Горе

      Горе — участь тех, кого избирает свет, становясь негласным путеводителем в мир истины. Истина — страдание, позволяющее узнать настоящее лицо чувств.       Она не любит долгих прощаний и не терпит тягостных принятий решений, за которые долго будет себя ругать. Тихий кашель раздается многотонным грохотом по полупустой комнате, резво отскакивая пружиной от стен, и совсем скоро исчезая в треске поленьев внутри камина — таком же звонком. Она не любит ждать, не любит позволять себе казаться беспомощной, не любит беспорядок вокруг и внутри себя, не любит неизвестность, а чувство обреченности заковывает ее в цепи, делая совершенно отчаянной, и тогда она уже перестает понимать, кто она и какую цель преследует. Как только мир перестает казаться ясным, как только цепной звон окутывает ее с ног до головы, в ее тело вселяется нечто, заставляющее, сломя голову, искать ответы у злого, окунаться в него и пачкаться в едкой смоле, страдать.       По телу проходится крупная дрожь, и Роуз пуще закутывается в свою серую шаль — старую, поношенную и скатывающуюся в комочки. Ее руки мёрзнут, вид у нее по осени часто болезненный, но это ничего, она ведь все еще выглядит живой, все еще может над этим посмеиваться и шутить о том, что устраивает себе выходные на «поболеть», чтобы совсем скучно не было. Ее тускловатые, темные глаза медленно моргают, и она чутко вглядывается в толстую кипу бумаги у себя на руках. Ничего примечательного, она держит в руках тонны бессмыслицы, кучу бесполезных страниц собственного бреда: ирония, торжество эмоций, редкие стихи в состоянии агонии и она. Роуз, все-таки, не любит долгих прощаний. Кипа бумаги летит в огонь, нечитаемое лицо Лалонд медленно искривляется, ее мимика источает нетерпеливость, источает то беспощадное зло, сидящее где-то глубоко внутри нее. Да, оно быстро сгорает в камине: все ее эмоции, все проблемы, все ее надежды и бессонные ночи с температурой, все ожидания и вся потусторонняя реальность, изо дня в день мучающая ее ненасытный ум, пытающийся добраться до сути из-за всех сил, до истощения шерстящий вселенские закрома.       Есенин писал однажды, она отлично помнит эти строки, трактуя так, как ей нравится: «Я усталым таким еще не был. В эту серую морозь и слизь, мне приснилось рязанское небо и моя непутевая жизнь.”. Роуз снится много снов, там кроется основа истины, спешащая ухватить ее и уволочь в свой мир. Они, сны, часто приходят, чтобы дать знак, показать нужную дорогу, и они — ее союзники, пусть и пугают порой до полусмерти, но тогда она точно знает, что ей делать, хоть и не до конца умеет эти потайные символы читать. Еще не научилась.       «Она расправила свои крылья, явившись вся в белом, источая целительный свет надежды, превращающий все вокруг в небыль. Кажется, существовала только она, ее протянутые навстречу руки вопрошали и звали к себе, и ничего кроме них не внушало такого абсолютного и непоколебимого доверия. Ее сила была настолько высока, что вселенная вокруг не прекращала греметь, разрушаясь под весом всеобъемлющего добра, не способная уместить в себе тепло одних только ее ладоней. Этот свет подобрался ко мне ловко и быстро, и тогда больше ничего не казалось мне настолько настоящим и живым, чем она. Запах был похожим на лесной пожар, и, может, тогда во мне сгорало что-то противоречивое, однако, оно совсем не мешало мне полностью довериться ее широким, изящным ладоням. Они укладывались ко мне на плечи медленно, будто боясь спугнуть, крылья трепетали, во вселенском грохоте можно было расслышать ласкающий, нежный женский шепот. Я не видела ее лица и не торопилась вглядываться, мне было и без того приятно оказаться в судьбоносных объятиях этого прекрасного существа.» - Ангел (150219)       Ее лицо. Ее светлое, святое, прекрасное лицо.       - Прости, Роуз, - она чувствует, как ее волосы мимолетно гладят, как гладят ее плечо, а полуприкрытые глаза ловят движение. - Я вынуждена тебя разбудить. Ты не выспалась?       - Нет, я хорошо сплю.       - Ты соврала.       Соврала. Первую запись она делает по рекомендации своего лечащего врача в тот день, когда видит этот сон. Нет, это не галлюцинация, не безумие, не дереализация, это все было наяву. И вот, теперь ее ангел целует ее в лоб. Она убирает ладонью ее челку со лба и касается губами кожи, чтобы проверить температуру, практически спавшую за последние пару дней. Она ее спасает, она ее путеводитель и вожатый, она ее счастье и из самого зыбучего дерьма ее сможет вытащить только она. Она позвонит Роуз поздно вечером, прекрасно зная, что именно в этот день она испытывала самый сильный приступ потери реальности в этом месяце и парой слов снова заставит чувствовать себя человеком, заставит снова ловить губами каждую ее фразу, слушать робко и затая дыхание все ее приказы, и кротко подчиняться им.       Она будет ругать Роуз за сожженные записи и правильно сделает, так ей и нужно, она это заслужила.       - Это не так, Канайя, я страдаю бессонницей очень редко и хочу заметить, что в последнее время терапия приносит все больше положительных плодов, - ничерта.       - Не продолжай, - ее ласковые черты лица не дают вздохнуть, Лалонд помешена на них. - Выпей.       Канайя плохо притворяется обычным человеком и за ее щитом легко разглядеть создательницу мира, создательницу маломальского счастья для Роуз, которое оказывается настолько хрупким, что не спускать с нее глаз — лучшее решение из всех, принятых ею когда-либо. Да, Марьям очень любит называть это своей работой, легковерная глупышка. Роуз запивает амоксициллин теплой водой из под крана и благодарит Канайю в ответ улыбкой. Теплой такой, доверчивой. В глазах Лалонд можно разглядеть многое, они не секретничают с Канайей, и она охотно заглядывает в ее глаза каждый раз, когда хочет получить ответы. Конечно, она знает все на свете, она читает все ее записи, читает рассказы про эфемерные миры, про грозовых богов и их войны, про тени, пожирающие людей и города, читает рассказы Роуз про ангелов, читает ее спутанные стихи, наполненные сотнями символов и пытается расшифровать ее. Одно она знает точно — никто кроме нее ей не нужен.       Никто кроме нее не сможет дать ей смысл.       - На чем мы остановились?       Канайя скидывает свое пальто, оставаясь в водолазке и длинной юбке в пол. Второго кресла в этом доме, увы, нет. Нет и обеденного стола, нет книжных полок и все склады библиотеки Роуз приходится хранить стопками на полу. Она ведь в самом деле постепенно захламляет пространство вокруг себя чтивом. Сперва она скупала Остина, затем Лондона, восхищаясь его преданностью и любовью освещать культурные особенности этих индейцев, они ведь такие интересные, затем она перепрыгнула на Гессе. Вся ее спальня в залежах книг, она черпает из них что-то для себя, хотя вряд ли однажды воспользуется кладезем своих навыков для создание чего-то, что нельзя будет охарактеризовать в типографии, как «записки душевно-больной». Марьям давно твердит, что у Роуз уникальный талант и она могла бы стать гением. Она садится прямо здесь, на пол, опираясь плечом на массивное кресло в которое Роуз забралась с ногами и все еще попивает оставшуюся остывающую воду в кружке.       - Четверг. Кровь на зеркале в ванной, очевидно, принадлежит мне, я обнаружила царапину на своем левом плече и не имею никаких сомнений о том, что сущность орудует моей кровью.       - Ты позаботилась о ней?       - Конечно, прямо сейчас я хожу с пластырем.       - Что было на зеркале?       - «Горе тому, кто молчит нам в ответ.»       Канайя хмурится, а Роуз слышит ее тяжелое сопение сбоку от себя. В камине все еще тлеют поленья и черная жженая бумага рассыпается по углям пылью. Зачем она это сделала? Марьям любит читать ее сны, любит с душевным трепетом находить свои имя и мучиться догадками о том, насколько глубок смысл всего сказанного здесь. Сейчас же ее мучают догадки о том, насколько реально происходящее, насколько тонко Роуз ходит с одним из потайных миров, дающим злые сигналы, отправляющем посланников для того, чтобы поработить ее светлый ум, способный на уникальные вещи.       - Что можешь сказать о пятнице? - Она вскидывает глаза вверх, замечая, как пристально Лалонд наблюдает за ней сверху, и ее светлые, отросшие волосы свисают вниз.       - Совершенно ничего примечательного. Помню только, что тогда я в последний раз играла на скрипке.       «Этот шум растет, он равномерно распределяется в воздухе, и я начинаю узнавать в этих звонких беспорядочных волнах колокольный перезвон. Сперва он не тревожит меня и приносит лишь толику страха, но затем, приняв облик бушующего демона, петляющего в небе, он начинает внушать ужас и наволакивает сверху черную пелену, одномоментно закрывающую собой небо и солнечный свет. Звонарь с невероятным усердием тянет за нити, заводя в моей голове механизм самоуничтожения, поселяя внутри меня болезненное терзание, и я склоняю колени перед его мастерством. Внутри все звенит в унисон бою колоколов, и я хватаюсь за голову, надеясь что резонансом этого звона мне не выдавит глаза. Страшно. Страшно до чертиков, пляшущих под плотно сжатыми веками, и никто не идет мне на помощь. Улица пустеет, холодный ветер окутывает меня с ног до головы, и я знаю, что это он — демон. Бес, пришедший за моей душой, принесший мне возмездие за неповиновение, и свет, который пытался он отнять у меня, никогда не перестанет жить внутри моего сердца.» - Звон (100420)       Лалонд не боится улицы, но опасается встречать вне дома свои кошмары. Она давно разучилась различать правду от лжи и не рвется выдвигать опровержения тому, что видит и тому, что приходит за ней. Эти порождения черной материи слетаются на источники силы, как мотыльки на свет лампочки, правда, не сгорают, а пытаются насквозь пробить свое светило. Насколько сильна Роуз? Или, может, источником света является совсем не она а та, кто ласково решил взять ее несносную душонку под свое белоснежное крыло?       - Двести четыре страницы. И на сотне с половиной из них я обнаруживала свое имя. В общей сложности ты звала меня три сотни и девяносто два раза. Ты звала меня, притягивала меня к себе и я вынуждена предположить, что ты не до конца осведомлена в том, насколько сильную связь можешь создавать между мирами. Неужели ты хочешь избавиться от меня? Прогнать? Я боюсь, что однажды наше лечение может сломать тебя. И за каждый из тех триста девяносто двух раз я буду винить себя, позволившую произойти всему тому, чем сейчас твой неугомонный ум питается. Это опасно, Роуз.       Она распахивает глаза, слыша голос где-то в глубине собственной комнаты. Но не голос привлекает ее внимание. Нечетким, но уже более вдумчивым взглядом она смотрит перед собой. Смотрит, хмурится и уже скоро принимает сидячее положение рывком, резко, оглядывая парящие в воздухе листы из своих записок, редко скрепленные между собой скрепками или продырявленные для прошивки. Все они, как один, тлеют, источая едкую дымку и запах горелой сырости. Их края алеют, и редко на тех, что потолще, вспыхивают мимолетные огоньки тут же гаснущие. Роуз бегает глазами по кровати, по засыпанному пеплом одеялу, и обнаруживает размазанную пепельную черноту на своих руках: он опускается медленно, словно снежные хлопья, но если провести пальцами по такой «снежинке», то она непременно смажется черной кляксой. Нет, она уже ничего не сможет с этим сделать, она не полезет в огонь, обожжется, а Канайя бы полезла. Она так любит ее. В этом глупом побеге от черной материи, настигающей ее, она совсем забыла о том, для кого все еще борется, для кого ведет этот «дневник», пусть это и кажется часто совершенно бессмысленным и отяжеляющим занятием внутри этого вихря их борьбы.       - Зачем ты их сожгла, Роуз? - этот голос плачет. Голос Канайи источает нечеловеческую боль, источает скорбь и сочувствие. - В них была связь.       И снова она распахивает глаза, пробуждаясь ото сна. Боже, как же сильно она налажала.       «Если ты несчастна - спасайся. И если в ранах твои крылья, беги. Беги от меня, не оглядывайся, а я сохраню твою тень, и даже если мир рухнет, даже если занавес между мной и злом обрушится, твой образ станет знаменем моей борьбы. Не жалей меня, не плачь.» - Голос (250820)       Роуз не боится улицы, но все-таки предпочитает, чтобы на прогулках ее крепко держали за руку.       - Сейчас бы скрипку послушать! - восклицает Канайя, кружась и смеясь в ее руках, пока закат медленно, словно давая им время про запас, дарит последние лучи своего света полевым цветам, среди которых Марьям ловко скользит.       Роуз боится наступить в ромашки, по-дурацки радуется и улыбается глупой, широкой улыбкой, пока ее ангел-хранитель порхает рядом с ней. Все такая же идеальная, невообразимая, сказочная, но в тоже время и кажущаяся самой подлинной во всей вселенной. Эти цветы не настолько настоящие, как Канайя, и это солнце не настолько настоящее, как она, ни при каком условии не расцепляющая их руки. Даже если хочется бежать, даже если придется падать, она потянет за собой, чтобы убедить и быть убежденной в том, что лишь это будет правильным, лишь этого хочет от них целая вселенная, скромно наблюдающая из-за облаков за этим неловким представлением.       - Прости, я совсем, наверное, разучилась играть на ней.       - Ничего страшного. Мне стоит представить твою игру, и я уже полностью поглощена музыкой.       Её игру? Интересно, какой же Канайя представляет игру Роуз на скрипке? Она, определенно, энергичная, непоседливая, непоследовательная, в ней есть спутанные ноты, пот, спешка и экспрессия, в ней куча красок и образов, прямо как в том, что Лалонд обычно пишет; читаешь, и глаза разбегаются от обилия всплывающих перед ними картинок, а если слушаешь скрипку, то вот, первые пара мгновений, и ты уже будто сам становишься частью этой мелодии, проникаешь внутрь нее, протискиваешься между нот. Марьям любит такое. Она любит погружение, любит абсолютную самоотдачу и того же требует от себя, она готова принести себя в жертву ради Роуз.       - Зачем мы здесь?       - Мы гуляем. Почему ты задала мне этот вопрос?       Лалонд почему-то часто кажется, что Канайя ничего не делает просто так, в ее действиях всегда есть определенная последовательность и она всегда на пару шагов впереди нее.       - Не знаю. Может, мне нравится придавать происходящему вкус чего-то особенного. Я поражена этим закатом и уверенно могу сказать, что была бы рада остаться заточенной в этом мгновении подольше, - она хихикает, ежится от легкого ветерка, проносящего теплый запах травы и смотрит в зеленоватые глаза напротив. - Иногда я бываю неуместно романтичной, но и этому мне сейчас нравится придавать особенное значение.       Марьям медлит, наблюдает за тем, как волосы Роуз солнце окрашивает в золотой цвет и наслаждается ей: ее мятой белой рубашкой, застегнутой, как правило, на все пуговицы, от которой пахнет приятной чистотой, ее удивительно глубокими глазами, ее светлыми веснушками, рассыпанными по мягким щекам. Канайя наклоняется и срывает под ногами мальву с тройкой хрупких сиреневых бутончиков. Роуз подойдет.       - Полагаю, мы заслужили позволить себе придавать некоторым вещам особое значение.       Она убирает мягкие пряди ее волос за ухо и там же оставляет мальву, из-за мягкого стебелька которой уже скоро выскальзывает первая тонкая прядь волос. Марьям близко, она вновь наклоняется, теперь уже совсем слегка, и позволяет себе больше — она касается своими мягкими, теплыми губами виска Роуз, оставляя на нем бережный поцелуй. Лалонд тут же касается этого места пальцами, будто пытаясь поймать его след.       - Опасность делает меня заложницей твоего удивительного обаяния.       Роуз смеется, ловя взглядом весьма удивленный взгляд Канайи.       - Что ты сказала?       - В одном из снов ты проговорилась мне, что наша связь опасна. Мне на это плевать.       - Если так, - она сводит брови к переносице, настороженно наблюдая за чужой реакцией. - Разделим обещанное горе вместе.