Цвет боли.

В город они въехали тогда, когда над ним уже сгустилась темнота прохладной ночи и яркие высокие фонари освещали центральную улицу. Мир молча лавировал между машинами, которых почему-то, было немало, несмотря на позднее время. У входа в больничный город авто припарковалось, и пока Ника выбиралась из машины Мирослав успел оплатить стоянку. Ника никогда раньше не была в этом городе. И никогда раньше, не видела этого здания, которое возвышалось сейчас перед ней, глядя на нее множеством освещенных окон. Но ей казалось, что она уже все это видела. И это здание, и эти окна, и эти двери. Войти через центральный вход — не могло быть и речи. Но всегда и везде можно найти запасной выход. Или вход. В дверях «Приемного покоя» их встретил довольно молодой, одетый в белый халат мужчина, и категорично заявил, что посетителям вход воспрещен. Что для этого есть специально отведенное правилами время. Ника лишь смотрела, как Мир отвел мужчину в сторону, что-то негромко сказал ему, а потом — незаметно впихнул тому что-то в ладонь. Больше их никто и нигде не задержал. И стоя у дверей лифта, который должен был доставить их с Миром на шестой этаж, Ника поправляла на своих плечах белый халат, который и ей и брату заботливо накинул все тот же молодой доктор. — Нам нужна палата № 666, — голос Мира прозвучал в такт их негромким шагам, когда, поднявшись на нужный им этаж, они двигались по затемненному пустому коридору. — Шестьсот шестьдесят четвертая…- констатировал Мир, разглядев номер на ближайшей к ним двери, и тут коридор закончился поворотом, за углом которого и должна была находиться та палата, куда Ника так стремилась попасть. У ее дверей стояла маленькая кушетка. И на той кушетке сидели две женщины. Одна, постарше, была моложавого элегантного вида. А вторая, помладше, сидела рядом с первой, привалившись к ней плечом и отрешенно смотрела перед собой. И даже с первого взгляда было видно, что этих, таких разных женщин, объединяет что-то общее. Увидев сидящих на кушетке Ника не сбилась с хода и даже не притормозила. Она лишь кивнула, здороваясь, той женщине, что была постарше и, распахнув перед собой белую дверь, ворвалась в палату с табличкой «666». Мир шагнул следом. Белое, будто мраморное, лицо. Тело, спрятанное в белую простынь. Справа — стойка с капельницей, чуть дальше — какой-то аппарат, от которого тянутся прозрачные трубки-шнуры и прячутся под простынью. Нет, это не может быть Глебом! Это не он. Не он, точно! Острый нос, откинутая назад челка, повисшая, будто перебитое воронье крыло… А ведь у него всегда были вьющиеся волосы. Мягкие, словно шелк. Ника мотнула головой, приходя в себя. Услышала позади легкие шаги — это его мать и жена не остались безучастными наблюдателями. Они не вошли в палату, просто остановились на пороге. Страшно. И ей, и им — страшно! Страшно видеть его таким. И думать о том, что никогда больше его не увидят другого. Уверенного в себе, сильного, красивого. «Один… Два… Три… Четыре…» Ника считала про себя автоматически, когда шагала к кушетке. Четыре, всего лишь четыре шага и вот он совсем близко. Он? Или все же — не он? Кисти рук Ники дрогнули и сжались в кулаки, она вдохнула в себя прохладный больничный воздух, с примесями того специфического запаха, который всегда витает в процедурных кабинетах. Будто особый «дезодорант». Ника наклонилась над мраморным лицом, вгляделась в закрытые веки. — Глеб… Негромкий зов — будто удар в металлический гонг разнесся по палате. Где-то позади всхлип. Кажется, жена. Его мать закаленная жизнью женщина — держится. А вот жена… Нет, не может она сдержаться. Понятно. Молоденькая еще совсем. — Глеееб… Ника зовет снова, не отрывая своего взгляда от его век. На этот раз тишину не нарушает ничто. И мраморная маска все такая же. Безжизненная. Будто мертвая. — Глеб!!! На этот раз зов резкий, намного громче, чем предыдущие. И маска, что вместо лица, вдруг дергает ресницами. Совсем мелко и быстро, навряд ли кто-то бы это заметил. И Ника не заметила бы, если б не впивалась в него взглядом. — Я знаю, ты меня слышишь, — маска безмолвствует, но Ника протягивает руку с расправленной ладонью и, не касаясь, ведет ее над телом, лежащим на кушетке. Над лицом, шеей, грудью, спускается к животу. В палате кромешная тишина. Мирослав и две женщины, так и не переступившие порог комнаты, не отрываясь наблюдают за тем, что происходит. Они молчат и не двигаются, будто боятся помешать. А Ника продолжает «ощупывать» мужское тело не касаясь его — ее рука так и парит в воздухе до тех пор, пока не натыкается на невидимую преграду. — Здесь, — шепчет сама себе женщина и ее ладонь зависает над «солнечным сплетением» лежащего. — Скажи мне… — она снова переводит взгляд на закрытые веки мужчины. — Какого цвета твоя боль.? — ответом ей служит тишина. Но Ника не замолкает. — Она красная? — ладонь все так же остается над тем же местом Маска молчит. — Она зеленая? — тишина в палате меняется. Теперь кажется, будто стекла на окне начинают тихонечко «петь», будто реагируют на проезжащий за окном Камаз. Маска молчит. Ника делает шумный вдох. — Она… Черная? — последнее слово будто растворяется, а Ника, напрягшись, замирает, сверля глазами маску. А маске, кажется, все-равно. Маска молчит. И все-равно, что в «ее» палате люди, что «ей» задают вопросы и ждут ответы… Стекла на окнах уже не поют, они позвякивают. Монотонно и тонко, на одной ноте. Этот звук невозможно не слышать. Он заставляет слышать себя, он ввинчивается в уши, он мешает… Кажется, что время тоже замерло, ожидая неизвестно чего, ведь понятно, что ответа они не дождутся. Появившийся из ниоткуда странный звук прервал дребезжание стекол. Теперь будто невидимый метроном — размеренно и уверенно — отсчитывал секунды. Одна… Вторая… Третья… — - -… Десятая… — Она… — Ника выдыхает. — Серая? И тут ресницы Маски снова делают движение. — Серая… — в ее тихом голосе слышно облегчение. — Серая… — еще раз повторяет Ника и убирает руку, шевеля пальцами так, будто пытается что-то скинунь с ладони. — Я могу попробовать ему помочь, — женщина оборачивается к дверям. Она не смотрит на Мирослава, она поймала взгляд пронзительно-голубых глаз, которые взирают на нее с мольбой и слезами, дорожки от которых все еще блестят на щеках. — Даю вам слово, что хуже я не сделаю. Самое плохое, что случится — он так и останется таким… — Ника сглатывает, пытаясь разжать тиски, которые вдруг впились в ее горло. — Вам уже сказали, сколько ему осталось… — это не вопрос, это утверждение. Доктора не молчат, когда Старуха-с-косой подходит так близко. — Но если у меня получится — у него есть шанс, — голос ей не изменяет и звучит, как и всегда. В глазах этих женщин Ника — циничная сука, что рассуждает о таких ценностях, как жизнь, так скупо и безразлично. Пусть. Пусть думают, что хотят. — Небольшой, — тут же уточняет она. — Но есть! И вы мне должны сказать, что «согласны». Это обязательно.