- Не уходи...

– Опять съебываешь, псина? - рычание парня звучит совсем не угрожающе, а с плохо скрытой болью, как только он видит удаляющуюся фигуру Осаму. В груди словно что-то охает и умирает, стоит лишь бывшему напарнику повернуться к нему лицом с этой вечной глупой улыбкой, которую хочется стереть одним ударом с ноги, но пальцы лишь крепче сжимают одеяло до побеления костяшек. Сколько раз он уходит и оставляет его наедине со своим демоном, разрывающем здравый смысл на мелкие кусочки, оставляя рассудок где-то на дне бьющегося в агонии подсознания? Но именно этот бинтованный придурок может спасти одним касанием, привычным тёплым шёпотом, когда они на едине, а после уже поцелуем, который подействует лучше всех успокоительных. – Чуя... - этот суицидник снова слишком близко, когда карма уже распространяется горящими красными символами на бледном лице пса Портовой мафии, и он ударяет по протянутой ладони, но рука тут же схвачена цепкими пальцами, приносящими за собой резкую звеняющую пустоту в голове и вместе с ней тепло, стоит лишь упасть в крепкие руки. – Тише... - ласковый шёпотом сладкой патокой льется на израненную душу, и Накахара не может сдержать слез, сжимая пальцами уже рубашку Дазая, вместо холодной подушки. Где-то в голове звенит тревожный колокольчик, и парень сжимается в руках Осаму, пытаясь вновь вернуть самообладание и отстраниться, но оно тут же рушиться, когда его силой прижимают к такому тёплому телу, уже не позволяя отстраниться. Он был готов кричать в голос, как больно внутри, так и не понимая значения этой боли, когда Дазай впервые покинул его, как ненужную собаку. Но мужчины не плачут, они не сдаются и ведут за собой стаи, как волки, а не убегают, как овцы. Он думал так, пока они не встретились вновь, почти привычно язвля друг другу и ругаясь на потеху остальным. Эта чертова скумбрия была, как всегда, спокойна и расчетлива до мельчайших деталей... Чуя завидовал этому спокойствию и расчетливости, злился, когда ударял в челюсть, чтобы этот идиот проглотил антидот, ненавидел себя, когда чувствовал защищенность в руках бывшего напарника, когда ловил что-то родное в карих глазах, но не понимал что. – Я с тобой... - его голос сейчас полон заботы и нежности, когда тёплые губы касаются рыжик прядей, такой непривычно любимый и дорогой. Накахара дрожит всем телом и лынет к чужому, ближе и ближе, словно нужнее сейчас уже нет и не будет. И это правда. Ему нужна эта долбанная глупая улыбка, пускай эти губы и будут распускать шутеечки о разнице в росте. Ему приятно, когда эти руки обнимают со спины, а после следует нежный поцелуй в затылок, пускай Чуя и сам ворчит, огрызается на подобные порывы нежности. Ему нравится, когда глаза Осаму смотрят только на него, пока собственные постоянно ищут знакомую фигуру в толпе на улице или на встречах Портовой мафии с Детективным агенством. – Не уходи... - губы дрожат, и парень позволяет себе эту слабость каждый раз, когда раньше не мог выдавить с себя эти, такие жалкие, но необходимые два слова. Только наедине с ним. Только с ним. И Осаму остаётся, прижимает ближе к себе, не оставляя между ними ни миллиметра гребанного пространства, замирает и молчит, позволяет прочесть мысли по касаниям. Молчание выше слов. Накахара слабит хватку, но тут же её усиливает, словно боясь, что он уйдёт и бросит, что всё повторится опять и вновь. Снова и снова. Всё по замкнутому кругу, пока этот придурок не пройдет и не спасет... – Я не уйду... - три слова с родных губ, и Чуя получает желаемое облегчение в груди вместе с лёгким поцелуями в волосы, висок, щеки и наконец-то губы. Так тепло и желанно... Желанное спасение, когда пальцы сжимаются под сладкими ощущениями от укусов и касаний на бледной коже. В голове всё медленно затуманивается, а в глазах мутнеет дымка умиротворенного сна, пришедшего в следствии дозы успокоительного и родных объятий. Поцелуи становится мягче, легче и нежнее, карие глаза становятся спокойными, а бинтованые пальцы заботливо заправляют рыжую прядь за ухо, открывая лицо дорогого человека. Взгляд скользит по знакомым чертам, пытаясь найти отличие от ребёнка, лидера Овец, которого он встретил впервые, и взрослого мужчины, опера Портовой мафии... Но не видит. Никаких видимых изменений нет для самого Дазая. Именно поэтому он не понимает, о чём говорит бывший босс, когда произносит «а Чуя изменился, после твоего ухода...». Чем? Те же небесные глаза, за взгляд которых он готов был драться, стоило Накахары коснуться девице из Овец. Те же солнечно-рыжие волосы, которые так смешно трепал ветер, что возникало чёткое желание зарыться в них пальцами. И та же до бабочек в животе прекрасная усмешка бывшего соперника... Его голос тот же любимый. Он сам любимый. Изменения лишь поражающие психологически, морально... Знал ли он, что после их первой встречи за года, всё обернётся в худшую сторону? Ведь так хотел опять увидеть знакомое лицо и услышать кричащий ответки раздраженный голос, со страхом ловя каждые дрожащие нотки. Первый приступ Осаму запомнит навсегда, как самый страшный сон, бьющий колоколами в уши... Безнадежный крик о помощи и оцепеневший он сам, потеряв способность двигаться на пару минут, когда Накахара смотрел лишь в его глаза, в душу. Подсознательный, почти бешеный бег навстречу, коим сбил парня с ног, заключая в объятия, шепча всякие успокаивающие глупости бессознательному телу. Дазай даже вздрагивает от воспоминаний с волнением посмотрев на рыжую макушку рядом, владелец которой ещё пять минут назад бился в страшной агонии. – Дурашка... Я не брошу тебя... Маленький глупыш... Любимый... Множество нежных слов, осторожных поцелуев обращенных к спящему телу... А ведь он всего лишь шёл в магазин.