ночь близка

простые настенные часы с оббитой потускневшей краской бледно-жёлтого цвета на последнем издыхании пробили два ночи: квартирник у егора закончился вот уже как четыре часа. так, как в десять часов автобус до дома уже хуй встретишь, егор по доброте душевной уложил девушек и олега спать у себя в комнате, себе при этом постелив на полу в коридоре, а вот вадиму что-то не спалось. пока нахальный рыжий котяра стёпа исследовал столы в поисках еды, кузьмин смахивал его на плитку в пятый-десятый раз и чуть задумчиво перебирал металлические струны на гитаре, периодически подкручивая некоторые для лучшего звука и вспоминая довольно уютный и тёплый квартирник, что произошёл сегодня вечером под добрые смешки и робкие слова. он услышал тихие шорохи и шуршание домашних тапочек, и через секунду из-за угла вынырнула заспанная голова егора: — хули не спишь? — сонно протянул летов и прошёл на кухню, одёргивая растянутую футболку. он развернулся к плите, достал чашку и осторожно налил себе из кастрюли воды, тут же поворачиваясь к лукичу и опираясь на стойку копчиком. так и не дождавшись ответа от вадима, он отпил немного жидкости. — кушать хочешь? — а? — поднял на него взор глубоко карих глаз лукич и, понимая, что переспросил он по инерции, снова стеснительно заизучал взглядом гриф гитары. — не-не, спасибо, игорёш... — не выёбывайся ты, как неродной, блин, — егор поставил чашку на стол и подошёл к холодильнику, попутно потрепав вадима по патлатой голове, — есть салат, если прям наедаться нет желания. правда, кузьма все огурцы съел, ты уж извиняй. — да я без огурцов как-то проживу, и без того, родной, балуешь, — тихо хохотнул лукич и потянулся рукой к шее: застеснялся больно. тем временем летов снял с салата плёнку и поставил его перед вадимом, предусмотрительно положив возле миски со смесью капусты и моркови незамысловатую вилку. — а чё это ты с гитарой сидишь, а? — егор своровал с тарелки один-единственный ломтик огурца и скоротечно отправил его в рот. — может, споёшь для мужика своего что-нибудь? — он смягчающе заулыбался и, кажется, покраснел. лукич лишь захрустел капустой и похлопал узкой ладонью возле себя. егор себя ждать долго не заставил — уже через секунду по-хозяйски отягощал плечо вадима своей головой и смотрел на свернувшегося в калачик стёпу. — первомайские колонны... — высоко запел лукич и заставил егора широко улыбнуться от узнаваемого с первых нот мотива. он в стороне не остался, и поэтому, перебирая длинными пальцами локоны димы, поддакнул ему: — словно розовый батон! — и, стараясь не мешать юноше романсить дальше, изо всех сил сдерживал радостный смех. — человечие глазёнки, словно маковы росинки... — чуть более игриво зататакал лукич, лениво подмахивая себе головой. летов легонько толкнул его в плечо, чтобы он успокоился, и запел вместе с ним "эту булочку с маком, эту первую маю". на словах про карамельный мавзолей егор всё-таки не выдержал и начал громко ржать, но вадим сгруппировался и быстро закрыл ему рот ладонью, жертвуя гитарной игрой ради спокойного сна остальных. летов хотел было его укусить, но лукич оперативно убрал ладонь и запихнул ему в рот большой ком капусты. — это булочка с, э-э... капу-устой, это первое мая! — продолжил без аккомпанемента вадим, с интересом наблюдая за сердитым и жующим салат егором. — словно праздничный пирог... — ...щас, блять, перед тобой сто дорог будет, когда я тебя подсрачником к кузе погоню, — всасывая последнюю часть струганной капусты, обиженно пробубнил егор, но на плечо опустился. — вот так возьмёшь и меня прогонишь? — лукич поставил гитару возле стены и обнял летова за предплечье, поднимая рукав футболки и дотрагиваясь к тёплой коже. — и не жалко тебе меня, беднягу, будет? — будет, но что сделаешь? — егор всё же улыбнулся, затем он встал и подошёл к плите за второй чашкой воды. — не нежишься со мной, а сплошь песенки свои поёшь, да квартирники устраиваешь... — нежности, говоришь? — наклонился к столу лукич, — будут тебе нежности, не зря же брал... — он вынул из кармана брюк пакет из желтоватой бумаги, и вскрыл его, оторвав начало зубами. содержимое напоминало собой бенгальские огни. — кинь спички, будь добр. егор скользнул рукой по столу и, найдя наполовину пустой коробок, бросил его лукичу с заинтересованностью в глазах. вадим поймал спички, будто ловил их всю жизнь, достал один "бенгальский огонь" и запалил его. когда он без привычных для такого вида пиротехники искр начал спокойно гореть, лукич задул его, и кухню постепенно начал наполнять витиеватый дым с виноградным ароматом. лукич достал из пакета что-то, похожее на клячку, и протолкнул металлическое основание благовония в эту непонятную егору массу, после чего положил её на стол и взглядом пригласил летова к себе. егор, усевшись напротив лукича, сделал глубокий вдох носом и аж закатил глаза от обильности идущих к нему запахов: — ебать... — не-ет, так точно вдыхать не надо, задохнуться можно, — лукич засмеялся, внимательно изучая своего дурашку глазами, и придвинулся чуть ближе. — они настраивают на хороший лад. — кто "они"?... — егор не успел закончить мысль, ибо почувствовал на своей щеке тепло лукичевской руки одновременно с его на удивление мягкими губами. летов довольно улыбнулся и прижался к вадиму плечом, накренив голову вправо и любовно заправляя выбившуюся прядь его волос за ухо лукича. вадим прикрыл глаза и, пока в его сердце взрывались сотни фейерверков и пахнули столько же благовоний, оглаживал летовскую шею, мягко массируя каждый белёсый шрамик с детства и почти незаметные, но любимые им родинки. их тихие нежности видела только близкая ночь, взирающая на единственное горящее в старом панельном доме окна, а точнее на два чёрных силуэта, чьи багровые щёки были видны даже сквозь декабрьскую темноту и густую пелену мистического дыма. лукич в последний раз потёрся кончиком носа о нос егора и ласково чмокнул его в щеку, крепко взяв его руку в свою и бархатисто переплетая пальцы: — нанежились и хватит... спать не хочешь? — хочу, очень, — делая акцент на каждом слове, мурлыкнул егор и прильнул к его шее. — ну, пойдём, почти спящий красавец, только поднять бы тебя... — лукич свободной рукой открыл окно, дабы выветрить стойкий виноградный запах и освободить уставшего егора от лишних хлопот. — а на руки слабо? — повис у лукича на шее егор и бесстыдно закинул на него худые ноги. — мне вставать лень. вадим вздохнул: — держись крепче, игорь, — и аккуратно поднял его, слегка укачивая и пытаясь пройти в узкий коридор без увечий для них обоих. ночь обещала быть спокойной.