Решение

Гоголь приходит несколько раз в неделю. У этого нет системности или чётких дней, зато есть понятная всем в «смерти небожителей» причина: Фёдор Достоевский. Сигма не знает, и не хочет особо знать, что и как происходит между этими двоими, знает только, что Гоголь всегда приходит после. И Сигма всегда его принимает. Эти приходы отдают горечью и болью, после них всегда болит голова и хочется быть где угодно, но не здесь, кем угодно, но не собой, но Сигма всегда его принимает. Как и в этот раз. Гоголь сидит, отвернувшись лицом к стене. Сигма видит линию позвоночника, проступающую через тонкую рубашку, мерное дыхание, спутанные на затылке светлые пряди. Видит, как пальцы напряжённо сжимают простынь. Гоголь, сам того не замечая, часто так делает: застывает в задумчивости, словно решая, уйти ему или остаться, пытаясь понять, что правильно, что нет, но это не так важно: на первый вариант у него никогда не хватает сил, так что через какое-то время он просто ложиться плавно на бок, не укладывается даже, а опускается, словно складывающаяся марионетка, которую перестали держать. Но в этот раз жизнь немного меняет сценарий. В этот раз Гоголь не опускается молча на свою половину (Сигма болезненно думает, что у Гоголя даже есть пресловутая «своя» половина в его кровати. Да что там — в жизни и сердце, и не половина даже, а всё сразу в то время, как у него самого ничего такого нет: с приходом парня исчезает само понятие личного пространства, чего-то «его»), нет, Гоголь продолжает сидеть молча и переломано, а потом поворачивается, и Сигма сталкивается с приглушённой зеленью его взгляда, такого безжизненного теперь, неправильного… Но он всё равно не может отвернуться. Гоголь смотрит из-под чёлки, и больше всего Сигме хочется подняться со стула, шагнуть к нему, в объятия сгрести и что-то успокаивающее шептать, как-то помочь, что-то исправить. Ничего из этого он не может - разумеется. В глазах парня плещется боль, затравленная тоска, предупреждающим сигналом маячащая на фоне: не подходи. Не нужно сейчас. Тут не поможешь. — Почему он… — хрипло произносит Гоголь, и хочет договорить, пытается подобрать слова, заставить себя сказать, но это сильнее его. Это вообще сильнее всего в мире - сказать такое, когда и от мыслей прошибает разрядом боли. И Сигма его понимает. Гоголь замолкает и сдаётся, снова отворачиваясь. И хоть он не договаривает, вопрос всё равно формулируется сам собой, задаётся негласно и висит неотвеченным в его тёмной комнате. Сигма понимает, потому что и сам чувствует нечто подобное. «Почему он меня не любит?» Нет. «Почему он не может меня полюбить?» У Сигмы нет ответа. У Сигмы и самого не укладывается это в голове: как можно не любить Его? Подобное кажется ему нарушением законов физики, самых основ мира: как возможно отказаться от земного тяготения? Как можно не любить свет, солнце, саму жизнь, которая плещется в Гоголе концентрированно, через край, всегда — наружу. Как он может? Сигма всегда стремился понять. Жизнь, людей. Правда, стремился. Но чего он не понимал, так это привязанностей. Не понимал, как жизнь могла складываться таким образом. Почему всё так? Несправедливо, совершенно бессмысленно, тоскливо-безнадёжно? Почему любовь — то, к чему так или иначе стремились все окружающие, работала всегда против, при том как против людей, так и против себя самой? А может всё дело решалось на куда более простых плоскостях? Могло ли быть, что свет и энергию всегда, на инстинктивном мировом уровне тянуло к абсолютному мраку, поглощающей пустоте без какой-либо надежды? Жизнь — к смерти. Гоголя к Достоевскому. Что ж, в этом случае он мог понять происходящее хоть немного. Мог понять, и понимал, что Гоголь никогда не посмотрит на него так, как смотрел на Фёдора. Потому что он — не человек даже, не сильный эспер, не тот, кто может что-то изменить. Но это лишь догадки, ответа у него нет, и противоядия от этой отравляющей влюблённости нет тоже. Ни для парня, ни для себя. Впрочем, если бы и было, если бы можно было спасти кого-то одного, он бы отдал его, спас Гоголя не раздумывая, позволил бы ему жить и дышать вне влияния Фёдора, лишь бы сохранить эту улыбку, лишь бы не было таких моментов — «пожалуйста, забирай, ты можешь не приходить никогда больше, тебя никогда не будет в моей постели и коснуться ты не позволишь, но если есть хоть шанс того, что вместе с этим не будет потухшего взгляда и опущенных плеч, если есть хоть шанс на то, что ты будешь счастлив, я в деле». О, Сигма знает, что отказался бы от всего того, что делает его жизнь жизнью, если бы мог исправить что-то этим. Ведь каждую такую ночь, когда Гоголь проскальзывает в его комнату сгорбленной тенью и отблеском от себя самого, каждый раз, когда падает без сил на его, Сигмы, кровать, плечи вздрагивают, а парень зарывается носом в подушку, он действительно задыхается от этого яда. В такие моменты Сигма ненавидит Фёдора. За эти опущенные плечи, за потухший взгляд зелёных глаз, за вымученное равнодушие, с которым Гоголь позволял ему обнимать себя. За то, что он всегда приходил по ночам после секса — ведь Фёдор никогда не разрешал ему остаться, пусть они и не говорили об этом, но Сигма всё равно понимал отлично, и для этого ему не нужно было быть человеком. За то, что для него — всегда только такой Гоголь, потухший и уставший, за то, что с Фёдором всегда иной, излучающий свет и счастье. Нет, он любил любого Гоголя. Но смотреть на него таким было физически тяжело. Но и отвести взгляд, потерять хоть мгновение с ним — нет, он не мог. Потому что ничего большего у него не было. Он выключал свет, помогал ему раздеться, накрывал одеялом и укладывался рядом, обнимал его со спины, и утыкался лбом в плечо, прекрасно зная, что Гоголь никогда не повернётся и не обнимет его в ответ. Ничего больше того, что теперь, у него никогда не будет. Давно прошли мечты о поцелуях, хоть об одном его взгляде, хоть о чём-то. Сигма не винил его. Не мог. Да и рассчитывать на подобное было глупо. Он был рад просто тому, что ему есть, куда пойти и не приходится быть одному. Но всё же… Всё же когда на утро Гоголь неизменно уходил, оставляя его одного, а в воздухе шелестело несказанное «спасибо», когда ладони чувствовали отголоски тепла от касаний… Это всё было совсем не просто. Оставаться одному на окраине жизни, потому что Гоголь всю её уносил с собой, не знать, когда ждать его снова и ждать ли вообще, гадать, не произойдёт ли что-то ещё, не сделает ли Фёдор чего-то, что окончательно выбьет из него жизнь, как это случилось однажды, когда Гоголь пришёл, упал на его кровать и провёл в ней несколько суток, скрывшись от мира в ворохе подушек и одеял. В тот раз он позволил коснуться себя, потому Сигма знал, что произошло. И знал, что Фёдор может провернуть подобное сколько угодно раз — просто потому, что ему было всё равно. Просто потому, что он не любил его. Поэтому в какой-то момент… Что ж, к этому всё шло. В один из дней он в очередной раз замечает, что эти двое уходят с собрания вместе. Фёдор — с привычным невозмутимым холодом, Гоголь — лучась своей стандартной радиоактивной радостью просто от того, что может побыть с ним. Потому что в этот день всё точно будет иначе. Потому что «будет». Сигма понимал его. Он сам чувствовал бы себя точно так же, если бы боль не расползалась в груди от одного взгляда на него. Остаток дня Сигма работает, но внутри всё скребёт от напряжённого ожидания: он придёт сегодня. Если он ушёл с Фёдором — точно придёт. Так и происходит. В какой-то момент Гоголь скребётся в его дверь, снова приходит, потому что ему некуда пойти, словно выгнанный наружу пёс, и Сигма чувствует, как внутренности сводит от тоски за него и немного — от гнева, потому что нет, Фёдор не может так с ним поступать, права не имеет. Но по каким-то причинам Фёдор мог и поступал. И всё по-новой: Гоголь, абсолютно вымотанный, засыпает, и Сигма отстраняется, вдруг чётко осознавая, что не сможет так дальше. Не станет смотреть на него таким. Он не Достоевский, это правда, у него нет боевой способности, у него вообще ничего нет, если на то пошло. И теперь… Что ж, это может сыграть ему на руку. Узнать о местоположении страницы с помощью своей способности. Гоголь спит, поэтому ничего не почувствует. Может позже, на следующий день, к нему придёт информация, которую он хотел узнать, но это будет не так важно. Дальше — добраться до неё. Конечно, проникнуть в тайник Достоевского сложно, но… Сигма смотрит на плащ, который сам сложил аккуратно на стуле час назад. Он никогда не делал этого прежде, но что-то подсказывало, что если получится — Гоголь не будет его винить. А если и будет, но при этом будет счастлив? Какая разница? Сигма поднимается, аккуратно складывает документы на краю стола, не представляя, сможет ли вернуться к ним после, накидывает на плечи его плащ и выходит из комнаты.

***

Всё действительно оказывается проще, чем он предполагает: со способностью «шинели» к телепортации ему удаётся не то что обойти охрану — в тайник попасть. Тайник, существующий только с одной целью: сохранить страницу, с помощью которой можно переписать реальность. Страницу, которая создала его и которая, по иронии судьбы уничтожит — не на физическом уровне нет. Это слишком просто. На куда более глубоком, важном. Сигма делает медленный шаг вперёд, и сердце пропускает удар. Внутри в ожидании дребезжит сердце — дрожь натягиваемой струны. Он знает, что должен сделать. Знает, что должен написать. Знает, кого выбрал Гоголь и знает, что не сможет пойти против его решения, не сможет записать своё имя рядом с его, не сможет искусственно заставить его полюбить себя. Но по каким-то причинам в голове только… «Пожалуйста выбери меня, хоть посмотри, хоть раз приди «ко мне», а не «от него», просто повернись хоть раз, обними меня сам, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, люби меня, и я всё исправлю, я стану сильнее, сделаю как нужно, я…» Сигма меланхолично смотрит на страницу, сжимает и разжимает пальцы, силясь унять дрожь. Он не сможет заменить Достоевского. Знает, что не сможет. Хватит. И думать не смей. Прекрати. Поэтому через минуту на странице мелким и аккуратным почерком появляется заметка о том, что Фёдор Достоевский любит Гоголя. Сигма знает, что Фёдор убьёт его за такое. Знает, что больше Гоголь к нему не придёт. И когда через некоторое время Гоголь снова уходит к Фёдору и не возвращается к нему после, Сигма, помимо всепоглащающего отчаяния, всё же чувствует себя немного лучше, зная, что в мире стало больше улыбок Гоголя — никакой больше потухшей зелени глаз. Он поступил правильно. Он смог защитить то, что ему дорого. И может когда-нибудь… Может когда-нибудь Гоголь сможет его полюбить.