Наш маленький мир

— Он сказал, что нам еще не хватает опыта для таких заданий. — И ты, конечно, вступил с учителем в конфликт. Годжо промолчал. Споры с Сугуру никогда не заканчивались победой. Спорящая сторона либо уставала пробиваться сквозь его невозмутимость, либо всерьез признавала свою неправоту. Годжо Сатору был упрям и никогда не признался бы, что в словах Яги Масамичи была доля истины. Они были неопытны. В кои-то веки в мире магов воцарился долгожданный мир и тишина. Все проклятые духи, казалось, разом куда-то испарились. Либо затаились, выжидая подходящий момент. Многие маги считали, что начало этому положило рождение Сатору Годжо. Кто-то считал его непобедимым уже в пятнадцать лет, кто-то требовал ужесточить меры и тренировать его без продыху, чтобы весь мир проклятых духов содрогался при одном упоминании его имени. Однако сам Годжо Сатору был отнюдь иного мнения. Никто в клане не мог заставить его делать то, чего он не хотел. Никто не имел власть над ним. Даже собственные родители. Годжо Сатору видел много доброжелательных улыбок, но никогда не улыбался в ответ. И причиной тому были глаза, способные видеть гораздо больше. Видеть то, что пряталось за лицемерными улыбками. Наблюдая за взрослыми, он все чаще склонялся к выводу, что не хочет становиться следующим главой клана. Все от него чего-то хотят, постоянно обращаются с просьбами, требуют решить их проблемы, а порой смотрят так, словно от главы клана Годжо зависит их жизнь. Сатору не любил брать на себя ответственность. Само это слово вызывало у него раздражение. Возможно, виной тому был отец, едва ли не с пеленок твердивший, какая это ответственность. А возможно, самую малость, виноват был Яга Масамичи, всякий раз отчитывавший его за безрассудность и спонтанные решения на заданиях. Каждый третий так и норовил дать ему ценный жизненный урок. Каждый третий хотел втиснуться в его жизнь и стать ее неотъемлемой частью. Каждый третий желал ему смерти. К своим восемнадцати годам Годжо Сатору и вовсе перестал рефлексировать, полностью закрывшись от всего мира за щитом «бесконечности». — Иери была на моей стороне. — Нашел чем гордиться. Гето перевернулся набок и внимательно посмотрел на Годжо. Тот лежал на спине, меланхолично разглядывая темные тучи, медленно плывущие куда-то на юг. Взгляд Сугуру неприятно давил, и он напрягся, пытаясь рассмотреть в тучах какие-нибудь забавные фигуры. У Сёко это всегда получалось с первого раза. Может, у меня просто скудная фантазия, уныло подумал Сатору. Ей-богу, как можно в конденсации водяного пара разглядеть слона или жирафа? Может, Сёко все выдумала, чтобы… — Серьезно. Прекрати докучать учителю. — Я вижу жирафа, — разморено произнес он, вздернув руку. — Что? Где? — Сугуру проследил за его взглядом, затем приподнял бровь. Маленькие тучи напоминали ему кораблики с дырявыми парусами. Солнце то пряталось за ними, то появлялось вновь, слепя их яркими лучами. Годжо любил лето. Любил тепло, любил солнце, любил чистое небо и запах свежей зеленой травы. А больше всего он любил, когда Гето Сугуру сидел рядом. Неважно, что он делал. Отчитывал его, ругал, смеялся, рассказывал что-то забавное или просто молчал. В каждом его действии Годжо улавливал какую-то отстранённость. И чем больше он думал об этом, тем сильнее ему хотелось вывести его на эмоции. — Уже все. И все-таки погода замечательная, подумал Годжо, вытягиваясь на траве во весь рост. Что-то заползло под подвернутую до колена штанину, затем слабо кольнуло. Он дернулся, тихо выругался. В присутствии Гето он становился слишком беспечен и порой не замечал, как неосознанно снимает технику бесконечности. Рано или поздно это выйдет тебе боком, частенько повторяла Сёко, но Годжо каждый раз лишь отмахивался. Он часто ловил себя на мысли, что за последние три года стал слишком раздражителен, а в присутствии Сугуру так и вовсе начинал вести себя точно капризный ребенок. Годжо идиотом не был и собственные чувства умел прекрасно анализировать. Отстранённость Сугуру его злила. Порой доводила до бешенства. «Может, он всегда был таким, а? Разница лишь в том, что прежде ты не нуждался в его внимании». — Точно… — выдохнул он тихо, незаметно поглядывая на Гето. Его рука слабо шевельнулась. Он приподнял палец и слегка потянулся вперед, касаясь грубой ткани его рукава. Воздух, казалось, наэлектризовался пылким желанием привлечь его внимание какой-нибудь выходкой. Однако все идеи казались ему скучными и тривиальными. Он обессиленно уронил руку в траву и закрыл глаза. Со стороны школы потянуло ароматом жареного мяса. Еще полчаса и кто-то из младших кинется их искать, чтобы позвать на обед. Годжо часто прятался от всех на этом холме. Траву здесь косили редко. Камфорные деревья кидали крупную тень, защитные амулеты на ветках тихо звенели, порой нагоняя дрему. Иногда Годжо выплывал из сонной неги, чтобы убедиться, что Гето все еще лежит рядом. — Сугуру… — Чего? — Как думаешь, мои глаза способны видеть будущее? — Твое самохвальство порой не знает границ, — ответил Гето, отводя темные локоны со лба. Сатору резко перевернулся на живот, подпер голову обеими руками и принялся весело дрыгать ногой. Ярко-голубые глаза впились в него пристальным взглядом. — Почему же? Я самый сильный маг. И самый умный человек в мире! Я никогда-а не умру! — торжественно заявил он, и тут же захохотал, получив пустой сумкой по лицу. Губы Сугуру тронула легкая улыбка. — Ты ради этого позвал меня? Годжо резко замолк. От его веселости не осталось и следа. Он принял сидячее положение и нахмурился, нервно потирая шею. Сугуру редко видел его таким. Растерянным, нерешительным, неуверенным себе. Несколько раз он открывал рот собираясь что-то сказать, но отчего-то передумав, замолкал, вновь впадая в какое-то мрачное уныние. Пальцами правой руки он беспокойно теребил пуговицу на тоненькой белой рубашке, а его глаза были скрыты за копной светлых волос. Сугуру любил придурковатые замашки Годжо. Любил его оптимизм и самоуверенность, которую он, казалось, черпал откуда-то из космоса. Годжо бывал разным: рассеянным, самовлюблённым, веселым, чрезмерно болтливым, порой ужасно надоедливым. Однако видеть его грустным Сугуру еще не доводилось, и потому он забеспокоился не на шутку. — Ты сегодня странный. У тебя все хорошо? — Гето наклонился вперед и опустил холодную ладонь на его горячий лоб. Сатору застыл, словно окаменев. На мгновение их глаза встретились. Сугуру его поведение озадачило еще сильнее. Он протянул руку и обхватил пальцами его подбородок, вынуждая поднять голову. — Ты мне нравишься, — едва слышно прошептал Годжо. Вовремя поднявшийся ветер, казалось, заглушил его слова, унес с собой, медленным ленивым потоком. Он стыдливо дернул головой, сбрасывая его руку. Голубые глаза в этот момент смотрели куда угодно: на траву, на крохотного паука, взбирающегося по его штанине, на кусок сухой земли, на зеленый лепесток, застрявший в волосах, за которыми он сейчас прятал горящее от стыда лицо, куда угодно… лишь бы не на Гето Сугуру, который молчал уже долгую минуту, не подавая никаких признаков жизни. — Сатору… посмотри на меня, — тихо попросил он. Годжо поджал губу и, издав странный звук, вдруг спрятал лицо в ладонях. — Ты ведь не видел никакого жирафа? — вдруг подковырнул он. — Ей-богу, никакой фантазии. Брехун. Годжо тут же возмущённо вскинул голову. — Еще как видел! — Попался, — Сугуру быстро обхватил его лицо ладонями и коснулся его лба своим. Лицо Годжо несколько минут переливалось всеми цветами радуги. Кто бы знал, что признаваться кому-то так трудно, думал он, чувствуя, как горят щеки. Все нужные слова вылетают из головы, а порой забывается сама человеческая речь. — Тебе противно? — спросил он, заглядывая в темные глаза Гето. Сатору всегда был разборчив в людях. Видел их насквозь. Порой ему и правда казалось, что его глаза способны видеть за гранью дозволенного. Люди — скучные. Многие были твердо уверены, что никто в этом мире не уличит их во лжи, если хорошо играть свою роль. Никто и не подумал бы, что Годжо Сатору способен поймать их на обмане даже в собственном разуме. Однако с Сугуру все было гораздо сложнее. Годжо часто смотрел на него, а порой нагло сверлил взглядом. Он был точно закрытая книга. Когда он грустил, Сатору искренне не понимал почему. Когда он был весел, задавался вопросом, что именно развеселило его? Чья-то шутка? Успешно выполненное задание? Хорошая погода? Он анализировал его годами, но полностью узнать так и не смог. Однако последние несколько месяцев Годжо никак не мог избавиться от странного чувства тревоги. Ему снились ужасные сны и поутру он просыпался в холодном поту. Когда сны становились особенно реалистичными, его неоднократно тянуло рассказать все Яги Масамичи. Он не стал бы насмехаться. Он бы непременно выслушал его и дал дельный совет. Но не значило ли бы это, что Сатору засомневался в лучшем друге? Каждую ночь ему снилось, как он предает их. Как разочаровывается в людях. Как черствеет его душа. Такого просто быть не может, уверял он себя. Это ведь Сугуру. — Ты еще здесь? Эй, Сатору? — Гето звонко щелкнул пальцем перед его лицом. — Земля вызывает! Как слышно? — Я люблю тебя. «Думаешь, если признаешься ему в любви, он никуда не уйдет?». Повисла тишина. Гето молча плюхнулся рядом. Сатору поджал под себя ноги и молча смотрел куда-то вперед. Иногда дул ветер, и листва с дерева осыпалась на их головы. С высоты холма они видели школу. А если присмотреться можно было разглядеть деревянную беседку, которую они мастерили на днях и содзу, окруженное разноцветной галькой. Он задрал голову и вновь посмотрел на небо. Тучи сгущались. Годжо почти смирился с мыслью, что фантазии у него все-таки нет. Однако дело было не столько в отсутствии фантазии, сколько в беспокойстве, из-за которого он не мог сосредоточиться на подобной мелочи. — Ты уж определись, придурок, — прошептал Гето, кусая губу, чтобы не выдать рвущуюся наружу улыбку. — Я тебе нравлюсь или ты меня все-таки любишь? Это, знаешь ли, разные понятия. — Да чтоб тебя! — крикнул Годжо, вцепившись в свои волосы обеими руками. — Ты специально это делаешь? Ведь и сам уже понял, что я имел в виду. Сугуру вдруг звонко засмеялся. Впервые за долгое время по-настоящему, искренне. Одной рукой он порывисто рвал траву, словно подцепил от Годжо его волнение, точно какую-то заразу. Иногда они встречались глазами и ту же секунду смущенно отводили взгляд в сторону. Годжо подумал, что, если бы он признавался Иери в любви, ему бы не было так стыдно. Или все дело в отсутствии опыта? Ведь обычно признавались ему, а не наоборот. — Господи, — сквозь нервный смех выговорил Сугуру. Годжо растерянно и робко посмотрел на него. — Кто хоть единожды увидев эти глаза сможет сказать нет? — То есть… — Ты мне тоже… нравишься. Сатору поник. — Это ты мне так мстишь? Ты намеренно выдержал паузу? — Кто знает, — он поднялся, стряхнул траву с одежды, сонно потянулся и широко зевнул. Тучи унесло ветром куда-то в сторону. Вновь выглянуло солнце. Годжо, помедлив минуту, резко поднялся и схватил его за руку. — Ты ведь никогда нас не оставишь? — Почему ты… — удивление на его лице быстро сменилось пониманием. Годжо крепко сжимал его запястье. Был он отчего-то взвинчен и самую малость расстроен. Обоим казалось, что время на этом холме течет по-особенному. Так же медленно и с какой-то ленцой, прямо как тучи в небе. — Не оставлю. — Клянешься? — Словно ты веришь в клятвы, — он усмехнулся, внимательно рассматривая глаза Годжо под светлой челкой. — Смотри-ка, уже время обеда. Пошли. Он неторопливо шел вперед, крепко сжимая в руке ладонь Сатору. Тот же был на удивление молчалив и мрачен. Трава тихо шелестела под ногами, с камфорного дерева до их слуха все еще доносилось пение птиц и звон амулетов. Далеко впереди первогодки, громко переговариваясь, рубили бамбук. День был замечательный, но чего-то не хватало. Ну конечно, подумал Гето. Никто не достает его разговорами, не отпускает пошлые шутки, не зудит над ухом и не смеется как полоумный на всю округу. — Я ведь люблю тебя, Сатору. Зачем тебе клятва, если у тебя есть кое-что получше? Моя любовь, например. Чужая ладонь выскользнула из его руки. Он медленно спускался с холма, чувствуя, как его спину прожигают взглядом. «Интересно, вновь подумал он, каково это… спать с Годжо Сатору? Какое это чувство, когда он касается своими длинными пальцами кожи, водит по ней губами. Какое у него выражение лица, когда он раздвигает коленом бедра и нависает сверху? Как выглядят его глаза, когда он…». — Так я тебе нравлюсь, или ты меня любишь? Это точно месть! Тебе говорили, что ты чертовски злопамятный? Сугуру громко засмеялся.