Падение

Тони Старк — это «Прыгай хоть миллиард раз, Паркер, я поймаю». И он ловит. Каждый раз. Ровно за секунду до приземления. Питер должен был его за это ненавидеть. Но он снова прыгает. Это гребанная зависимость. Тони Старк — это руки, которые всегда удержат. Ему даже не надо кричать что-то вроде: «Хей, смотрите, Мистер Старк, я сейчас спрыгну с очередного небоскрёба!»; можно прыгнуть в абсолютной тишине, в темноте, с астрономической высоты — Старк всё равно окажется рядом ровно за один миг до столкновения, поставит на землю, отчитает и отправит прямиком в Башню. Тони Старк — это смотреть через камеры, как Питер Паркер полосует себя ножом, стремясь залезть под кожу, и интересоваться насмешливым тоном у Пятницы, не забыл ли глупый мальчишка о дезинфекции. Питер ненавидит холод и недавнюю смерть тёти и, достигнув очередной точки кипения, снова прыгает. Когда Старк его ловит, Питер на 70 процентов уверен, что наставник всё же дорожит им, как родным сыном. Идеальная любовь родителя и сына — вцепиться друг другу в горло, так что трещат воротники рубашек. Тыкать пальцем в самые больные места потерями дорогих себе людей. Тони Старк — это подавлять. Мишель Джонс — это «Господи, Паркер, не вздумай прыгнуть». Джонс — это прорицательная любовь. Простая, открытая, без каких либо загадок. Проблема только в том, что Мишель его совсем не знает, она и представить себе не может, что Питер прыгнет. Полагаться на неё — подписать собственный приговор. Мишель безнадёжна. Мишель — это протянутая рука с крыши девятиэтажки, вот только смысла в этом ноль, ведь Паркер уже в районе третьего этажа. Мишель, конечно, прикрывает ему спину, но именно из-за этого она всегда на шаг позади Питера. Мишель — катализатор, Питер — бешеная химическая реакция. К чему всё это приведёт совсем непонятно, но сам по себе опыт крайне заинтриговывающий. Мишель — это верить в лучшее и оправдывать, даже когда ей под нос суют неопровержимые факты. Питер выясняет, что к этому теплу можно привязаться почти как к холоду. Только вот без ненависти. Питеру можно делать всё, что угодно, в принципе. Он знает, что Мишель его любит на 100 процентов. Идеальные дружеские отношения — принимают таким, какой есть, и ничего не требуют. В больные места Мишель Паркер тыкает просто от скуки или простой случайности. Иногда дразнить старые раны своей подруги ему даже не хочется. Паркер думает, что больше не одинок. Мишель — это превозносить. Паркер — это «Я бы сжёг вас всех заживо в адском котле, но тогда будет скучно». Паркер — это метаться по краю небоскрёба, заламывая руки, под испуганные тарады Мишель и в ожидании Старка. Метаться из холода в тепло, от зависимости к привычке. Ему ничего не надо объяснять, он и сам во всем разберётся. Ему, собственно, плевать, кто и что там о нём думает. Паркер — это завёрнутая в красивый фантик пустота, недоступность которой делает её желанной. Паркер — самый умный, пока не вспоминают Старка, и даже человечный, если Старка всё-таки вспоминают. Питер Паркер — это десять секунд размышлений. И крик в пустоту. И совсем не ради кого-то ещё. Просто погода сегодня лётная. Просто Паркер — это Вселенная, в которой 70 процентов превосходят 100. У него тут вообще свои математические законы и равенства. Паркер — мир абсолютной черноты, в котором всё сломалось до одной безпроглядной бездны. Ни холода, ни тепла. Питер вздыхает и падает. Ровно в миллиметре над землей его ловят железные руки. Питер Паркер — это притягивать.