Пневмоторакс

      Запястье Милковича начинает понемногу затекать и похрустывать от постоянного нахождения на баранке руля и напряжения, издавая редкие, тихие щелчки в салоне автомобиля.       За последние пятнадцать минут это был единственный звук, помимо стандартного шума езды, что весьма напрягало. Мысли о дороге медленно, но верно перетекали в воспоминания: такое же ощущение, когда долго не можешь уснуть, а под веками то и дело мелькают все твои проёбы за последние несколько лет. Микки едва дёргает головой, в попытке отмахнуться от этих мыслей, но только и делает, что загоняет себя в ещё больший тупик.       После того случая на закрытом футбольном поле всё, мягко говоря, пошло по пизде. Чёртова Саманта, заключение Йена, потом иенова, ебанутая во всех смыслах, мамаша, снова Саманта, тюрьма, побег.       А что, если бы эта белобрысая сука не случилась, а Йена бы не нашла военная полиция? Что, если бы эта блядь не случилась во второй раз и в тюрьму бы уже не загремел сам Милкович?       Внутри у Микки что-то неприятно тянет и указывает на то, что всё началось куда раньше. Он, кажется, до сих пор винит себя за то, что не смог в нужный момент найти слов, не смог сохранить что-то, что стало впервые действительно дорогим, почти единственного, кого он мог бы назвать семьёй.       Он полностью берёт вину на себя, так как сам уже подумывает, что и ему бы не хватило невнятного, дрожащего «Не надо», чтобы остаться и, чёрт возьми, быть просто рядом. Разве Йен хоть одиножды мог бы прочитать всё по глазам и не требовать внятного трёпа о том, насколько Милкович в нём нуждается?       Нет же, Йен стоял, глубоко вдыхая и выдыхая, молча наблюдая за тем, как Микки стоит и задыхается с перекрытым кислородом.       И всё же, сейчас они едут "на каникулы" в одной машине, а Микки тем временем искренне пытается не заработать косоглазие и следить строго за дорогой. После стольких месяцев на Йена невозможно насмотреться. Рыжим засранцем не надышаться просто.       И оба уже знают, что Милкович никогда в жизни не скажет об этом вслух. И Йен вроде бы наконец-то научился слышать все признания теплом пальцев на предплечьях, взволнованными синими глазами и едва подрагивающими ресницами во сне.       И чёрт его знает, чего ещё ему может не хватать.       Йен будто только и цепляется за каждую возможность оттолкнуть его от себя. Клетки отчаянно отторгают новое, донорское сердце внутри, возомнив, что оно слишком хорошо для этого безнадёжного организма, даже изнутри проросшего медной проволокой, что затуманила рассудок.       Ведь слишком хорошо вот так сидеть рядом, как вчерашним поздним вечером, и наслаждаться запахом свободы, разделяемым с самым драгоценным, что у него есть, единственным, кого он предпочёл взять с собой.       Не смотря на то, сколько раз перед этим жизнь любезно окунула обоих во всё имеющееся дерьмо, прибереженное для южной части Чикаго.       Не смотря на то, как Микки старается никогда не привязываться ни к чему: будь то вещь, будь то человек.       Йен бездумно водит пальцами по едва ли ровно выбитым буквам на фалангах пальцев Микки, которые тот положил на ручку коробки передач. Милкович упрямо смотрит вперёд, переворачивая ладонь и сплетая пальцы. Йен с каждым разом всё как-то более неуверенно поддаётся подобным движениям, а Микки в ответ просто тихо чертыхается и отдёргивает руку.       Желудок медленно скручивает не то от запаха бензина, не то от надолго ли неосознанного осознания поведения Йена. Глаза едва начинает щипать, а внутренности окончательно сворачиваются в один тошнотворный ком. Микки тормозит тачку, а Йен в ответ смотрит куда-то сквозь него.       Милкович сглатывает и переводит взгляд на лобовое стекло, пряча глаза и стараясь держать голос ровным: — Зачем ты согласился? — Ты о чём? — Какого чёрта, Галлагер? Ты ведь изначально знал, что не доедешь со мной, что в последний момент кинешь, так объясни мне, какого, мать его, хуя ты тут забыл? — Микки сам себя не узнаёт в интонациях, когда резко повышает тон. Он выглядит весьма забавно, выкрикивая это не в сторону собеседника, а в стекло.       Парень мнётся, стараясь подобрать слова: — Я хотел подольше побыть рядом с тобой. — Йен, — имя, что так редко произносится вслух, прорезает грудную клетку, отдаётся тупой болью и металлическим вкусом где-то на задней стенке горла. В ушах раздаётся тихий, назойливый звук, как от спускающегося шарика, — ты — ёбаный эгоист.       Голос рыжего тихий и едва перебивает свист в голове Милковича: — Я хотел бы поехать дальше, Микк, правда хотел. Но, понимаешь? Я едва только свою жизнь наладил. — Йен делает какое-то неприятное ударение на слове «свою», а потом пытается взять брюнета за руку, но тот дёргается, будто Галлагер действительно состоит из огня без всяких там рыжих метафор. — Не трогай меня. Не прикасайся, блять, ко мне. — Он всё-таки поворачивает голову в сторону Йена. Тот перед глазами пляшет болезненным рыжим-серо-зелёным и не даёт и без того подробленным мыслям собраться в кучу. — Если в тебе, блять, осталась хотя бы крупица понимания о том, что ты своими выкидонами делаешь мне пиздецки больно и если тебе хоть немного не похуй на это, то выйди, нахуй, прямо сейчас.       Рыжий поджимает губы и смотрит прямо в посеревшие глаза напротив.       Микки сглатывает: — Йен?       В плевральной части дыхательных органов давление ниже и за счёт этого лёгкие остаются наполненными и не спускаются. При пневмотораксе всё происходит ровно наоборот.       Микки буквально видит, как синеют кончики пальцев, а перед глазами начинает мутнеть.       Микки хотел бы слышать иронию, но слышит только жуткое, фантомное хлюпанье в собственном голосе: — Ты выйдешь сам или помучаешь меня до границы?       Галлагер, готовый к ударам по лицу, груди и всему, до чего можно дотянуться, перегибается через коробку передач и касается своими обветренными губами мягких, горячих от сдерживаемых эмоций, губ Милковича. Тот рад бы был оттолкнуть, ударить, нажать на газ и выбросить чёртового уебана на ходу, но только и может, что зарыться пальцами обеих рук в ржавь волос и поглаживать мочки ушей, внимая и запоминая.       Не смотря на то, что чертовски ненавидит оставлять что-то на память и привязываться.       Йен вжимается вплотную, едва неловко стукаясь зубами. Просто водит губами по чужим, без языка, слюны и прочих приблуд. Они нужны когда людей связывают не то, что чувства, но хотя бы не тяжёлые общие воспоминания.       Милкович чувствует, как Галлагер сначала звучно отстраняется, а потом прижимается с новой силой, уже приоткрывая рот и позволяя себе прихватывать зубами пухлые губы. Микки не отвечает, он чувствует, как Йен цепляется за его футболку в области груди, сжимает ткань, а потом отпускает, оборачиваясь ладонью вокруг плеча.       Микки впитывает в себя чужое дыхание и боится открыть глаза, так как слышит, как Йен рвано отдёргивается и открывает дверь.       Он, на свой страх и риск, поднимает слипшиеся веки, лишает себя преимущества не видеть и закрыться от происходящего. Он едва слышно выдыхает: - Я чертовски надеюсь, что больше никогда тебя не увижу. На большее запаса воздуха уже не хватило.