всё сон, ужасно, обманчиво спокойный сон. Говорят же, что перед смертью мозг моделирует рандомную картинку рая из самого хорошего, что смог узнать за жизнь. Отчего-то раем стала больничная палата, зато все самые дорогие люди рядом. Сквозь глухую вату истерики Армин услышал обеспокоенный голос Эрвина, зовущий врача. Хорошо, что Эрвин тоже здесь, теперь можно не переживать из-за капитана.

«Давай, Арлерт, ещё одну!» «Я поставил на тебя конспекты по философии, не подведи, Армин!» «Я думал, он зануда, а он всем нам задал!»

***

— Стены из титанов? — Я превращался во что?! — Эрен, у тебя правда есть брат? — Это же как надо напиться, чтобы такие сны видеть?.. — Почему у Жана свой отряд, а мы с Сашей тыкали палкой в дерьмо в лесу? — Райнер — это же тот третьегодка с международных отношений? — Это всё просто сон... — Армин откинул голову на мягкие подушки. Впереди — университет, встречи с друзьями (безалкогольные, хватит с него), светлое будущее и спокойная жизнь. Но сначала врач сменит капельницу, а то продукты распада этилового спирта — это вам не шуточки. Все живы и даже почти здоровы: Армина выписали, и он стал жить шведской семьёй с Леви и Эрвином, у Микасы и Эрена родилось сто детей, Саша и Конни устроили гастротур по миру, а Жана забрал/а Ханджи для экспериментов по превращению людей в лошадей.

Конец.