Тату

      Мадара щурится и со вздохом явного раздражения переворачивается на живот — чтобы поганое Солнце даже не пыталось его разбудить.              Их. Их разбудить. Хотя возлежащей рядом Харуно Сакуре абсолютно наплевать на игривые лучики, что лижут её розовые пряди и спокойно-расслабленное личико.              Сакуре Харуно вообще на всё плевать, как ни погляди: и на шторы, ни черта не закрывающие, и на пребывающего в своих идиллических фантазиях мужчину. Но Мадара всё же надеется, что это не так.              На часах уже шесть утра — Харуно всегда во столько и просыпается. Будто по будильнику. И пусть Мадара уссытся, трахая её за ночь несколько раз — эта странная женщина всё равно вскочит в самую рань. Закон таким бабам не писан, дай только работы нормальной.              Работа-работа-работа! Сакура думала о политике двадцать четыре часа в сутки — за исключением, правда, их коротких встреч. По крайней мере, Мадара очень на это надеялся. Она никогда не опаздывала, никогда-никогда, так что приходилось невольно мириться с её страстью к политической арене. Будто Сакура там могла что-то новое увидеть, кроме старых усталых лиц.              Мадара не работал. Ну как — иногда, замещая отца на посту президента компании. Учиха — эта фамилия вросла в кожу, расползлась по ней, словно выцветшая татуировка.              Сегодня им никуда не надо — редкий случай. Обычно Сакуре кто-то звонит, и она сразу открывает второе дыхание, упархивая по неизвестным поручениям.              Сегодня они наконец отдохнут. Мадара отдохнет, потому что эти её отлучки его невероятно бесили.       — Откуда?.. — розоволосая, довольно потягиваясь, заинтересованно царапает ногтем кожу на груди мужчины: татуировка в виде орла смотрится идеально. И соблазнительно, чего уж скрывать.              — Сделал сразу после покупки мотоцикла, — Мадара просто чрезвычайно гордится своим железным конем и от случая к случаю об этом хвастается. Нет, ну, а что? Ему позволительно: Харуно спрашивает нечасто.              А уж интересуется его жизнью гораздо реже.              Они встретились совсем случайно, на одной из конференций, на которую Мадару пригласили в качестве доверенного лица «Учиха-компани».              Там-то он, замерев от подступившего вдруг волнения, вжимался в кресло, стараясь запечатлеть в своей памяти каждую черточку Харуно Сакуры, сверкавшей в свете софитов.              Но не наряд привлекал внимание, а — глаза. Зеленые, горящие внутренним огнем, пожаром, они не могли не притягивать к себе.              Учиха Мадара влюбился слишком быстро и, кажется, не намерен был это чувство терять.              Ему хотелось найти её. Прикоснуться к мягким, как казалось ему, волосам. Откинуть неровную челку назад, открывая красивый широкий лоб.              Ему хотелось. Правда. Очень, очень сильно. К счастью, судьба дала еще один шанс.              — А эта? — нет, настоящая, до смешного очаровательная Сакура Харуно мешает повествованию, вытесняя себя прошлую из его нескромных мыслей. И Мадара уступает, успевая забрать розовую прядь за маленькое аккуратное ушко:              — Эта — для Мэй.              Мэй — это его бывшая. Мадара просто хочет уколоть непробиваемую Харуно посильнее, уничтожив наконец этот дурацкий барьер между ними. Ведь Сакура не собирается подпускать его ближе. Еще ближе — если только это было возможно.              — М-м… — она совсем не ревнует. Улыбается забавно, чмокая его в приоткрытые губы, и смеется, чуть позже стирая след от красно-красной помады с его дрожащей нижней губы.              Мадару аж ведет, и он с силой сжимает простыни в кулак, чтобы только удержаться. Харуно Сакура сводит его с ума — если, правда, он уже не сошел.              С такой женщиной — запросто. Мадара даже телевизор специально не включает, чтобы только не видеть её идеальных выступлений. И мужских лиц, полных желания.              Ох, как бы он врезал по этим лицам!.. Но он, в общем-то, был никем. Ну, если только незадачливым любовником Харуно Сакуры.              Прямо честь — не иначе. Горький привкус на языке сменяется полным разочарованием в себе. Будто он не понимал, на что шел год назад.              Второй раз он увидел её в гостинице: они странным образом оказались соседями по номерам. Иногда завтракали вместе: Харуно, как оказалось позднее, жила в апарт-отелях по целым месяцам, не желая обустраивать собственную квартиру. Видите ли, времени не находилось.              Зато к сигаретам и длительным разговорам с Мадарой Учиха у нее был неограниченный доступ.              Он пытался приучить её к домашнему уюту: наводил порядок в номере. Сам, стирая вещи и каждодневно меняя полотенца. Иногда намекал на совместное проживание — вот только не в надоевшей гостинице на пятидесятом этаже.              Безрезультатно. Харуно никуда и ни с кем не хотела, любуясь закатами и рассветами с любимого балкона. Её всё устраивало.              Мадару — нет.              Только он всё тянул. Не желал расставаться — более того, попросту не мог оставить её. Не мог представить себя — без нее.              Это походило на пытку, которая изо дня в день повторялась. На желание, осуществившееся не полностью.              — А эта? От другой бывшей? — нет, она всё же ревнует. Харуно Сакура — ревнует.              И Мадара, окрыленный новым, незнакомым до этого чувством, тут же выкидывает из своей чернявой лохматой головы любые мысли о расставании.              Расстаться? С Сакурой? Да он не сможет. Не осилит.              — Эта? — Мадара отвечает неохотно, не желая портить момент: Сакура Харуно наконец здесь, с ним, а её розовая макушка копошится на его плече. Хочется вообще запечатлеть это беззаботное утро, но Харуно тут же вскакивает с кровати, не дослушивая до конца:              — Прости, работа. До вечера.              И так — всегда. Твою мать, как же ему все-таки надоело! Ведь только что, вот совсем только у них что-то наконец сдвинулось с этой мертвой точки! Обязательно было портить?              Сгорая от злости, Мадара молча наблюдает за в спешке одевающейся Харуно Сакурой. Она носится по номеру, опрокидывая тумбочки, — видимо, ищет непорванные чулки. А он хмыкает, прекрасно осознавая, почему она ни черта не может найти. Ловит последний поцелуй, уже подпирая локтями нетронутые подушки: Харуно всю ночь ворочалась то на его руке, то на плече. Все мышцы затекли — но, кажется, это определенно того стоило.              — Правда, прости! — ну зачем извиняться? Шла бы уже. Опоздает ведь.              Но Сакура почему-то продолжает стоять, хотя вот оно — бери-уходи. Нет — ждет чего-то. Непонятно, дура, чего.              Плачет еще — вот ведь! Приходится утешать: подставляя плечо, Мадара чувствует, как на кожу падают аккуратно-ничтожные слезинки.              «Что случилось, Сакура?»              А Харуно только носом по его груди размазывает. Молодец — больше сказать нечего. Вот Мадара и молчит, прижимая эту несуразную ближе к себе, чтобы воздуха не хватило и она уже успокоилась.              Но, видно, ничего не срабатывает, потому что Харуно Сакура ревет уже в чистую. И Мадара почему-то тоже ревет — тихонечко так. Неслышно.              — Ну чего ты? — он и не думал, не подозревал, что внутренний стержень Харуно окажется настолько непрочным. Или… у нее и не было этого глупого стержня?              Может, Харуно Сакура вообще притворялась, пытаясь быть сильной? Может, она и не подчинения, не восхищения от него хотела?              Может, она просто… хотела быть женщиной, но — боялась?              И между всхлипами, давясь собственными слезами, раскрасневшаяся и отчего-то смущенная Сакура наконец выдает, глядя на него снизу-вверх и едва доставая до его опустившихся, ссутуленных плеч:              — Я… давай сделаем тату — и чтоб на всю жизнь, а?              Давай. Давай, Сакура. Или лучше — Сакура Учиха?