подношения

это происходит в который раз и в который раз она думает, почему они не померли до этого, в мирах и вселенных до, раз местное божество на полставки (а они все явно не только в книжках об истории восседают) так просто их раскололо. Люмин думает об этом все то время, пока помогает Модндашту или пока Паймон без умолку трещит о чем-то своем. все остальное время Люмин не думает — она убивает. это становится не той привычкой, что хотелось бы, но пора бы привыкнуть, что все всегда идет не так, а поэтому меч становится с ней одним целым, анемо энергия — суррогатом крови. высеченный механизм. она бредет по тропинкам, залезает на камни — пользоваться торговыми дорогами безопасно, но ей кажется, что вдали от людей у нее больше шансов повстречать кого-то, кто не они. они всегда с братом были такие — были друг у друга, а весь остальной мир существовал красивой бездушной декорацией. теперь Люмин одна. мир ей не нравится еще больше. ** статуи Архонтов смотрят на нее гигантами — бездушные и каменные, они никогда не услышат ее молитв, но Люмин не знает ни одной и знает, что это ей не поможет. желание найти брата — всего лишь еще одно проявление эгоизма. а местным божествам и так хватает забот. и поэтому она берет свой меч — темный от засохшей крови и светлый от железа — и раскрывает планер. она не ловит себя на мыслях о том, как можно было бы его подрезать. ** от Сяо она видит лишь собственное отражение — пустые глаза и трупы вслед. он убивает не ради людей, но за них, пускай они все давно забыли, кто он такой. впрочем, думает Люмин, так и к лучшему. тяжесть за душой Сяо — еще одно последствие эгоизма. он несет свое бремя с покорностью, но Люмин все равно цепляет это больше положенного, так что безудержная энергия Паймон наконец находит свое русло. Сяо не улыбается, когда она приносит ему тофу и приводит на гору, но кажется достаточно близким к этому. ** она не может сказать, что они сдруживаются, пускай хозяйка отеля давно отметила это таковым и теперь все ее просьбы непременно проходят через Люмин — и не говорит, потому что знает, что Сяо не знает, что такое друг. боевой напарник — может быть. по крайней мере теперь он не гонит ее лишь при одном виде, и Люмин думает, что о своей могучей энергии и ее влиянии на смертный организм он немного блефовал. что ж. словно она не. ** Сяо остается на постоялом дворе со своими монстрами, чудищами и кармой, которую не очистить даже самым сильным заклинанием, а Люмин продолжает искать — норы и пещеры здесь в еще большем количестве. она облазит каждую из них, собирает на себе грязь, пыль и клещей, пока Паймон испуганно пищит при виде великанов, а спина наливается усталостью. Люмин так давно не спит. в конце концов они оказываются на земле, поверженные — всегда на земле, их тела расплываются и гниют под солнцем, пока другие такие же их не сжирают, как могли бы сожрать ее, и Люмин, наверное, не была бы против. дрожащими руками — от усталости, врет она себе — раскладывает палатку на какой-то продуваемой горе, но ей плевать по правде, а Паймон пристраивается под боком, и они вместе засыпают, едва улавливая на самой границе слуха уханье совы. ** она вырабатывает себе график — впрочем, если можно назвать перманентную зачистку местных рассадников чудищ таковой, однако Люмин привыкает, ко всему привыкает — и к отсутствию брата, и к трепу Паймон, и к тому, что Сяо на каждую их редкую встречу дарит ей туманный цветок — почитаемый среди Адептов. она не знает, как на это реагировать, но полагает, что он был в такой же растерянности и от ее подарков. проболталась-то Паймон наверняка — хотя у нее хватает ума сделать вид, что она не причем — но Сяо делает это с такой искренностью, что Люмин лишь остается принимать эти знаки внимания, храня их на самом дне своей вещевой сумки. чужой гнев и страх все еще тянут его за плечи — она видит это тогда, когда Сяо не видит ее саму, позволяя себе быть чуть раскованнее и спокойнее наедине с собой, но Люмин — искательница приключений, Люмин — еще одно потустороннее и неизвестное, смотрящее из отражений в лужах и озерах. видеть скрытое — всего лишь ее обязанность. ** Паймон продолжает ратовать за еду — у нее в целом довольно универсальный подход к вещам, и иногда Люмин ей даже завидует. это для нее мир — полоса препятствий, мертвых, божеств и вселенных, которые они сломали и которые сломали ее саму — пронзили до кости оплетающей плетью потери — а Паймон ищет ближайшую таверну, и там ее жизнь становится в десятки раз лучше. Люмин хотела бы так же. ее ребра стискивают кошмары, выламывают грудину и оставляют с пустотой вместо сердца, с криво сшитыми кусками клеток — вместо кожи. горы высятся вокруг нее, подходящие для последнего прыжка. она не помнит точно, что ей снилось во время забвения и снилось ли вообще. были ли это пугающие Паймон слаймы или брат, пронзающий ее сердце самым острым осколком льда — или другое, туманное и неправильное, что лучше не помнить, а оттого ее мозг баррикадируется и прячется сам в себе, лишь бы не знать, не вспоминать, не думать. но теперь она помнит — просыпается и дышит хрипло, прислушиваясь к мерному сопению Паймон и крикам ночных птиц, иногда — копошению врагов поблизости, но засыпать рядом с опасностью довольно быстро вошло у нее в привычку. в этом мире вообще нет безопасных мест. их нигде нет, где нет брата. ** со временем она начинает выматываться — физически, конечно, морально уже очень давно не существует или существует, но в изломанном неправильном варианте, полупустая на эмоции и такая же уставшая на какие-то благородные поступки. ей нравится помогать людям, но иногда хочется помочь еще и себе. дороги вьются перед ней, усыпанные растениями, камнями и песком, лица корчмарей в памяти не откладываются — их диалоги состоят из цены и спального места, а потом Люмин скрывается в дверях, чтобы на утро раствориться в лесу. долины наполнены ароматами стейков и мясных похлебок, отчего Паймон мгновенно ищет ближайшую забегаловку, а у Люмин и сил нет, чтобы ей отказать. местная еда не приносит насыщения — ее рвет черной слизью, и все вокруг кружится, раздваивается, пока она лежит и хрипло дышит на берегу моря, а вода лижет ее лодыжки, заливает пеной. она рада, что Сяо не дарит ей съедобного. было бы жаль выбрасывать. ** отточенным движением она перерезает чужое горло — людское или не-человеческое в конечном итоге плевать. за нее всегда умирали, ради нее, из-за — тоже. она привыкает слишком долго, непростительно долго для того, кто решил путешествовать по мирам. ее стезя — пытаться. она сама — лишь миг и палач среди мириад созвездий. мир становится не более, чем противником — и для его одоления ей не хватит самого острого клинка. ** она не помнит, что происходило до. события после тоже, в общем-то, смазываются. в комнате, где она приходит в себя, пахнет мятой и имбирем — эфирное сочетание. знакомый пейзаж расписных стен не дает ей запаниковать — хотя словно она смогла бы, будь оно не так. это место ей хорошо знакомо. Люмин садится на кровати — явно не собственной, хотя такой на постоялом дворе она не имеет. пытается сесть. протест организма звучит активнее. сгибает пальцы по одному — темнота глотает ее после обеда и на завтрак, темнота обволакивает до самых позвонков, кусается и рычит диким зверем, а в голове не остается ничего — лязг клинка и вопль ветра. Люмин не знает, как выглядит, но судя по тому, что на пороге появляется Сяо (теперь она сопоставляет принадлежность комнаты) — не лучшим образом. она хочет сказать что случилось? и не говорит. хочет спросить: откуда я? и не спрашивает. она никогда не могла доверять собственному голосу и тому ошметку нервных клеток, которые за него отвечают. у нее в горле нож стоит поперек и нещадно дерет, впивается, еще секунда — и закашляет кровью. силуэт Сяо начинает плыть вместе с пресловутой темнотой. — ляг, — и он звучит неожиданно тихо — что ж, это всяко лучше, чем если бы Паймон встревоженно верещала ей на уши и носилась вокруг озабочено. — ты подрезала планер, — говорит он. это многое объясняет, хотя ей нужно время, чтобы вспомнить и выцепить из потока сознания что-то кроме паленого дерева и травы. руки призрачно болят, колени усыпаны синяками и ссадинами — горы здесь сколотые, что есть преимущество и одновременно нет. взгляд Сяо непроницаем — она не может сказать, расстроен, встревожен или разозлен он. с большей вероятностью ничего из перечисленного. — почему здесь? — и даже после этих слов дыхание сбивается до хриплого. Люмин кашляет-кашляет-кашляет, и ей кажется, что скоро она начнет харкать собственными легкими, кусками мяса, которые так хорошо знает по чужому примеру. губы бледнеют — чувствует почти физически — и ей хочется, чтобы это было одним из тех кошмаров, из-за которых она не ложится спать. старается задержать дыхание — разбудить Паймон хочется меньше прочего, и далеко не потому, что тогда ей точно не избавиться от вопросов — когда ей на плечо кладут ладонь, сжимают пальцы. это первый их физический контакт на ее памяти, если не считать сражений, где было не до сантиментов. — пей. не надо говорить — я расскажу, если тебе интересно, — и Люмин готова поклясться, что это почти просьба. от настойки ее не воротит, пускай та обжигает горло какой-то местной цветочной дрянью — раздражение спадает, и она прикрывает глаза. — меня позвала Паймон, когда ты упала с горы, — и это ничем не отдается внутри, — планер не не раскрылся. он изначально был неисправен, — пальцы Сяо все еще на ее худых плечах. — ты себя убиваешь, Люмин. не то чтобы она хотела резюмировать это так прямо. от Паймон — заливистый смех и задор в глазах — скрывать было проще. она позволяет себе не отвечать, делая еще глоток. мир стабилизируется — довольно условно, но теперь его не качает, голос Сяо не расползается по подсознанию, а все краски принимают что-то условно-надежное вроде клинка в ее руке или цели этого путешествия. Паймон продолжает сопеть, и Люмин честно искренне рада, что хоть кто-то в этой компании умеет радоваться. она сама тоже. только не с этими людьми. — ты все еще ищешь брата? — спрашивает он, и Люмин цепляется за это все еще. она все еще надеется. — я помогу. прежде чем она успевает среагировать: — ты мне нравишься, Люмин. и я хочу помочь. чашка холоднеет в ее руках — хотя, казалось бы, куда уж больше. странная паника внутри расползается, по мере того, как голос Сяо набирает обороты — он бесспорно серьезен, и глаза его почти-мертвые, но в них ворочается и трепещет схороненное живое. — у тебя есть своя работа, — критичным напоминанием. — и в этом могут быть замешаны другие Архонты, — продолжает менее громко. Паймон бурчит во сне, сгребая под себя подушку. вместо ответа Сяо невесомо целует ее в лоб — теперь у нее будет жечь до конца дней, своих или чужих. — тебе нужно отдыхать. потом мы все обсудим. он забирает чашку из ее ослабевших пальцев, пока Люмин медленно сопровождает взглядом его движения, а затем падает на кровать. когда Сяо выходит из комнат, она пальцами проводит по лбу. вот Паймон была бы в восторге. ** она, в общем-то, в восторге и оказывается — по другой причине, потому что Сяо все-таки путешествует с ними, а Люмин даже особо не против. ей не хочется отвлекать Адепта от дел — в конце концов жизнь местных всегда будет для него дороже жизни ее брата, но Сяо это не волнует — он терпеливо бродит с ней по окрестностям, варит похлебки из того, что можно наловить в соседнем лесу, и помогает ей есть такими порциями, чтобы ее не тошнило. Люмин честно плохо понимает, что происходит — у них обоих не очень с выражением чувств, но от того все становится в разы проще. они хотят заботиться — они заботятся. смущаться в процессе этого как-то забывают. единственное, с чем Люмин все еще осторожна — с прикосновением. Сяо спит мало или не спит вовсе, неся ночную вахту, и тогда он может долго бродить по округе, всматриваясь в черноту или собирая местные фрукты им на завтрак — Люмин следила пару раз. а когда спит он — дозор несет Люмин. если у них есть возможность обеспечить себя безопасностью, то лучше ею пользоваться. таким образом во сне они не пересекаются, а других нужд касаться друг друга у них нет. это легко. гораздо легче, чем бояться, что они все равно ни к чему не придут. ** встреча с братом оканчивается поножовщиной. вернее, сначала они долго и упорно не верят — в глазах Итэра, ее милого братика, она видит шок, и изумление, и всю эту незабываемую гамму эмоций, которой насладилась сполна. это все бессмысленно. ты знаешь. он говорит ей прямо в мозг — как они научились в каком-то другом мире, из другой жизни. она и забыла, как прекрасно звучит его голос. Итэр подрос — подросла и она — отощал и несколько осунулся, руки покрыты сетками шрамов, а под глазом виднеется самый длинный — пересекает переносицу. его жизнь тоже не из легких. они всегда были так похожи, что и сейчас не могут найти различий. Люмин видит блеск его клинка- в тебе Глаз Бога. убей меня. -видит его и Сяо позади. почти физически ощущает напряжение — его мысли и готовность к тому, что может пойти не так. но все уже пошло с самого начала. Сяо не успеет. никто не успеет. Итэр всегда был быстрым — они оба, когда оттачивали свои навыки выживания в незнакомой среде — а потом его клинок мелькает лишь на мгновение, мягко входит ей в живот. извини, шепчет он на ухо. всегда такой печальный. боль прошивает тело — отдается дрожью в пальцы и криком в Паймон — но она лишь кладет руку брату на спину, чувствуя, как наливается под ней энергия, скапливается внутри, сливая их с братом во что-то более единое и синхронное, чем родственные узы. магия распадается, собирается — затапливает потоком все вокруг, куда-то в легкие заталкивает и кровь, и пыльный воздух. Итэр достает клинок из последних сил — кровь струится по платью, капает на землю, все, что их окружает, чем окружают себя они — кровь, кровь кровь. чужая или собственная, покрывает их судьбы, потому что все, что они могут — это убивать. — люблю тебя, сестренка, — хрипит он. я тоже, молчит она. Люмин жаль, что Сяо это видит. еще больше — что она не сказала того же и ему. ** Люмин не хотела выжить — не когда на ее руках столько трупов. Люмин выжила. по той же самой пресловутой причине — у нее в команде Адепт и маленькое встревоженное существо, так отчаянно не желающее ее смерти. она приходит в себя там же, замотанная бинтами и мазями, оттого, как Сяо перебирает ее волосы — тоже загвазданные в крови наверняка. с недавних пор это немногое, что у нее осталось. — у него не осталось магических резервов. его было не спасти, — первым делом говорит Сяо. /и не нужно было/ на самом деле Люмин знала, что ее брат — давно не тот, кого она ищет. эту же мысль она озвучивает вслух, пока Паймон держит ее за руку, а Сяо готовит очередную мазь. в комнате тепло и душисто пахнет — не так, как пахло в лазаретах или церквях ладаном, но чем-то кислым и неуловимо горьким, вроде лесной полыни или мелиссы. от этого становится спокойно. — зачем ты это сделала?! — продолжает на своем Паймон, пускай и гораздо тише — оказывает уважение ее состоянию. Люмин прикрывает глаза без желания видеть чужой осуждающий взгляд, хотя и знает, что в глазах Паймон найдет лишь тревогу. она столько потратила на это все, только чтобы убить его. лучше бы они ее не спасали. — он был моей целью, — отвечает она. — целей в мире богатый ассортимент, — ловит их диалог Сяо, подходя к ним с лекарством и плошкой воды. — если пить хочешь, то только смочи губы. но при взгляде на что-либо Люмин воротит. он со вздохом откладывает воду в сторону — у него в номере отеля каким-то образом умещается целая вселенная и еще немного сверху — и жестом просит откинуть одеяло. только сейчас Люмин замечает, что на ней чужая одежда — видимо, ее платье уже негодно. то самое, которое они покупали вместе с Итэром в предыдущем мире. рана выглядит не так страшно, как могла бы — сколько тут воздействия Сяо, а сколько ее собственного организма она не знает и не хочет задумываться. пока он обрабатывает, едва касаясь пальцами, Паймон оседает на ее голове и так же завороженно наблюдает. Люмин не знает, зачем она выжила, даже когда ее рана проходит. ** все это время она проводит на Постоялом Дворе — помогает Сяо с работой и местной хозяйке — с разными поручениями. от него она не съезжает — сначала по их обоюдному согласию, что ей нужен присмотр, затем — по нежеланию. отказывается их покидать и Паймон, пускай их путешествие давно закончилось своей целью — Люмин так и говорит ей, когда они прогуливаются около озера, но Паймон делает лишь круглые глаза и демонстративно обижается. — я с тобой не из-за твоего брата путешествовала! Люмин так давно кажется, что это было бесполезно. она подняла столько сил ради ныне мертвого тела. теперь не кажется. теперь она знает точно. они с Паймон продолжают исследовать — теперь без особой цели, но по крайней мере можно местным травникам помочь со сбором ягод или для кузнецов поискать руды. Люмин не уверена, что ей это нравится, но что и не нравится сказать тоже не может. Тейват раскрывается ей с другой стороны — миролюбивой и спокойной, когда каждый день не становится беготней по следам брата и не наполнен кошмарами с его главным участием. за последнее она не ручается. мелкие неприятные сны — то, с чем Люмин научилась справляться, но затем — затем ей снится тот день: гладь клинка, вонзающегося в живот, и тусклый мертвый взгляд человека, которого она никогда не увидит. его душа — его силы, его мечты и мысли — все на ее руках, в ней самой, ее брат превращается в не более, чем подношение богу смерти. Люмин — самая верная его послушница. она просыпается от собственной дрожи, пока пальцами лихорадочно сжимает пустоту, на месте которой должны быть руки Итэра, и эта пустота заливает ее — вытекает через глаза, сочится кровью, грязью и собственной бесполезностью, как сочилась кровь у драконов, магов бездны и тех несчастных, что попали под ее руку. она не засыпает до рассвета, потому что тогда откроет глаза кто-то другой. ** как выясняется, кошмарами страдает не только она — это было очевидно, но каких-то реальных доказательств у нее не было. в конце концов если ее собственные — воплощение живого страха, едкие слова и чей-то безутешный плач, то кошмары Сяо — бесформенная мутная тень, липнущая при каждом взмахе меча. его кошмары — отражение его самого. Люмин понимает это случайно — Сяо не выдает своих эмоций даже во сне, но она давно приспособилась обращать внимание на мелочи вроде подрагивающих век или сбитого дыхания. — Сяо, — шепчет она — так, чтобы не напугать. получить клинок в живот еще раз в ее приоритеты не входит. но Сяо уже слишком погряз в своих грехах. Люмин ложится рядом — это уже не так боязно, как было — и обнимает его, буквально силой заставляя не дрожать — по крайней мере именно так они поступали с братом, и оно работало. надеется, что не подведет и сейчас. тени — тени, вгрызающиеся в его разум, проедающие себе дорогу к чувству вины и боли — отступают. Люмин не знает — просыпается он или нет — но явно понимает, что не один, так как она чувствует, как ее обхватывают чужие руки и бессознательно прижимают ближе. дыхание успокаивается — мир словно замедляется вокруг них, даря им секунду передышки. может, две. в этот раз они засыпают быстро. ** с того момента все идет как-то проще — Сяо и сам зовет ее к себе, но обычно в этом нет необходимости. они устраиваются в одной постели, а Паймон — рядом на все той же гигантской подушке, и держатся друг за друга, как за последнее в мире существующее. может, и не словно. Сяо сам теплый, несмотря на элемент, кожа у него огрубевшая, покрытая мозолями и шрамами, которые Люмин даже не пытается считать — у нее такие же на плечах. и он тепло дышит во сне, когда уже засыпает, а ей все не удается — лишь завороженно лежать рядом, прислушиваясь к его сердцебиению — еще одна детская привычка. — спи, Люмин, — шепчет он ей в один из таких дней. мягко целует его в шею и слышит негромкую усмешку в ответ. чужая рука касается ее ладони, когда она уже закрывает глаза, потом — по плечу, к ключицам и шее, отчего Люмин вздрагивает, а затем замирает на подбородке и осторожно приподнимает ее голову вверх. несмотря на усмешку, Сяо все равно серьезен. его губы обветренные и шершавые — как и он сам, и она чувствует трещины на них, пока Сяо прижимает ее к себе и они оба едва могут дышать от происходящего. у него крепкая хватка — если бы захотела, то просто так бы не отстранилась, но Люмин лишь ближе льнет и кончиками пальцев замирает на шее. даже поцелуи Сяо отдают горечью — горечь вообще близкая его сестра. он тянется к ней с отчаянием, присущим лишь тому, кто повидал слишком много. Люмин не боится, что Паймон увидит — сон у нее еще крепче, чем аппетит — и рвано выдыхает ему в губы. воздуха не хватает, но этого полуночного поцелуя не хватает еще больше. она отстраняется, и пока судорожно дышит, Сяо утыкается ей в волосы — сухие и выцветшие от местного солнца. раньше они были гуще и мягче — брат плел из них косички. мир полностью схлопывается и расходится — все замирает в синхронном кадре, только Сяо мерно гладит ее спину, пока ночь за окном не становится не более, чем ничем. его сердцебиение — что ж, оно менее бешеное, чем ее собственное, но есть что-то очаровательное в том, что Сяо взволнован. из-за кого он взволнован. до той поры Люмин точно не рассуждала о себе в подобном контексте. они ничего не говорят. все слова — излишни и громоздки. и не загадывают наперед — чтобы не разочаровываться. пока они есть друг у друга — и этого достаточно.