Это все, что нам осталось

Квартира сжимала его своими стенами, жрала темнотой, теряла в себе множеством узких коридоров. Сириус сидел на своей темной кухне совсем один, и слушал, как ругаются соседи за стеной. Они бьют посуду, кричат что-то неразборчиво, но пылко, и Сириус думает, что лучше уж так, чем молчание. Огонек зажигалки вспыхивает во мраке, отражается в стекле окна, и вновь темнота. Сириус курит прям в комнате, забравшись на стул с ногами, методично стряхивая пепел в кружку, с засохшим на дне чаем. Бокал с красным, горьким вином заляпан пальцами. Он вскоре полетит на пол, неловко задетый локтем. Сириусу его не жаль. Но этот бокал в этом доме был последним. Он теребит ложку, одиноко лежащую на столе в крошках, она побрякивает каждый раз, когда вываливается из холодных пальцев. Через грозовые тучи проглядывает луна. Она видела столько несчастных, таких же сломленных молодых людей, пьющих в одиночестве. Она видела столько смертей, столько счастья и столько слез, но Она все также висит мертвым шариком далеко-далеко, и смотрит, смотрит. Сириус завидует ей. Ему бы хотелось стать хоть немного таким же безразличным ко всему, как она. Потому что сейчас он чувствовал слишком много, и от того становилось еще больнее. А он ведь думал, что больше не почувствует такой боли. Свято верил, что если оторвать пластырь резко, зажмурив глаза — боль будет мимолетной, и скоро все забудется. Но вот он сидит один, на темной кухне, и ждет. Ждет, когда его любовь зайдет в их квартиру, снимет обувь, куртку, сложит рюкзак на пуфик в прихожей. А потом скажет, что больше так не может. Щелкает дверной замок, но для Сириуса — будто пистолет сняли с предохранителя. Сигарета дымит в кружке, осколки отодвинуты голой стопой под стол. Они обнимаются в качестве приветствия, и Сириус прижимается близко, сильно, и понимает, что это все, конец. Сириус сжимает пальцы на руках Римуса и утирает выступившие слезы о его плечо. — Думаешь, это все? — Римус проводит ладонью по спине Сириуса, второй касается его волос. — Просто помолчи, — Сириус зажмуривается, и не выдыхает, задерживает дыхание. Будто выдохнув, он признает. Впрочем, он признал давно. Просто не мог смириться. Сириус обнимает свою самую сильную, самую нежную любовь и понимает, что даже эти объятия теперь не для него. Не такие, как хочется. Не такие, какие были раньше. Если бы он мог, то космос тоже плакал бы вместе с ними. Но космос не плачет над человеческой глупостью, над страданиями людей он лишь смеется. И ему чужда любовь, наверно поэтому он такой холодный и вечно одинокий. — А я влюбился, знаешь — Римус складывает свои вещи на стул, смотрит на Сириуса с горьким сожалением, но извиняться не подумает. Он не виноват. Никто не виноват, но Сириусу от этого не легче. Он снова закуривает, затягивается, выпускает дым в сторону от Люпина, прикрывает глаза. — Останешься сегодня? — Сириус не сможет ночевать один в эту ночь. Ему необходимо обманывать себя хотя бы еще один вечер. И Римус останется, потому что тоже не сможет. Пусть он и не чувствует больше ничего, кроме сожаления и вины. Он хочет отмотать время назад. Туда, где от их взаимной любви хотя бы что-то оставалось. Туда, где Сириус думал, что у них все будет хорошо. Туда, где он сам был в этом уверен. — Прекрати это, я тебя прошу, — Сириус не звучит жалобно, он брезгливо морщит нос, кистью руки машет, мол, не беси, — Невозможно смотреть на твое лицо это заебанное. Никто не умер, и ладно. Римус выдавливает усмешку, опускает голову. И вправду, никто ведь не умер. Все хорошо, они продолжат жить дальше. Будут созваниваться иногда, лайкать фотки друг друга в Инстаграме. Будут счастливы с кем-то еще, не вместе. Для Римуса никто не умер, он уже справился с этим ощущением пустоты, у него теперь другая любовь. А Сириусу проходится день за днем хоронить заживо свои чувства, самое важное, что у него когда-либо было. За окном все-таки начался дождь, и Римус поставил чайник. Сириус мечтает остаться в этом мгновении навечно, затягивается еще раз, и отпивает вино прям из горла бутылки.