чёрный лебедь

за окном — суровые реалии маленького пригорода, грозные тучи и едва виднеющееся солнце, радости в котором девушка, сидящая в своей квартире безвылазно около пяти дней, уж точно не находит. в небогато обставленной кухне воет закипающий чайник, и она с нежеланием встаёт со своего места, дабы прервать эту отвратительную симфонию. черный чай согревает тело, и теперь она уже не ежится от мерзкого холодка, из-за которого приходиться невольно содрогаться. после олимпиады красная балерина осталась танцевать в одиночестве. она словно маленький, неоперившейся птенец, выпорхнула из гнезда слишком рано — но как выпорхнула.. теперь ее окружала отрицательно настроенная толпа, в которой стоял настолько закономерный, агрессивно-злорадствующий негатив, что в один момент Алина осознала — слез не осталось. плакать было поздно, и, что самое главное, это бы ничего не изменило. — я приеду? — слышит она в телефоне самый драгоценный голос на свете. голос спасения, голос ее победы и проигрышей, взлета и падений, голос правосудия и бесконечного превосходства, голос, которым она одержима. он выложен бархатом и пропитан приятной хрипотцой, такой голос просто не может не побуждать на действия. — да. свой она оценивает в противовес — такой по-детски высокий и противный до боли и звона в ушах, — Алина предпочитает молчать. ее уже обвиняли в неумении говорить и правильно излагать свои мысли, поэтому все, что в последнее время делала фигуристка, сопровождалось чаще всего именно молчанием. — пожалуйста.. торопливо-умоляюще добавляет, словно от этого приезда зависит вся ее жизнь. эталоном женщины для нее всегда была Этери, хотя матери она говорила другое, не преследуя цели ее обидеть. у нее даже имя было такое.. необычное, с отсутствием даже минимальной банальности. в ее имени спели грузные виноградные лозы, ее имя пахло красным грузинским вином, и только оно сохраняло какую-то древнюю царственность, которой не было ни у какого другого имени. она не заставляет себя долго ждать, хотя Алине показалось, что она ждала около столетия. Этери заходит без приглашения — грань между тренером и учеником уже давно стёрлась, казалось, ее никогда не было вовсе. она с ходу кидает дорогое пальто на потертую тумбочку и достает из сумки огромную коробку шоколадных конфет с апельсиновой начинкой. — это.. мои любимые, — не смогла не улыбнуться Алина от той мысли, что женщина запомнила. она говорила об этих конфетах когда-то очень давно. — ну да. стала бы я покупать это себе, — саркастично ответила Этери, глядя на фигуристку. она распахнула руки. — иди ко мне. Алина бросилась к ней в объятия, прижимаясь головой к костлявому женскому плечу. ее щеки коснулись светлые кудрявые волосы, мягкие-мягкие, как ненастоящие. — ты здесь одна? — спрашивает Тутберидзе. ее проницательный шепот обжигает нежную девичью кожу. — да. мы с мамой отметили победу пару дней назад. — слово «победа» кажется совершенно неправильным. она его боится, стесняется, противится, как огню. победа — это когда честно. когда через силу, слезы и кровь вперемешку с потом. «но разве у меня было по-другому?» — и больше она не приходила? — я попросила, чтобы меня не тревожили. она не беспокоится за меня, знает, что справлюсь. — тонкие ноздри вздымаются, сердце бьётся в позолоченной клетке. Этери обнимает сильнее. — тем более.. вы рядом. — с надеждой произнесла девушка, будто это было вопросом. она боялась что-либо утверждать сейчас, ибо малейшая неосторожность могла все испортить. — мне ничего не грозит, пока это так. — моя ласточка. — сжимает сильно, до боли в лопатках. — я всегда рядом. — я не хочу такую победу, — Алина лепечет все, что первым взбредёт в голову, окончательно выбивается из колеи; мандраж охватывает хрупкое детское тело, но слезы не текут. — лучше бы я была навсегда последней, чем первой в этом году. — ну что за глупости, — злится Этери, быстро целует в макушку. — ты ещё не понимаешь, насколько дорога эта победа. ты в историю вошла, Алина. думаешь, у тебя было меньше прав на эту медаль? люди всегда будут ненавидеть того, кто сильнее их кумира.. ты сильнее. теперь уже не просто судя по олимпиаде.. а навсегда. — слова эти порочны и запретны, но так сладко, сладко от них становится где-то в низу живота, где уже не раз свело спазмом. Алина поднимает свои большие, карие глаза, и видит в других решительность и четкую уверенность. все в девичьем теле трепещет. ее сердце бьётся истощенной птицей, кровь бурлит и быстротечно перемещается по фиолетовым венкам. кожа ее тонкая тонкая, как фарфор, кажется, что если мягко коснуться в правильном месте, можно перекрыть аорту и заставить задыхаться. — я люблю вас. — коленки ее содрогаются от нахлынувших чувств, и она в нелепом жесте тянется алыми губами к острым скулам. все слилось воедино — ее судорожный, почти истерический смех со слезами после победы, тренировки нон-стоп, разгрызанные в кровь ногти, сломанные пальцы, шрамы на стопах. среди всего этого светом в кромешной тьме была она. всегда. даже маленькой девочкой Загитова оставалась после тренировок ещё долгое время, пока волосы с золотистым отливом наконец не исчезали из поля зрения. все ее движения, весь ее образ — она все впитывала как губка, но повторить никогда бы не смогла. потому что это уже повторяла другая. та, что взглядом своим очаровывала миллионов. та, что танцуя на льду, завоёвывала не только медали, но и всеобщую любовь. и та, которая для Этери всегда будет самой близкой. — если вы не останетесь, я умру. — я всегда здесь, оленёнок. — Этери понимающе кивает в ответ, совсем не осознавая того, с каким посылом говорила Алина. она подставляет бледные щеки для поцелуев, целует в ответ, но никогда не поймет того, что чувствует ее чемпионка. — победил черный лебедь. — что? — отстраняется Этери, внимательно рассматривая детское лицо, ставшее в один миг таким серьезным. по-взрослому серьезным. — победила не Китри, а черный лебедь. женщина около нескольких секунд непонимающе взирает на нее, а потом усмехается, как будто прозрев. — да.. черный лебедь. ведь в произвольной ты осталась второй. «я и не про это говорила», думает Алина и горько улыбается в ответ.