Снимай портки, родной

      Толпа гудит: я слышу голоса — их так много. Какая-то путаница, никак не пойму как мне удаётся смотреть так далеко? Слушать запретные речи. Все эти слова пугают, они непривычны и бессмысленны. — И снова я здесь.       — «Ахуеть» — слышу я из толпы и поворачиваюсь. Передо мной стоит молодой парень, лет двадцати: с короткой стрижкой, и мерзким прищуром. На его коже, как говорит молодёжь — «татухи». Практические по всему телу расползаются чёрные линии, всяческие разнообразные узоры. В глаза бросается чрезмерная самоуверенность и беспредельная нахальность.       — Вы это мне, простите? — не выдаю свою панику, никто ранее не мог видеть меня. Я ходил невидимкой среди людей, рассматривая каждого — их одежда похожа на лохмотья, внешний вид сбивает с толку: прически, безбожная манера поведения, бесстыжие слова наподдающиеся никому здравому смыслу. А ещё реки и реки спиртных напитков.       — Ну а кому ещё, че обдолбанный и без меня? — парень подходит ближе вскинув брови вверх, тянет свою руку, потягивает хриплым голосом, — я Эд. Среди всех кто тут находится, ты выглядишь странее всего. Так кто ты?       Антон стоит в изумлении, от лихого напора парня. Слишком наглый, слишком пахабный, слишком бесцеремонный. Отвратительный человек. На первый взгляд покажется, что тот ещё блядун. Жать руку он ему даже не собирается, прячет её в карман брюк.       Когда я проснусь, всё вернётся на круги своя, а пока придётся потерпеть этого нахала. — Я Антон. Обычный химик, увлечённый своей работой. На меня не стоит обращать внимание, — делает небольшую заминку, — я собираюсь скоро покинуть это место. — Холодный пот течёт по виску, я мнусь словно девственница на торжестве. Да так оно и было: своим взглядом он прожигает во мне дыру, после каждого моего слова.       — Как же, блять, весело. Сейчас умру. — подаёт голос парень, смотря из-под лобья, — раз химичить любишь, пошли ебнём водяры.       — Простите, я вас не понимаю, — отхожу на шаг назад, делая щепки у себя на запястье. Просыпайся, чёрт возьми, проснись.       Антон растерян, испуган, расстроен, вымотан, в полном разочаровании. Уже несколько месяцев, проваливаясь в сон он попадает в будущее. Двадцать первый век — с ума только сойти как изменилось всё вокруг. Вся эта жизнь напоминает ему нескончаемый публичный дом: никаких тебе запретов, замужем, женат — не важно. Одна похоть, полуголые бабы, истошные стоны да крики. Голова кругом от всего этого недопонимания. И каждый проклятый день он оказывается в каком-то доме, где играет музыка, танцуют и выпивают люди. Это ему не балы или торжественные приёмы. Здесь всё иначе.       — Чувак, ты меня боишься что-ли? Бля, я тебя трогать не буду, просто выпьем. Без интима — я вам обещаю. Раз уж мы на «вы», поиграем в эти игры, только, блять, это реально стрёмно. Я даже с училками на «ты», — усмехается парень, хмуря брови. — Вот выпьем и поиграем, а пока давай на "ты", а то как старцы ей-богу.       — Я на барана похож? Тем более на обездоленного, — какой же он балда, несёт ересь всякую, сил уж нет это слушать. Подумал про себя Шастун, утнувший свой взор в пол, набираясь сил ответить колкостью. Впервые за все месяцы захотелось быстрее проснуться, чтобы не видеть эту бестолочь. — Ты можешь ко мне не подходить больше? Найди другого кого, и пристань. Почему я-то?       — Ха, бля, — смеётся парень, чуть покачиваясь, — ты тоже этот мем видел? Так это же лже инфа, можно спокойно называть людей «чуваком», к барану и тем шуточкам эта фраза никак не относится. Поменьше сиди на ебланских сайтах. Дядя Эд научит тебя, какие сайты посещать и что смотреть. — подмигивает парень, приближаясь ближе к Антону, щурясь, рассматривая в нём каждую деталь, каждую линию на лице,— почему ты? Почему я подошёл к тебе? Почему выбрал тебя? — шепчет всё тише с каждой фразой, оттягивая ворот на свой футболке. Так и сверлит взглядом.       Антон замирает, но всё так-же держит дистанцию от Эда. Он прекрасно понимает что перед ним содомист, пытающийся ближе прильнуть к нему. Педерастией он ещё не промышлял — даже не фантазировал. Ему не была интересна ни та сторона, ни эта. Он был занят исключительно работой — вкладывал и отдавал самого себя полностью, не думая о дамах или сударях. Любовь — это вздор, абсурд, нелепость, постоянно стеснение себя — своя индивидуальность от этого гаснет. А этот мальчик, на его взгляд, предлагает судя по всему услуги проституции.       — Мне не важны нынешние терминологии данного слова, ты заводишь меня в тупик своей нескончаемой болтовнёй!       Антон понимает, что отчитывает его как глупого и непослушного ребёнка, каким он и является в его глазах — никакого чувства такта, одна сплошная болтовня. Паника подступила, ком в горле не даёт дальше вымолвить и слова. Ему уже плевать, что тот пытается узнать его поближе или предложить провести ночь вместе — хочется уже проснуться, и не возвращаться в это место и время. Его время — это девятнадцатый век, ему срочно нужно обратно, но как на зло, чёрт возьми, он не просыпается.       — А также не подходи ко мне, столь близко, мы толком не знаем друг друга, и честно говоря, я не хочу заводить здесь и сейчас какую-то дружбу. Тем более близкую.       — Чуви, послушай, «буду так теперь тебя называть» я не хотел задеть твоё это, личное пространство или че там, не мастак говорить — сам видишь. Ты посмотри вокруг как люди одеты, затем на себя: словно приехал с какой-то роливухи или прямиком из какого-то там века блудливых королей, — посмеивается Эд, не сводя взгляда с Антона. — Я и подумал, может аниматор какой-нибудь, решил доебаться до шмота.       — Вот видишь, мы не понимаем друг друга, а значит наше общение приводит в никуда. — Какой же болтливый и настырный. Ну хотя, может это то, что надо, такой расскажет об этом времени всё что мне надо. Он кладезь знаний, может не совсем полезных, да и мудрецом его не назовёшь, но всё же введёт меня в курс дела.       — Химик в костюме принца Чарминга ещё и возмущаться может, ути Боже мой, надуй ещё щёчки, — Эд играется, хочет вывести на эмоции, нашёл так сказать «шута», для потех.       Но тот и вида не подаёт, смотрит словно сквозь него. Кажется наконец-то просыпается, голос Эда становится тише — он говорит, но Антон не может уловить и слова, лишь его губы шевелятся, а в ответ тишина. Каждый день напротяжении двух месяцев с Антон никто не разговаривал — люди не видели его. Он слушал разговоры в толпе, запоминал новые слова, считая, что Россия не стояла на месте — их язык развился до более беспардонных и парадоксальных слов. Из тех, что он слышал, ему понравились больше всего: тостер, компьютер, лифак, чилить, и загадочное слово «гандон» — значение которого он так и не выяснил, слышал его несколько недель назад, когда девушка кричала на парня. Его эта ситуация здорово повеселила, пусть это и звучало злобно, но слово красивое.       — Опять заснул в своём затхлом подвале, странь! — Кричит мужчина замахиваясь рукой, ударяя по голове юноше.       Антон чувствует как что-то прилетает ему в голову. От этого он просыпается, вскидывает голову, с трудом открывая глаза, чешет место ушиба от боли. Сфокусировав кое-как свой взгляд, видит, что перед ним стоит как всегда недовольный Арсений Сергеевич, в позе статуи, злобной естественно. Хотя глаза будто бы сожрут сейчас живьём. Ещё один мерзкий прищур ощущать на себе, это уж слишком.       — Что уставился как на статую? — Антон лишь отворачивается чтобы усмехнуться, ну ведь он и правда статуя. Если во дворе её и возведут, то выглядеть она будет также как сейчас он смотрит.       — Ничего, Арсений Сергеевич, — я подрываюсь с места, всё так болит — взвыть хочется. Ноги, спина, шея, а теперь и голова истошно ноет, всё благодаря этой графине мужеподобной.       Антон Арсения просто невыносил, его постоянные крики и пьяные дебоши выводили каждый раз.       Антон — принеси то       Антон — подай это       Антон — не позволяй больше напиваться       Антон — убирайся с глаз, не могу видеть твою колхозную морду       Антон — не смей смотреть на меня       Антон — не дыши в моём присутствии       Антон, Антон, Антооооон!       Постоянно день за днём. И грех бы жаловаться, но тот же не сдаётся, усложняет жизнь как может, глумится без конца.       А в последнее пару месяцев всё немного изменилось. Антон почувствовал некую важность в своей персоне, и не давал насмешкам Попова сильно проходиться по нему, тем самым он перестал бояться ему перечить. Говорил всё как есть, не заботясь о последствиях — не иначе разговаривал с ним на равных. А после того нелепого разговора, где Шастун объяснял как он попадает в будущее, когда засыпает — Попов грозился выпороть его собственноручно за враньё, называя его колдуном, который обезумел в своём подвале от безделья.       — Сукин сын бесстыжий, — вздыхает подойдя ближе, — сколько раз я тебе приказывал называть меня «мой господин». Всего лишь два слова. Неужели так трудно запомнить для твоей пустой головушки?       — А чего же это вы откликаетесь? Если мне нельзя молвить эти слова — так может оно и не вам предназначалось? Скорее всего я назвал тут одну из крыс, а их тут много. И к тому же, не могу сейчас не блеснуть умом, но, — слегка делаю паузу, смотрю надменно, начинаю дразнить, — и там и там два слова, но видимо я выбрал неправильно. Мой Господин и Арсений Сергеевич, из этих вариантов, мне нравится второй, уж прости.       — Слишком ты мудрый с утра пораньше. Ты утомляешь только своим присутствуем. Однажды настанет тот день, когда папаша тебя вышвырнет как ненужного котенка.       — Ну вот видишь, пока твой «папаша» как ты выразился, сам не придёт и не выставит меня, наш разговор окончен. Я работаю не на тебя, а на твоего отца, твоё слово для меня пустой звук, как видишь сам. У нас из общего, только, что я тебе спирт изготавливаю, ничего больше. — А вот сейчас начнётся, я разворошил пчелиный улий. Остаётся лишь переждать шквал нападок и капризов злобной маленькой принцессы. Характер у него ужасный: с виду суровый, статный, могущественный, даже..красивый? Но это лишь размытое понятие, на которое все опираются в поместье. На самом деле это неуверенный в себе пижон, с раздутым самомнением, которого воспитали как графиню. В детстве с ним носились только так, сейчас конечно же не меньше, поэтому назвать его мужчиной сложно, и страшно представить какой из него будет наследник поместья — вот тогда точно придётся худо. Тогда уж точно он с удовольствием вышвырнет меня отсюда.       — Да как ты смеешь мне тут «тыкать», как смеешь перечить, как смеешь ослушиваться, — срывается на крик Арсений, подходя ближе к Антону уже вплотную, — ты ничто, а пытаешься разговаривать со мной на равных. Боишься лишь моего папашу? Что ж, я тоже могу напугать тебя, — он вжимает Антона в стол, хватая обеими руками за рубаху, тот опирается на него руками, пытаясь отстраниться, от паники даже пытается залезть на край, — хочешь? — с вызовом в глазах выпаливает Арсений прижимаясь вплотную, схватив его лицо притягивая к своему, — ты ведь наслышан от слуг, что я содомит, все боятся того какой я, а ты? — шепчет прямо в губы Антону, слегка соприкасаясь кончика носа, — ну что же ты молчишь, шутки кончились?       — Мне кажется это знакомым, где-то я это видел, — я расплылся в воспоминаниях, пока они ещё были свежими. Не то чтобы я испугался сильно Арсения или не ожидал, что это могло рано или поздно случиться. Слишком много времени я с ним провел, и ещё до сплетней слуг, успел догадаться, что ему по вкусу мужчины. В пьяных выходках, даже не осознавая этого, он мог слишком громко заявлять о себе. А иногда напивался так, что на утро не помнил кто он. И некоторые его действия оставались без особой огласки. Развлекался с такими же как он, приказывая мне следить за входом в его покои, чтобы никто не вошёл и не увидел с кем он. Пусть он этого и не помнит, но слишком часто и ко мне лез в штаны, стоило его куда-то тащить, пьяного в усмерть. Иногда казалось, что я ему и правда нравлюсь, а он срывается на мне, потому, что страшно от такой правды.       Антон замолкает, продолжая лупиться в глаза Арсения. Как же это называется, дежавю? Тот парень из сна, на вечеринке, проявлялся к нему также: старался приблизиться, старался прикоснуться, старался познакомится. Старался в итоге получить плотские утехи? Но Арсений вроде не пьян чтобы себя так вести, тогда в чём дело?       Антон конечно же наслышан от прислуги в доме о «странностях» Арсения, причём во всех подробностях. Графиней называть его не он придумал — всего лишь подхватил идею. Он не совсем разбирался в выборе спутников или спутниц: не важно на время или навсегда. Ему было не до всего этого — он одиночка, любящий возиться во всяких химикатах, да делая разнообразные эксперименты. А теперь к этому прибавилось ещё одно занятие — блуждать во сне, видя будущее. Странно, очень странно, и никакой логике не поддаётся. Оттуда и появилась смелость в Антоне — он наконец-то ощутил себя значимым, особенным, напористым. Но почему он? Почему именно ему оказана такая честь? Пока не ясно.       — Да что ты такое говоришь, как это может быть знакомым? — Не унимается Арсений, опракидывая Антона на стол, забравшись сверху, обхватив его бедра своими ногами. Со стола летит буквально всё, что на нем было, разбиваясь вдребезги.       — Да что ты творишь? Мои остатки спирта разлетелись, что пить то теперь будешь? — Удивленно смотрю на него: что он задумал? Вот будет повод посмеяться, если это действительно так, и я ему нравлюсь, будет лишний повод пристыдить его. Может даже будет выполнять мои просьбы. — Слезь с меня, твой отец может зайти и увидить всё это..не знаю как даже это назвать. Не создавай ему лишний повод в тебе разочаровываться.       — Скажи, что боишься меня, и я отстану, — наклоняется тот, к лицу Антона и дышит рвано, смотрит неотрывно, мажет пальцами по его нижней губе.       — Нашёл чем пугать, дурак, — вскидываю брови и смотрю пристально, чуть приподнявшись ближе к его лицу, — Думаешь я не привык слышать твои стоны со своими спутниками на ночь? Теперь за меня принялся, да? — Улыбаясь притягиваю его на себя всем корпусом, касаясь одной рукой за горло, а другой удерживаю его руку у себя на губах. — Мне нужно бояться, что ты влюблён в меня? — Резко убираю свою руку с горла, ложусь обратно на стол и отворачиваю от него взгляд. — Можешь не отвечать, я и так всё вижу, — тихо произношу я, но взгляд также на него не бросаю.       — Нужен ты мне больно. Себя то видел? — раздражённо произносит он, резко отстраняясь, приглаживая свою волосы: вылетая дамочка. — А если б захотел, сделал своим и не спрашивал бы.       — Силой бы взял? — Лежу на столе раскинув ноги. Всё-же злить его приятно, и теперь я уверен, что графиня глаз на меня положила.       — Да хоть и силой, такого как ты не жалко, — отряхивается, осматривая свою одежду, — из-за тебя я весь в какой-то грязи. Даже убрать тут толком не можешь, скоро плесенью покроешься, растяпа.       — Иди уже куда шёл, спирт не скоро будет готов, после того как ты тут всё разнёс, готовка займёт уйму времени, — встаю со стола и подхожу к нему, — так, что я буду рад, не видеть тебя здесь пару дней. А найдёшь другой повод, сюда прийти, подумаю о другом, — поправляю его фрак, тяну слегка на себя, — тебе же не нужны ещё слухи по поместью: граф полюбил нищего и оставил папашу без наследников. Вот это новость, только представь, — расплываюсь в улыбке.       — А не слишком ли ты осмелел? — тот заглядывает в его глаза с непониманием, — с тобой что-то случилось?       — Да, утро не то, год не тот, век не тот. Подойдёт ответ? — оба молчим, только смотрим друг на друга, Арсений даже не моргает.       — Ну ты и чудак, — первым подаёт голос он, — не хочу слушать твои безумные разговоры если они касаются будущего. Почему я от твоего спирта не вижу весь тот бред, что видишь ты: поразительно. Попрошу папашу, чтобы привёл доктора тебя осмотреть, ты ясно не в себе.       — Не нужен мне никакой доктор, который раз тебе повторяю: у меня нет желания быть в том времени — там всё мне чуждо. Когда-нибудь это закончится, и я буду жить прежней жизнью. А пока так, мне ведь даже обсудить это не с кем. Может я схожу с ума, а всё отчего? Не понятно ведь. Врачи не помогут, тут я больше поверю, что я проклят, и это лечению не подлежит.       — На тебя смотришь — вылитый безумец. Но я всё равно доложу папаше, пусть знает, что ты не в себе.       — Тебе то это зачем? Не терпится от меня избавиться или это твоя забота ко мне проснулась? — Отхожу от него и сажусь на стул к нему спиной, выдерживаю паузу и говорю: — А хотя знаешь, говори отцу, я скажу, что и ты чудеса будущего видишь, из-за спирта, который я делаю. Тогда ты останешься без выпивки, и заодно вместе уедем лечиться. Твоему папе будет интересно узнать, зачем его сын сюда заглядывает, и какая у нас общая тайна. А хотя нет, подожди, будет ещё одна, та где ты меня любишь. Как тебе такое? Если тонуть, то вместе.       — Как же я тебя ненавижу, — выдавливает из себя слова Арсений, поджимая губы, и тишина, такая долгая, оглохнуть можно. Оба замерли, и не сходят с места. — Когда я приму наследие отца, не жди ничего хорошего. Будешь жить на улице, я тебе это обещаю.       — Представить страшно, какой публичный дом садомитов ты тут устроишь, когда твоего отца не станет.       — Да если и это, тебе какое дело? — подходит к Антону и кладёт руку на плечо, сильно сдавливая, не давая подняться. — Тебя то здесь не будет. У меня будет полная свобода действий, никто мешать не будет, разве не чудно?       — Посмотрим, что ты скажешь, когда твой папаня тебе жену будет искать. А уже пора, Арсений Сергеевич: тик-так, время уходит, — я пытаюсь вырваться, чуть уходя корпусом в сторону, но тот не даёт, держит сильно, чересчур, так что следы от пальцев точно останутся, но я терплю, как могу терплю, — не долго тебе быть холостым, да сношаться со всеми направо и налево. — Поднимаю взгляд на него, тот улыбается, так что вот-вот стукнет посильнее.       — Это мы ещё увидим, а пока не советую влезать в мои дела, — наклоняется к Антону и шепчет на ухо, руку также не убирает, — сегодня отец устраивает ужин, будут люди из высшего общества. Всё это время он будет занят, а значит у нас появятся дела. Я зайду позже, будь готов. — Резко убирает руку с его плеча, хлопает по спине, и направляется к выходу, затем останавливается у двери, и выдаёт, — раз пить сегодня нечего, будем импровизировать, — и уходит.       Антон остаётся полон впечатлений, и не радостных, как могло показаться. Что-то он задумал нехорошее, жди беды.