Тёмное всегда остаётся в тени

Хаширама выходил из себя за секунды и не заходил обратно ещё очень долго, иногда громил кабинет, сносил здание до самой земли, а когда приходил в себя, удивлялся, чего это, да как? Не верил сначала, что мог сделать это сам, сложив лишь пару печатей, позволяя мокутону сожрать здание, не подавившись кунаями и сюрикенами. Так просто разрушал то, что так любовно возводил, а потом хватался за голову, сокрушаясь на помутнение рассудка, где выплеснуть ярость и гнев ему было необходимо как дышать, и если не сделать этого вот прям здесь и на этом же месте, то разорвало бы изнутри, как от взрывной печати. А временами хватало одного неосторожного слова для того, чтобы выудить из глубин сознания Хаширамы зверя, который просачивался сквозь узкую щель слабой усталости и раздражения и вырывался наружу, как лесной пожар в разгар знойного лета: с ним ничего нельзя было сделать; а любое слово, даже слова согласия и поддержки, воспринимались остро и агрессивно, а молчание рассматривалось как вызов. Подкрадываясь ближе, Хаширама сгибался в спине и поднимал голову, смотря снизу вверх, прямо в глаза. Тобирама редко выдерживал этот взгляд, потому что не видел в нем Хашираму: лицо, тело, глаза, голос, движения, всё это принадлежало брату, но гнев и ярость, смешанные с ненавистью, точно были не его. Тобирама не хотел его доводить или выводить, он просто говорил, что думал, и их взгляды разнились, и в этом не было ничего плохого, но каждое слово несогласия отражалось на лице брата туго сжатым ртом и морщиной между бровями. Тобирама задохнулся, когда брат впервые его за это ударил, просто отвёл ладонь, просто наотмашь оставил пощёчину на лице, просто продолжил говорить, что должно быть так, как решил он, а Тобирама после не нашёл в себе сил и желания спорить с Хаширамой, лишь тихо вдыхал за его спиной, размышляя, что нашло на брата. И продолжил находить ни раз, стоило Тобираме лишь начать говорить что-то против, как это уже было не остановить, он не узнавал Хашираму в эти моменты, хоть и упорно вглядывался в его лицо. — Я тебе не мальчик для битья, Хаши, если ещё раз ударишь меня из-за ерунды, то всеми Богами клянусь, что ты меня больше не увидишь!  Тобирама жевал разбитую губу, которая распухла и посинела. Хаширама сидел на коленях перед ним, держал его ладони в своих руках и болезненно реагировал на каждое слово, будто это приносило боль. Тобирама сомневался в этом, потому что Хаширама бил без пощады и сожаления, не каждого врага он бил так, как бил Тобираму. Это было несправедливо. — Разве я могу с этим что-то сделать? Прости дурака. Тобирама был готов многое простить брату и не умел долго на него злиться, поэтому его быстро отпускало, стоило Хашираме поластиться к рукам и извиниться, неумело, но искренне, долго выбирая слова, потому что боялся ошибиться и сказать что-то не так. Поэтому и сейчас он прощал брата, трепал по волосам, и хлопнул ладонью по скамейке с боку от себя, приглашая сесть рядом. — Возможно, тебе просто нужно сбрасывать напряжение. Когда ты в последний раз отдыхал и проводил время с кем-то? — Ты же знаешь, что я уже очень давно не был ни с кем, — брат мягко усмехнулся и повернул голову, Тобирама запутался пальцами в его волосах, перевёл взгляд с его лица на руки, сбитые до крови, слабо присохшие раны на костяшках. Вряд ли Хаширама обрабатывал их, если даже не перевязал. Тобирама не хотел, чтобы сейчас его это волновало, но его это волновало. — Я боюсь, что если пойду в публичный дом, где проведу время с юдзё, то об этом будут говорить здесь и там и начнут считать меня плохим человеком. Тобирама смягчился и позволил себе иронично подумать о том, с чего вдруг Хаширама решил, что Хокаге нельзя заниматься любовью? С чего он взял, что его начнут осуждать и неужели он был такого плохого мнения о других людях? Или возможно, создать деревню и спихнуть все заботы за неё на Мадару, сделав его Хокаге, а самому дальше спокойно жить — было продуманным планом, который Тобирама хорошенько испортил? Наверняка у того, что происходило, должен был быть смысл. У приступов гнева Хаширамы откуда-то росли ноги, и оставляли за собой следы, и если пройтись по ним, то выходило, что брат был таким же, как все: в меру злым и гадливым шиноби, только умел это контролировать и скрывать в укромном месте, когда другие горделиво размахивали своей злостью и гадливостью, как знаменем. Сомнительный повод для гордости. Хашираме нужно было отвлечься и сбросить напряжение, и если саке помогало отвлечься, то Тобирама, сам того не желая, лишь попадаясь под горячую руку, помогал сбросить напряжение, и если он мог это как-то исправить, отгородить себя и других от неоправданного гнева брата, то он мог хотя бы попытаться. Тобирама знал, откуда росли ноги этого гнева: последнее время в клане Сенджу, среди статусных старейшин, что-то назревало. Они вели себя, как всегда, говорили, как всегда, смотрели, как всегда, но стоило отвернуться, как появлялось нестерпимое ощущение, что за спиной что-то происходило, что-то значительное и очень значимое, то, что скрывали и от него, и от Хаширамы. Возможно, Тобирама торопился с выводами, но склонялся к тому, что старейшины были крайне недовольны Хаширамой, потому что, когда Тобирама настоял на выборе главы деревни, голосом Сенджу был он сам, а брат даже не возразил, и это точно ударило по их гордости и самолюбию. Только стоило им потянуть загребущие руки к важным решениям, Хаширама осаживал, и ясно давал понять, что он здесь главный. Их не учили подчиняться, а теперь их ни во что не ставили, вот и получалось так, что родные раньше других усомнились в Хашираме, не дав ему даже шанса. Брат это слишком серьёзно воспринимал, и Тобирама понимал его. Они должны были защищать друг друга, а не пытаться вцепиться в глотку. И это выводило из себя, доводило до края и сталкивало с него даже Хашираму. С этим нужно было что-то делать. Для начала помочь брату не выедать себя изнутри сосущими мыслями о том, что он сделал что-то не так, потому что проблема была не в Хашираме, его гнев был лишь последствием. И оттаскивая брата от старейшины, схваченного за шкирку, Тобираме думалось, что ему нужно было что-то делать. Очень быстро и решительно, потому что сам потихоньку хотел оказаться на месте Хаширамы и проучить стариков-идиотов, которые подпортили жизнь и себе, и ему, и всей деревне понемногу сразу. — Будь добр, не делай так больше на людях. Ты так боишься потерять свой статус не занимающегося любовью главы деревни и совсем не боишься прослыть агрессивным придурком среди народа. Я удивляюсь твоим приоритетам. Хаширама просил держать язык за зубами и смотрел таким тяжёлым взглядом, что Тобирама подумывал в принципе не открывать рта, когда его не спрашивали, но он весь состоял из слов и фраз, умение говорить в нем было развито больше, чем физическая сила, и это то, в чем он был действительно хорош. Поэтому слова сами срывались с губ, от уместных фраз до совершенно неуместных, которые выводили Хашираму из себя за доли секунды, но зато оставляли на кончике языка приятное послевкусие, как после хорошего саке: они горчили, но всё же удовольствие приносили. И Тобирама не мог отказать себе в этом удовольствии, хоть и знал, что это было чревато. А в один из дней, после пустой ссоры на ровном месте, Хаширама снова бил, со всей силы, которая была у него в руках, рукоятью катаны, схватившись за голое лезвие ладонью так, что у Тобирамы в глазах потемнело, кости затрещали, и красный след от удара растянулся от ключицы до середины щеки, обещая стать синяком немногим позже. Тобирама просто хотел, чтобы от него отстали, ведь не он был виноват в том, что происходило вокруг Хаширамы, не он был ответственен за старейшин, да и не ему отвечать за любого человека. Ему просто не повезло родиться младшим братом Бога Шиноби, которому не на ком было выместить злость. Или не повезло ещё раньше, когда Каварама и Итама не выжили, а он — выжил. Или даже ещё раньше. Ему хотелось уйти, и он ушёл бы, только Хаширама крепко держал за запястье и просил остаться, давил на жалость, родство, трудности, что нависали сверху — выводил Тобираму на эмоции и чувства, только на них он мог сыграть. Брату была нужна помощь. Было легко отказывать человеку, когда ты его едва знал. Отказывать друзьям и знакомым было почти так же просто, хотя и менее приятно. А вот отказывать родным было тяжеловато. Вот и Тобирама не смог отказать, хоть едва понимал, какой от него мог быть прок. — Если тебе очень хочется, то ты можешь заниматься любовью со мной. Там, где захочешь, так, как захочешь. Если тебе это нужно, то я готов помочь. Тобирама замер, не дыша, и внимательно посмотрел на брата, на то, как тот реагировал на предложение секса с ним: почти с таким же удивлением, как и сам Тобирама после своих слов. А потом расползся в мягкой улыбке, благодарно потеревшись лицом об его плечо: — Где хочу и как хочу, говоришь? Заманчивое предложение. Он улыбался, но его глаза стали темнее. Так происходило в тех редких случаях, когда Хаширама уходил глубоко в свои мысли, от чего забывал моргать, лишь смотрел перед собой, куда-то в сгиб на колене Тобирамы или сквозь него, погружаясь куда-то глубоко в себя, опускаясь, как в пучину. — Я чувствую, как всё катится в глубокую пропасть и огромную вину перед тобой. — Правильно чувствуешь, потому что виноват, да и про пропасть можно поразмыслить. — Я собирался сегодня к вечеру пойти отдохнуть в сенто, ты не хочешь со мной? Только мы вдвоём и никого больше. Поболтаем, как раньше, займемся любовью. Тобираму от его слов бросило в холод, в голове стало пусто, и чувства свелись к одной лишь неловкости, потому что брат говорил так спокойно, словно в этом не было ничего такого. А может быть и впрямь не было и Тобираме просто был нужен повод пострадать и почувствовать себя жертвой. Тока всегда говорила, что главное оружие шиноби — это умение держать язык за зубами и вовремя отступить. Тобирама не обладал ни тем качеством, ни другим, поэтому жизнь и поимела его первым. Сейчас же сводная сестра неловко улыбалась от глубины рассказа Тобирамы, где по итогу он не знал, как правильно поступить: помочь Хашираме или помочь себе, хоть и знал, что можно было убить двух зайцев сразу, если невзначай погибнуть на очередной битве. Но битвы, после заключения союза, редкое удовольствие, настолько редкое, что иногда забывалось, что ещё совсем недавно была война. Для Тобирамы она бушевала сейчас, горела, как огонь в ночи, а он горел в ней: пока другие наслаждались миром, он им захлёбывался. — Хорошенько прочисти желудок, милый Тора. Это единственное, что я знаю о любви между мужчинами, — в заключение предостерегла Тока, введя Тобираму в неприятный ступор, хлопнула по плечу, улыбнулась — издевалась. Но он последовал её совету, потому что о любви между мужчинами знал лишь немногим больше: ему однажды стыдливо дрочил сын папиного друга, который был самую малость старше. Это был даже не секс, Тобирама был порядком опьянён саке, который удалось стащить у отца, он едва понимал, что делал — это было не в счёт. Перед встречей с Хаширамой в сенто, он подготовил себя, потому что брату нужна была близость, настоящая, тесная, сдавливающая, горячая, такая, чтобы крышу сносило напрочь. Это было похоже на слабое сожаление, после того, как содрал с обветренных, полопавшихся губ шелушащуюся кожу, потому что она мешала, царапала губы, раздражала мелкие ранки, но делалось ещё хуже: губы опухали, становилось чуточку больно говорить и дышать. И Тобирама сейчас думал, что лучше бы он этого не делал, лучше бы позволил всему идти своим чередом и простил бы ещё несколько ударов брату, пока бы всё не утряслось, потому что всё действительно делалось хуже, для него, потому что Хаширама в гневе и ярости и Хаширама, желающий заняться с ним любовью, в своих крайностях настолько близки, что при близком рассмотрении оказались едва отличимы. И тревожили Тобираму одинаково, только чувствовались немного иначе: гнев в глазах Хаширамы вызывал стопорящую настороженность и горстку обиды, возбуждение же — робкую неуверенность. Настолько робкую, что Тобирама даже не вздрогнул, когда брат, полностью раздетый, взял его ладонь в свою и повёл к воде, из которой подымался пар, она тускло блестела под лунный светом. Сам Хаширама, казалось, был в нетерпении и сжимал руку сильнее, чем нужно было, почти до боли, которая Тобираме сейчас была не важна, или сам был не уверен, поэтому и сжимал руку так сильно. Пока не остановился, ровно перед первой ступенькой, что уводила в горячую воду, переваливаясь с ноги на ногу. Тобирама стоял голый, а Хаширама смотрел ему в глаза. — Если ты не хочешь… — Я хочу помочь, — Тобирама торопливо прервал брата. Ему хотелось скорее опуститься в воду, потому что голое тело Хаширамы его смущало. Нет, не так: его смущало то, насколько это тело могло оказаться рядом, потому что он далеко не впервые видел брата в таком виде, но не в таком смысле. Это не пугало, нет, даже не настораживало, просто было непривычно, странно, как жить в новом доме, или надевать новую одежду, когда не знаешь, куда наступить, чтобы половицы не заскрипели, как повернуться, чтобы не оголить бок. Неясность была хуже страха. — Я готов умереть за тебя. Думаешь, не готов отдаться? Они оба знали ответ, но вместо него Хаширама тихо засмеялся, а Тобирама коротко улыбнулся, словно это была шутка. Словно это было смешно. Вода в сенто была слишком горячая, кожа Тобирамы почти сразу взялась красным, а мягкое дерево разбухло от воды, от чего он ёрзал по дну, пытаясь найти удобное место, пока не поднял взгляд, где на другой стороне купальни на него, не моргая, смотрел брат. — Можешь сесть ко мне на колени, если ты такой чувствительный. Тобираму передернуло, он замер, и больше не отмер, лишь опустил руки, а они предательски дрогнули, когда Хаширама случайно коснулся пальцами ног его ступни, от чего по воде пошла едва заметная рябь. Тобирама волновался, смущался и самую малость боялся, но не знал почему. — Спасибо за предложение, но я откажусь. Полагаю, твои колени ничуть не удобнее этого драного дна. — Не попробуешь — не узнаешь. Сядь ближе. — Куда? — Ко мне. Тобирама перебирал коленями по скользкому дну, чувствуя кожей вымокшее дерево и то, как оно мелко раздирало кожу. Неуверенно коснулся пальцами бедра Хаширамы, а тот перехватил запястье и опустил на свой крепкий член, по которому Тобирама провел большим пальцем, несмело, лишь на пробу, и перекинул колено через бёдра брата, сел сверху, на секунду соскальзывая с чужих ног и царапая кожу разбухшим от воды деревом. Хаширама не смотрел в ответ — его голова была устало откинута на бортик сенто, не касался руками — Тобирама держался ладонями за края сенто по обе стороны от головы брата, чтобы не упасть. Он лишь коротко промычал в пустоту, не размыкая рта, когда Тобирама опустился на его член, в один толчок почти до ягодиц, и встряхнул головой, словно сбрасывая заострённое внимание с непривычной наполненности внутри, заставившей воздух встать комом в горле, от чего было не вдохнуть и не выдохнуть, выходило лишь часто хватать открытым ртом воздух и не иметь возможности надышаться, едва не до боли за грудиной, которая настигла, как наваждение. Тобирама замер, прислушиваясь к своим ощущениям: покалывающееся в пальцах, пробуждающееся где-то внутри возбуждение скорее от всей ситуации в целом, нежели от удовольствия чувствовать член Хаширамы внутри себя; попытался угадать ощущения брата: его лицо было напряжённо, между бровей и вдоль лба потянулись мелкие морщины, мышцы на руках редко дёргались — он был в нетерпении, он хотел ещё. Угрожающе дёрнув губами, Хаширама сжал в ладони его бедро чуть выше колена, когда Тобирама замер и не двигался слишком долго: «давай же». Медленно приподымаясь на шатких коленях, на которых точно останется разодранная до костей кожа, он пытался не замечать перекошенного лица брата (его перекосило не возбуждение, а раздражение, гнев, которые рвались наружу, и возня Тобирамы на его члене не давала долгожданного расслабления. Оно лишь горячило тело, а Хашираме нужна была разрядка накопленных годов отвратной жизни с отцом-тираном, и братьями, умирающими как мухи), своих едва ощутимо трясущихся рук, и того, что кожа в тех местах, где его касался брат, нестерпимо горела, жгла насквозь, словно раскалённым железом, и внутри тела разжигала огонь. Мелкие щепки разбухшего дерева въедались в колени занозами, белая кожа краснела, на ней поступали пятна от давления, ноги то и дело скользили, и Тобирама хотел придвинуться ближе к брату, обвить его шею рукой, чтобы стало удобнее, но Хаширама оттолкнул его от себя, спиной в воду, и вытянулся сверху, закинув его ногу себе на плечо, второй же Тобирама крепко уперся в одно сенто. Брат едва заботился о том, что Тобирама едва удерживался на поверхности воды, опираясь выпрямленной рукой, запрокинутой за спину, в воду, натирал кожу ладони до мелких вздутых мозолей от частых, быстрых толчков, от которых голова то и дело уходила под воду, а пальцами второй слабо цеплялся за бортик сенто. Тобирама падал на руки, но его едва пугала мысль о том, что он мог захлебнуться. Хаширама закрыл глаза, стиснул зубы и разжал губы в слабом полурыке, переходящим в утробный полустон, похожий на мычание. Он не замечал, что нога Тобирамы на плече сдавливала ему волосы, не давала выпрямить голову, он был ведом лишь одной целью — получить удовольствие, забыться хотя бы на долю секунды в сладкой истоме, поэтому перевернул Тобираму. Уперся между его лопаток лбом, и позволил ему крепко схватиться рукой за бортик сенто, перед тем, как вошёл, вырывая из горла Тобирамы пронзительный, высокий всхрип, неожиданный и пугающий настолько, что он сжался всем телом, и от этого тяжело застонал уже Хаширама, впервые за вечер. Тобирама не знал, как на это нужно было реагировать, но в благодарность всё же потёрся ягодицами о пах брата. Пальцы Хаширамы запутались в бронзовых волосах, хватка стала жёсткой, властной, а рывок — ожидаемым, Тобирама не издал ни звука, когда брат надавил ему на поясницу одной рукой, а второй тянул за волосы, заставляя выгнуться дугой и почти сесть ему на колени. Но вместо этого сам сделал рывок, заставляя воду всколыхнуться, а Тобираму подскочить, открыв рот в немом стоне. Хаширама не давал возможности продышаться, выталкивал из головы ускользающую мысль о том, что колени почти нестерпимо болели, распалял до предела нервы, когда вёл носом по шее, вызывая дрожь; когда целовал эту шею, заставляя бесстыдно стонать в полный голос, запрокинув голову на его плечо, и забыть, зачем они были здесь. Зачем они делали это. Тобирама был поглощен чувствами, его сердце бешено отстукивало в ушах: сначала в правом, затем в левом, и так до полной глухоты. Он и себя не слышал, хоть вскользь осознавал, что разодрал горло рвущимися наружу стонами до боли, ни Хашираму не слушал. Он не только не слышал брата, но и не видел, лишь чувствовал его в себе, на себе, и выстанывал его имя не только ртом, но и бьющимся живой жилой разгоряченным разумом так неустанно, что вслед за горлом, раздирал и разум до бездонной дыры в сознании, в которую падали чувства стыда и возможность остановиться. — Ещё чуть-чуть, Хаширама, пожалуйста, — зычный шёпот в предплечье брата, до которого Тобирама смог дотянуться. Волосы Хаширамы, тяжёлые и мокрые от воды и пота, ползли по спине, стекали с его головы на плечи, лицо и руки, от чего Тобирама чувствовал себя, как под одеялом в жаркую ночь: было душно, было тесно, было липко, и он ощущал, как медленно и неторопливо терял чувство реальности, тянул лицо Хаширамы к себе и целовал в губы, с остервенелым восторгом проглатывая слюну и воду с его губ. Он задрожал в, пожалуй, самом сильном оргазме за всю свою жизнь, так ни разу и не прикоснувшись к себе, и замер, не дыша, когда Хаширама, выпрямившись в спине и взявшись за его бедро, кончил следом, не выходя из тела Тобирамы, лишь поцеловал в поясницу напоследок, перед тем как поудобнее сел в воду, вернул руки на бортик, но теперь, не моргая, следил за каждым движением Тобирамы: за тем, как он в нерешительности слез с его колен, свёл бедра и выпрямился, как несмело сел, но теперь уже рядом, едва не коснувшись его бедра своим, высунул из воды мелко кровоточащую ногу, подвинув её ближе к грудине. Брат наклонился, прижался губами к коже под раной и отступил, от чего сердце Тобирамы пропустило удар и упало. Когда начало спадать возбуждение, просыпался стыд. Чувство тяжести в теле, будто на голову упала скала, такое острое, что Тобирама не смог поднять голову, когда Хаширама его позвал: — Думаю, нам нужно будет попробовать ещё раз, — голос брата прошивала уверенность, которая ударила Тобираму по лицу. Он поднял второе колено, оно пострадало ещё сильнее, и прижал ноги к груди, с туманной пеленой смотря на брата. Он был готов помочь, но и подумать не мог, что тело будет ломаться под ласками Хаширамы. Даже мысль о том, что с братом было так хорошо, никогда не касались его головы. Тобирама никогда не думал об этом, он никогда этого не хотел, но сейчас он знал, что будет думать только о Хашираме и хотеть только его. — Что скажешь? — брат вымученно улыбнулся. От этой улыбки хотелось убежать, и Тобирама побежал бы, как последний трус, но в Хашираме не было и крупинки стыда или разочарования, лишь слабая полуулыбка, от которой тошнило. Тошнило не сколько от полуулыбки, сколько от собственной уверенности в том, что брат тоже должен чувствовать стыд и вину, возможно. Только с чего бы? Тобирама поднял взгляд. Казалось, что Хаширама вытряс из него способность говорить, в голове засело лишь имя: «Хаширама», текущее по венам вместо крови, «Хаширама» взамен веры в богов и союзников, «Хаширама» под веками, когда закрывал глаза и «Хаширама» перед открытыми глазами, тот, который из плоти и крови, он сидел рядом сейчас, сжимал в ладони бедро Тобирамы так, словно руке там было самое место. Будто делал это уже много раз, так уверенно, обыденно и нормально. — Да? Да… — Тобирама криво улыбнулся, соглашаясь, — когда ещё появится свободное время. Если появится… — Так у нас завтра целое утро свободно! — воодушевленный почти вскрик брата застал Тобираму врасплох, вызвал слабую боль в голове, подергивающуюся пульсацией в висках. Он сглотнул, шумно втянул воздух ртом и коротко кивнул, соглашаясь. — Хочешь, завтра попробуем связывание? Не люблю быть связанным, но если ты хочешь, точнее, если тебе это поможет… — он разочарованно улыбнулся, выталкивая изо рта вымученную усмешку, обтёр лицо ладонями, — прости. Это я должен был доставить тебе удовольствие, а не ты мне... — Думаешь, мне не было хорошо с тобой? — резко произнёс Хаширама и также резко замолчал, закрыв рот ладонью, будто произнёс то, что не должен был, и опустил глаза, словно извинялся. Тобираму перекосило от его слов, потому что не ожидал, что кто-то из них осмелится произнести это вслух. Об этом нельзя было говорить так открыто и откровенно, не сейчас, когда это было странно, неясно и не имело под собой ничего, кроме пустого желания. — Точнее… О, Ками, я не знаю, как сказать, чтобы это не звучало так, словно я тобой воспользовался. — Это была моя идея, Хаши, так что воспользовались здесь только тобой. Тобирама напрягся от неуместности шутки, но Хаширама лишь рассмеялся, а его смех вскоре превратился в зевок, на что Тобирама небрежно фыркнул и позволил себе расслабиться: вытянулся по дну сенто, опустившись в воду по подбородок, выпрямил ноги и проследил глазами за тем, как брат сделал тоже самое, только немного быстрее, словно торопился. Из сенто они отправились в поместье Сенджу, где неспеша сгущалось недовольство, но о нём было принято говорить лишь за спинами Хаширамы и Тобирамы: где это видано, чтобы Сенджу от правления отодвигали, ведь Сенджу инициировали мир, Сенджу создали деревню, Сенджу были в её центре. Только забывали к «Сенджу» добавить «Хаширама» — их центр всего, который носил свой статус скромно и бережно, словно боялся сломать: чуть надавишь и треснет. Об этом говорилось лишь шёпотом, беззвучно, прямиком в ухо, и разносилось быстро, словно пыль во время сильного ветра. Тобирама вскипел и вышел из себя, когда краем уха зацепил напыщенную фразу старика-идиота, мечтающего оказаться у руля и увезти их обратно в тернистые края межклановых войн. А Хаширама мягко, но натянуто улыбнулся, придерживая его за плечо, словно собаку на поводке — отпусти, и загрыз бы и старика, и его внука, с которым он говорил. Нужно было лишь отпустить, и Тобирама бы не нашёл причин сдерживать себя, его накрывало неприязнью, раздражением и тягучим, вязким, словно торфяные болота, гневом, который сгущался где-то за рёбрами и растекался по венам и сосудам, отчего тело напрягалось, а нижняя челюсть предупреждающе вытягивалась. Старику повезло, что рядом был Хаширама, что Тобирама держал себя в руках. — Брось волноваться по пустякам, — Хаширама отмахнулся, его рука с плеча Тобирамы скользнула к предплечью и удобнее сжалась над локтем. — Я брошу только кунай в глазницу этого ушлёпка, — Тобирама зашипел сквозь зубы, и его слова заставили старика боязливо замереть, попятиться назад, утягивая за собой внука, и, видимо, решить не идти на собрание, где Хаширама обещал рассказать о чем-то донельзя важном. Собрание властных старейшин, которые хотели подмять под себя Хашираму, но вовсе не знали, что мялся он только под собственной дуростью и сиюминутными желаниями иногда. Им было не зайти ни с одной стороны: Хаширама был слишком силён для их решительных действий, Тобирама слишком своенравен, чтобы надавить на Хашираму через него, а Мадара — Учиха. Будь Тобирама немного мягче своей человечностью, он, возможно, даже посочувствовал бы их стенам с четырёх сторон, и Хаширамой, который душил их властные позывы иными целями, но и чувствовать к ним презрение и гнев его тоже устраивало. Створы сёдзи за Хаширамой плотно закрылись, небольшая пустая комната слабо освещалась масляными свечами, и хоть из-под полов залетал ветер, Тобираме было душно. Вся обстановка напоминала ему подготовку к битве в ночь перед сражением, когда он прятал за пластинами брони на бедре сюрикен — на самый крайний случай. На тот самый, когда вот-вот и всё, а сюрикен — чтобы напоследок ещё раз попытаться убить того, кто пытался убить тебя. Тобираму посетило странное желание нащупать ладонь брата пальцами и, возможно, взять его за руку, чтобы отогнать неприятные воспоминания, или хотя бы посмотреть на него и увидеть взгляд в ответ. Хаширама был собран и спокоен, часы, проведённые в сенто, помогли ему избавиться от вспыльчивости, привести мысли в порядок, и он с улыбкой и поклоном поприветствовал старейшин. У Тобирамы дернулась губа в пустом раздражении, его выводили из себя любые слова, слетевшие со ртов старейшин, и он не знал, откуда в нём было так много злости. Его раздражали их лица, их движения, их голоса, поэтому Тобирама отошёл ближе к сёдзи, затушив одну из свечей, отчего остался виден лишь силуэт Хаширамы со спины, и попытался сосредоточиться на голосе брата: — Конохагакуре — это ни Сенджу, ни Учиха и никакой другой клан, Окамэ-сан, эта деревня, в которой не имеет значения клан и ранг, — Хаширама был всё так же воодушевлен и собран, а ещё где-то очень близко — уверен в своих словах настолько, что не позволил возразить старику, возмущенно открывшему рот. — Когда я выхожу за пределы поместья, то перестаю быть Сенджу, потому что здесь важны все. Не зря же я из кожи вон лез, завоевывая доверие каждой семьи? — Сейчас Сенджу самый могущественный клан мира Шиноби, и мы можем брать всё, что захотим. Гнусавый голос из темноты заставил Тобираму усмехнуться так громко, что Хаширама шикнул, велев заткнуться. — А… — брат медлил, подбирая правильные слова. У Тобирамы же они уже давно вертелись на кончике языка и начинались с саркастичного смеха, но не мешал, лишь с интересом ждал, что ответит Хаширама. — Вам чего-то не хватает? Чего-то конкретного? Думаю, если это не абстрактные совесть, честь, чувство меры и прочее, то я мог бы поразмыслить над этим. — Нереализованные амбиции клана. Это ведь так называется, когда клан остаётся ни с чем из-за дурости лидера? Тобирама дернулся вперёд, кунай вылетел из его руки так стремительно, что Хаширама даже не успел удивиться. Лишь нашёл глазами подол кимоно старейшины прибитым к полу кунаем. — Ты — кусок дерьма, который не имеет ни единого права называть себя «Сенджу», — Тобирама попытался шагнуть ближе к старикам, поддаться распирающему грудную клетку гневу, но Хаширама задержал руку у него на грудине, не давая пройти, и смотрел с немой просьбой замолчать, или хотя бы думать, перед тем, как говорить. Тобирама сбил носком сандалия ещё одну свечу, комната провалилась в полумрак. — Без Хаширамы ты никто, — он ткнул пальцем в лысого старика, а потом в ещё одного, — и ты никто. Вы все куски дерьма, возомнившие о себе слишком много. Хаширама оттолкнул его назад: безмолвное «хватит». Тобирама, резко развернувшись, вышел из комнаты, и когда открыл сёдзи — сквозняк потушил последнюю свечу, а вместе с ней и взволнованное лицо брата померкло в темноте. Тобирама хотел надышаться и продышаться, выпустить из себя гнев и ярость, поэтому торопливо бежал к озеру за лесом у Конохи, разделся на ходу и нырнул с головой в попытке оставить под водой и гнев, и ярость, и все чувства, которые ломали изнутри. Пока в осознании того, что лишь малая из них была вызвана старейшинами-идиотами, не захотел утопиться сам. Как бы трагично это звучало устами людей: Тобирама Сенджу — легендарный мастер суйтона, — утонул в озере, пока на него глазели гагары. Трагично, печально и нелепо, настолько нелепо, что почти желанно. Выныривая из-под воды, он жадно хватал губами воздух и почти не ощущал прохлады, лишь вскользь замечал отблеск луны на своей белоснежной, мокрой коже на плече с незаметным шрамом. Вспомнил зачем-то день, когда его получил: в одном из первых серьёзных боёв с Изуной Учихой, и это было одно из первых серьёзных ранений Тобирамы, Изуне стоило ранить немного глубже и немного ниже, как Тобирама ранил его в их последнюю встречу. Ночь сгущалась, под крики гагар Тобирама снова брал себя в руки, хоть и ни секунды не жалел о своих словах: старейшинам ещё повезло, что Хаширама его остановил. В поместье Сенджу обычно кто-то да сновался тут и там до утра, но, когда Тобирама вернулся, двор был пустым и тихим, словно в домах никого не было, лишь слабый свет свечей, просачивающийся сквозь сёдзи, говорил об обратном. Ступая по траве голыми ногами, он почувствовал чакру Хаширамы — брат спал — и поспешил к нему, тихо ступая по скрипучему полу, сел у его футона, подмяв ноги под себя. Тобирама смотрел на безмятежное лицо брата, которое совсем не вязалось с гневом и жестокостью, лишь напоминало о том, сколько заботы он раздарил клану, и как сильно свой клан любил. Тобирама тоже, всем сердцем, совершенно точно любил и ни на секунду любить не переставал. Старейшины — это лишь горсть дураков, наделённых властью и голосом, клан Сенджу же — это мужчины и женщины, дети и старики, которые хотели лишь жить, не видя смертей своих близких. Этого хотел и Тобирама: самый близкий и дорогой ему человек крепко спал перед ним сейчас. А пока злые языки за его спиной неустанно шептались о мерзком и недостойном, Тобирама не собирался давать им даже шанса подступить к Хашираме ближе. Утро началось с возни Хаширамы под ухом. Брат не мог найти себе места, поэтому то подгибал под себя ноги, то вытягивал их вдоль футона, а то и вовсе вставал, расхаживая по спальне. Тобирама краем уха ловил его короткие и тихие вдохи-выдохи, которые выдавали в нем волнение и нетерпение, а потом память вылила на него ведро ледяной воды, снимая рукой и сон, и сонливость, оставляя за собой лишь чёткие отголоски причины, по которой Хаширама был в его спальне. Тобирама скинул с себя одеяло и перевернулся на спину. Он не помнил, натянул ли перед сном на себя что-нибудь, поэтому опустил взгляд вниз, с облегчением увидев на ногах хакама. — Подождёшь немного? Я вымоюсь и подготовлюсь, — он сел, потерев внутренней стороной раскрытой ладони глаз, и поднялся, — верёвки, кстати, с тебя. Давно проснулся? — Пару часов назад, — Хаширама в нерешительности сжал губы, посмотрел на Тобираму снизу вверх, высоко вскинув голову, и растянул губы в печальной улыбке. — Ты не должен был говорить то, что ты сказал вчера. Ты унизил старейшин. — О, нет, — Тобирама вымучено застыл, прошагав от брата к сёдзи, и замер лишь на секунды перед тем, как плотно закрыть их за собой: — я не хочу об этом говорить, и не стану! Мне даром не сдались разговоры о них. Ты можешь меня хоть бить, хоть заставлять, тебе не изменить этого! Это твои отец и мать меня таким родили! Глаза Хаширамы предупреждающе блестели, он медленными, короткими шагами выходил из себя. Тобираму напрягал этот взгляд, где непонятно, чего было больше — раздражения или злости. Кем действительно Тобирама себя мнил, когда даже Мадара, в два счёта способный его поломать при большом желании, не общался с Хаширамой с такой дерзостью и бахвальством. Тобирама отступал, а брат подступал: даже через сёдзи его утяжелившийся взгляд давил на плечи тяжёлым грузом. Прохладный душ не помог потушить воспаленную, гниющую мысль о том, а кто-то, помимо Тобирамы вызывал в брате раздражение и гнев, или даже ярость? Так, чтобы не оставалось сил сдерживать себя? Тобирама знал Хашираму всю свою сознательную жизнь, наблюдал за ним со стороны и не мог вспомнить ни одной вспышки агрессии, насколько бы плохо или больно ему бы не было. И пытался вспомнить, чем его гнев заслужил, только ответ ускользал, как вода скатывалась по телу в сток под ногами. Десять минут для тщательной подготовки и пару минут, чтобы умыться ледяной водой. Тобирама шёл обратно, едва передвигал ногами, оттягивая момент не имеющей смысла ерундой: то непонятная боль в плече, где ныл старый ушиб, заставляла остановиться, то зачесалось под разодранным разбухшим деревом коленом, и отогнал от себя мысль о том, что стоило взять с собой одежду, потому что, как только он зашёл в спальню, Хаширама сбросил с его бёдер полотенце — поджидал у двери, а Тобирама был так напряжён и встревожен, что даже не заметил брата. — Стесняешься или боишься? — Хаширама низко протянул над ухом, слабо обнял сзади, коротко и едва прикоснувшись к спине, мазнул пальцами по бедру, мягко подталкивая к центру спальни. Тобирама вдохнул и не выдохнул, когда брат с готовностью набросил ему на глаза плотную повязку, шепнув не своим голосом: «Я слышал, от этого ощущения острее», вызывая в теле дрожь, завёл его руки за спину, повернул к себе лицом и сложил печати. Сквозь дощатый пол пролез тонкий корень дерева, обогнул запястья, освобождая руки Хаширамы, и потянул вниз, заставляя Тобираму рухнуть на колени. — Не знаю, чего ждать. Ненавижу не знать, — почти честно ответил Тобирама, улавливая волнение в собственном голосе, и ему хотелось, чтобы это ускользнуло от внимательного слуха брата. Это и правда делало происходящую близость острее: обострился слух и можно было услышать каждый мимолётный вдох-выдох Хаширамы, почувствовать прикосновение воздуха к телу, предугадать его следующий порыв, полагаясь лишь на инстинкты, которые натягивалили нервы. Это было как сражение с искусным противником, где нужно было полагаться не только на ум и стратегию, но и на чувства, звуки, запахи, чтобы иметь возможность выжить. Хаширама всегда был весьма искусен, Тобирама иногда об этом забывал. Это напрягало и распаляло ровно столько же, сколько и доводило до стыда. Он не должен был волноваться, ему нельзя было переживать, но корень полз по бедру вверх, по тазовым косточкам, животу и рёбрам, медленно и неумолимо, как настигающая от глубокой раны смерть, пока не обогнул голову под челюстью, мягче, чем на запястьях, но так же резко и решительно, поднял лицо вверх, а голову тянул вниз, заставляя тело выгнуться дугой с поджатыми под себя ногами. Это имело мало общего с сибари, но Тобирама чувствовал, как на шее брата запульсировала вена, как накалилось его тело в возбуждении, с каким восторгом он управлял корнями, сопровождая туго сжимающее дерево глубокими, короткими вдохами и шумными выдохами. Хаширама подступал, вёл кончиками пальцев по грудной клетке к животу, от шрама на плече к другому, что был на ключице, и к следующему — на грудине, обводил пальцами каждый шрам, каждую царапину, каждый синяк. Они вызывали в брате чувства, брат знал, как, чем и когда был получен каждый, потому что почти все залечил своей рукой, а некоторые синяки поставил ею же. У Тобирамы хрустели позвонки на шее в попытке дотянуться ближе к его руке. Но Хаширама не оценил: отсел, пустил по его бедру корень, туго обвивающийся вокруг белоснежной кожи, он почти впивался в плоть, оставляя на ноге спиральчатый красный след. Развёл ноги Тобирамы шире, заставив тяжело стиснуть зубы с глубоким рыком от откровенности позы, в которой он замер. Уже не волновали разодранные колени и отсутствие зрения, он чувствовал лишь стыд. А когда Хаширама с неподдельным интересом провел большим пальцем по напряженной головке, удовлетворённо выдохнув, Тобирама застонал и подался навстречу, позабыв о крепкости корня, обогнутого вокруг бедра, и зашипел от боли. Хаширама не причинил ему боли ещё ни разу, а Тобирама был сам себе враг: дергался, неосознанно пытался освободиться, стянуть с глаз повязку — раздражал брата. За что получал новый корень вокруг второго бедра. Дышать стало труднее. Тело под рукой Хаширамы, плотно сжатой на разгоряченной плоти, редко подрагивало и слабо прогибалось. Воздуха в легких не хватало, ребра сдавливало. Тобирама дрожал: его ноги тряслись то мелко, то крупно. По коже стекал пот, собирался под корнями. Под влажной кожей, дерево быстрее раздражало плоть до тонких, едва заметных глазу ранок; и он стонал, чувствовал накатывающую с силой слабость, когда Хаширама касался его кожи над корнями, где она была донельзя чувствительной и воспаленной. Слышал, как шуршала одежда, которую брат наспех скидывал с себя, в спешке подползая ближе. Как наклонился, обдавая горячим дыханием возбужденную плоть, и взял её в обжигающе-горячий рот, заставляя Тобираму всхлипнуть, не узнавая своего голоса, подставляться и под это дыхание, и под этот рот, и под эти руки, забывая дышать, глотать слюну, моргать. Лишь чувствовать Хашираму на себе и себя в нём, отчего жгло тело и душу, словно заживо. Нервы натягивались, напрягались, накалялись, и он становился сплошной открытой раной, выстанывая во всё горло имя брата, а Хаширама сжимал ладони над тазовыми косточкам и входил, выбивая изо рта Тобирамы вымученный полувскрик-полувсхлип и мелкую дрожь во всем теле, почти незаметную, но не ускользнувшую от внимания Хаширамы. И хоть брат был возбуждён и напряжен, он замер, успокаивающе поглаживая пальцами тазовые косточки под руками, а когда Тобирама собрался и шумно выдохнул, острее ощущая брата в себе и на себе, тот отвёл бедра и толкнулся ещё раз. Голова шла кругом, мысли путались, рот блестел от слюны, лишь импульсами до мозга доставал далёкий крик гагар, а кожа горела под руками брата, под корнями на теле, под его первым поцелуем между ключиц, от которого Тобирама болезненно то ли застонал, то ли замычал. Его лицо перекосилось от странных чувств, что пробили сердце, как кунай, как только брат коснулся его тела губами. — Мне остановиться? Всё хорошо? — взволнованный шёпот Хаширамы над щекой, от которого Тобирама подавился слюной и поспешил прокашляться. — Нет, не смей! Пожалуйста, не надо! Всё прекрасно, всё замечательно! — мысли в голове, то путались, то налетали роем, то пропадали вовсе, не позволяя ухватиться хотя бы за одну внятную фразу. Хаширама обогнул рукой его живот и сел, поджимая ноги под себя, и когда медленно и осторожно входил, то немного приподнимался на коленях, а манипуляцией над корнями выгнул Тобираму так, что тот навис над полом, напряженный и жадно хватающий телом каждое движение брата, отзывающееся тихими, задушенными полустонами на каждое прикосновение рук, словно на нём не было кожи. Горячие ладони Хаширамы на разгоряченном теле заставляли Тобираму чувствовать ожоги, не от огня или мороза, а от обжигающего желания, которое рвалось наружу, пока он не упал на руки позади себя, и корни затрещали, поломавшись на запястьях. И Тобирама стащил корень с лица, дернулся вперёд, схватившись за плечи Хаширамы. Повязка с глаз сползла к шее, и он сощурился от утреннего света, о котором совершенно позабыл. Пальцами зарылся в волосы брата и не мог закрыть рта, то тихо, то громко выстанывая из себя звуки удовольствия. Закрывал глаза, запрокидывал голову назад, растворяясь в ощущениях, когда Хаширама целовал в шею, в ключицы, в подбородок под челюстью, даже не замечая, как корни на бёдрах ослабли, в после и вовсе исчезли. Остался лишь Хаширама: его затянутые удовольствием глаза, его взмокшая от пота кожа, его напряжённые руки и его частые выдохи Тобираме в рот. А потом утробный рык, с крепко сжатой челюстью, перед долгожданной разрядкой и рывок, после которого брат уложил его на спину и навис сверху, замерев на долгие секунды, и посмотрел в глаза. Он несмело качнулся вперёд, будто сомневался, а Тобирама лишь самую малость приподнялся на локтях, но этого хватило для того, чтобы столкнуться губами. И когда Хаширама, словно изголодавшийся по мягкой коже под губами, набросился на его рот, жадно, часто, самозабвенно целуя. Тобирама почувствовал восторг, почти невозможное счастье, такое острое, такое сильное, что горло сдавило болью. Он ощущал себя так, словно умирал, но ни от ран, а от губ брата на своих губах, на своих щеках, шее, плечах, и чувствовал, что был на грани — ещё один поцелуй, ещё одно прикосновение и он бы сорвался, упал бы с высоты собственных чувств, о которые бы и разбился. Хаширама не отпустил Тобираму, лишь плотнее прижался к разгоряченному телу, укладывая голову на край помятого футона. Тобирама тяжело выдохнул через нос и не нашёл в себе сил открыть глаза, лишь провел по своим губам языком, ощущая на них вкус кожи брата и попытался успокоить всколыхнувшиеся чувства, от которых бешено стучало сердце и натягивались нервы, обещая порваться. Когда Хаширама прикоснулся к его щеке ладонью, мягко проводя по коже большим пальцем, сквозь веки проскачило несколько неожиданный слезинок, от которых лицо брата взялось серой дымкой, стоило открыть глаза. Подгребая ноги выше, под рёбра Хаширамы, он поспешил проморгаться, жадно хватая ртом воздух. Он знал, что его кожа на лице горела: он видел свои ладони и плечи, и быстро катил взглядом к бёдрам, где горели следы от корней, но как-то слабо, будто изнутри, и на этой боли нельзя было сосредоточиться, нельзя было понять, откуда исходила, она просто была и не требовала ничего. — Всё нормально? — Хаширама взволнованно погладил Тобираму по плечу, поймал его взгляд своим, неуверенно улыбнулся и получил полуулыбку в ответ. — Да, всё замечательно. Ты потрясающий, Хаширама, ты же знаешь об этом? — ответ получился одними губами и Тобирама сомневался, что мог сейчас говорить в полный голос. Он качнул головой, оглядел свою ногу, перекинутую через бедро Хаширамы, и почувствовал неловкость. Возбуждение помогало не обращать внимание на неловкость и стыд, но сейчас оно отступало, и появлялся горьковатый привкус стыдливого смущения, от которого хотелось прикрыться руками. Головой Тобирама понимал, что ему было нечего стыдится: два взрослых мужчины по обоюдному согласию занимались любовью, но было в этом что-то, что заставляло мыслить иначе. — Нужно собираться, у нас ещё много работы, — произнёс Хаширама вникуда и повторил последние пару слов ещё раз, но теперь казалось, что только для себя, убеждаясь в том, что нужно было вставать и идти. Что нужно было что-то делать: кого-то выслушать в кабинете Хокаге, кого-то найти самому. Тобирама запланировал встречу с Шимато Нара ещё две недели назад. Умная женщина из сильного клана была необходима в штате Хокаге, а, загадывая на будущее, Тобирама подумывал сделать её учителем в планируемой школе шиноби. Она была не только умна, но и сообразительна, поэтому Тобирама шёл на встречу к ней в хорошем расположении духа. В центре Конохи быстро получил популярность ресторанчик с восхитительным рамэном, по словам Хаширамы, и Шимато предложила встретиться там ближе к полудню, обещая прийти пораньше и занять место Тобираме рядом с собой. — Вы не очень пунктуальны, Тобирама-сан. Внутри Тобирама съежился на её замечание. Его раздражение вспыхнуло в одну секунду и больше не стихало, хоть он и не подал виду. Лишь сел, склонившись над остывающей тарелкой рамэна. Он не хотел есть и быть здесь ему тоже не очень хотелось, потому он перешёл к делу. — Было бы здорово, если бы вы согласились поработать с Хокаге. — А разве не вы с ним работаете? Вы ведь его младший брат! — она искренне удивилась, склонила голову на бок, в недоверии изогнув бровь. — Всё верно, но с Хаширамой работает ни один человек. Вы очень умны, а это именно то, в чем, несомненно, нуждается наш Хокаге. — А как же то, о чем шепчутся вечерами? Этого стоило ожидать, но кто бы мог подумать, что об этом будут говорить родные по крови люди. Тобираму переклинило почти сразу, и разговор с Нара вдруг стал не важен и не нужен. Тобирама вскипел в одну секунду, рывком поднимаясь на ноги, и пустился по узкой улице к дому Сенджу, но шёл всё медленнее с каждым шагом: он не мог предъявить старейшинам слухи, порхающие от одного недовольного Хаширамой шиноби, к другому, и заявить, что ноги этих слухов росли от самих Сенджу. У Тобирамы нутро кипело злостью, и нервы кипели, и голову жгло палящим солнцем, пока он не нырнул в кромку леса недалеко от поместья Учих, которым Хаширама щедро выделил самую большую территорию среди кланов. Усмешка самовольно слетела с губ, когда слова брата о равенстве кланов тронули память: все в Конохе были равны, но Учихи, всё же, ровнее. Среди Учих наверняка было самое большое количество недовольных, наверняка ни раз допустившие мысль о том, что Хашираме было не место на посту главы деревни. Об этом не нужно было говорить, но слишком очевидно, чтобы не знать. Скрыв чакру, Тобирама шёл по-над забором поместья Учих, где под столбами уже начала выглядывать трава, с той стороны, где не ходили люди. Ему просто повезло почувствовать знакомую чакру за Конохой. Он бежал со всех ног на край деревни и, возле пролеска вдалеке увидел кимоно с гербом клана Сенджу. Поэтому он быстро пустился за пропадающей фигурой: Окамэ Сенджу и Уфаса Учиха были осторожны, но не достаточно, чтобы уйти от глаз Тобирамы. Сенджу говорил первым: — Хаширама доверяет Мадаре, а Мадара доверяет тебе, будет достаточно щепотки порошка, чтобы наш дорогой Хокаге хорошенько уснул, остальное мы возьмём на себя. Учиху Тобирама слушать не стал, лишь отшатнулся от дерева, небрежно фыркнул, услышав их затею, слишком жестоко и коварно для родных людей. Значило ли это, что Бутсума им нагло врал о том, что жизнь каждого Сенджу была важна? Выходит, что только те жизни, которые не мешали творить выборочную справедливость направо и налево. Но правда была в том, что это другие мешались под ногами Хаширамы, пытались подчинить и продавить, но тщетно: первенец легендарного Бутсумы Сенджу, которого воспитывали лидером, учили вести за собой. Хаширама сам давил на кого считал нужным, на Тобираму обычно, но об этом было не принято говорить. Он шагнул ближе к Окамэ, хруст сухих веток под ногами привлёк внимание старика, удивлённый взгляд забегал по рукам Тобирамы, высматривая в них оружие. Наивно думал, что ему нужен кунай, чтобы разделаться с ним. — Тобирама-сан, тоже решили прогуляться по лесу в столь жаркий день? — он натянуто улыбнулся. Любезничал и делал это так умело, что Тобираму невольно подташнивало. — Да, решил, вы составите мне компанию? Без особого энтузиазма Окамэ согласился. Тобираме потребовалось сделать огромное усилие, чтобы спокойно выхаживать рядом с человеком, который говорил, думал, мечтал, возможно, о смерти Хаширамы. Того самого, который был готов убить себя ради мира. Разве вот этого он заслужил? Отнюдь. Этого заслужил кто угодно, но не Хаширама. Тени сгущались, поглощая свет. Тобирама надеялся, что полутень на его лице не давала увидеть старику стойкой и прочной мысли, но гадкой по своей сути — убить тех, кто хотел убить Хашираму раньше, чем их шаловливые ручонки доберутся до брата. И начать с Окамэ. — Здесь красиво, не правда ли? Тобираму от его слов затошнило ещё сильнее. — Не делай вид, что ты не знаешь, почему я здесь. Ты — мерзкое существо, мечтающее оказаться выше своей сути, но вот тебе правда: если Хаширамы не станет, весь мир покатится к чертям, откуда и появился, не правда ли? — он старался говорить так, как обычно, без дерзости и гнева, лишь с пренебрежением, которое было неотъемлемой частью его речи, и идти легко и непринуждённо, словно он не хотел раздавить старика. — Хаширама слишком мягок для роли Хокаге, — отозвался Окамэ, — взгляните на Райкаге, Тсучикаге, Казекаге. Они знают, к чему им нужно стремиться, а наш лидер желает лишь мира, но на мире далеко не уедешь. Старик упускал очень важную мелочь: Хаширама десятка таких, как другие Каге стоил. Когда брат пришёл в чужие земли с предложением о мире, они удивились: «Какой такой мир?!», потому что ни разу о нём не помышляли, хоть Тобирама и допускал мысль, что они и правда его хотели. Хашираме пришлось всё хорошенько разжевать и в рот им положить, чтобы идея усвоилась быстрее. У Хокаге был Мадара, пусть даже Тобирама его на дух не переносил, но Учиха был отличным воином и неплохим стратегом. У него был Тобирама, который тоже что-то да умел. А кто был у остальных Каге? Точнее, у них не было Хаширамы, Тобирамы и Мадары и уже этим они уступали Хокаге. — Он как раз то, что нам нужно. — А нам кажется, что вы как раз то, что нам не нужно. Мы погорюем с недельку и будем жить ещё лучше под вашим предводительством. Ага, как же. Тобирама Сенджу, который до двадцати пяти потерял свою семью, а после смерти единственного старшего брата с восторгом вскочил на место главы деревни, — от одной мысли становилось и смешно, и жутко, потому что он отчего-то знал, что без Хаширамы потерял бы себя, ведь и с ним рядом чувствовать себя во всем, что делал, что говорил, было не так просто. Он боялся даже подумать об этом, а слышать ушами, понимать головой, что кому-то это было нужно, оказалось просто невыносимо неприятно, почти до утробной боли в сознании. Старейшины были так категоричны, так решительны, потому что Хаширама не был их братом, а, когда нет поводов жалеть — легче решиться, но Тобираме то был. Вскоре ему надоело, он дёрнул старика за плечо, придавил к ближайшему дереву, подставил кунай к горлу и зарычал сквозь зубы: — Я предупреждаю тебя и всю твою шайку: если вы посмеете потянуть к Хашираме свои загребущие руки, то я их вам отрежу по самые уши. И отпустил. Только потому что Хаширама не воспринимал их всерьёз, хоть и очень расстраивался и ждал того же от Тобирамы. Он вернулся в поместье Сенджу, но даже простое присутствие старейшин в своих домах, со своими семьями, вызывало внутри Тобирамы клубок раздражения. Сколько бы он не пытался раздавить его — не выходило. Наверняка дело было в том, что Хаширама не был их братом, Хаширама не был им дорог, Хаширама не был им нужен. И пропади он, они бы едва заметили это, потому что, хоть они все были Сенджу, но у каждого была своя семья и жизнь, и связывала их только кровь и желание защищать своих родных. В одиночку этого было не сделать, поэтому был важен каждый. А сейчас, когда за своих близких не нужно было прыгать на мечи, можно было подумать и о себе, вероятно так думали старейшины, но, видимо, забыли, что и у Хаширамы есть родные, полные желания его защитить. По двору поместья резво бегали дети, играли в салки. Девочка, лет семи, с белыми кудрявыми волосами, неуклюже спотыкалась на каждой кочке, иногда стягивала с одного глаза повязку и догоняла убегающую малышню. Тобирама улыбнулся вскользь, в свои семь он оттачивал сенсорику по восемь часов в сутки и уже тогда мог по чакре с закрытыми глазами узнать каждого из Сенджу. Он был почти счастлив от того, что сейчас детям не нужно было вытрясать из себя все силы, чтобы у них была возможность выжить, и это случилось лишь из-за Хаширамы и только из-за него. Разве не веская причина хотя бы уважать его? Девочка тихонько потопала к высоким качелям у забора, не разбирая дороги, Тобирама напрягся, когда она не остановилась, едва не сбитая деревянной сидушкой, и утянул её дальше от качелей. — Ты должна быть внимательной, — Тобирама пытался говорить как можно строже, но девочка стянула с себя повязку, растерянно моргнув голубыми глазами, и улыбнулась. У Тобирамы не было оружия против детского очарования. — Ты водишь! — вручив ему в руки повязку, девочка резво отбежала на несколько шагов в кучку собравшихся детей. Тобирама хотел отказаться в первые секунды, но потом передумал, неторопливо завязал на глазах повязку и побежал за несмело замершим мальчиком, когда остальные дети разбежались кто куда. Ему думалось, что это было очень похоже на их с Хаширамой игры в детстве, когда уходил отец, а мать наказывала крепко спать, но брат, почти сразу, как за ней закрывалась сёдзи, начинал щекотать его и просил смеяться в подушку, чтобы их никто не услышал, или начинал легонько выталкивать с футона, сказав, что тот, кто наступит на пол — гнилая редиска. Как бы сильно Тобирама этого не хотел, но гнев подступал к горлу, становился комом, мешая дышать, нервы напрягались, Тобирама выходил из себя. Он был на грани, вот только на грани чего? Гнева, отчаяния, слез, разочарования, — определённо что-то из этого или всего по щепотке. Он поймал за руку мальчика, хлопающего в ладошки совсем близко, вручил ему повязку, потрепав по волосам, и поспешил к брату. В штабе Хокаге нашёл его за работой, лениво вчитывающимся в бумагу. — Послушай, то, что собираются делать старейшины — очень серьёзно и опасно! Ты не должен закрывать на их дурость глаза, потому что закроешь их сам и больше никогда не откроешь! Тобирама был зол и взвинчен, выхаживал по кабинету, не зная куда себя деть, гнев рвался наружу потоком, но Хаширама успокаивал его: — Им нечем заняться, вот и они занимаются ерундой. — Они старые ублюдки, готовые пойти по головам ради того, что хотят. Они должны быть убиты и плевать, Сенджу они или нет! Ты должен их убить и показать людям, что ты не только на словах блюститель прав всех и каждого! Иначе, возможно, они правы, и ты слишком мягок для роли Хокаге?! — Да как ты смеешь говорить то, что говоришь сейчас?! — Хаширама почти зарычал, отчего решительность Тобирамы как рукой сняло. Он знал, что делал правильные вещи, но Хаширама как будто не хотел верить, что люди, рядом с которыми он вырос, желали ему смерти ради собственной выгоды. Какое-то изощренное и ненормальное желание верить людям даже для брата. А, возможно, он был ведом другими целями, о которых Тобирама не догадывался. У него были проблемы, большие и маленькие, но все они были из-за Хаширамы, для Хаширамы. Потому что ради него хотелось совершать глупые и отчаянные поступки, и, оказалось, что в Тобираме глупости и отчаянности больше, чем он привык думать. — Пока ты здесь рассказываешь мне о том, что я смею, а что нет, они хотят убить тебя, пока ты спишь! — голос поднялся самовольно, он не был похож на крик, скорее полурычание, вырвавшееся откуда-то изнутри. Тобирама шагнул ближе, поставил руки на рабочий стол брата и наклонился к нему, продолжая рычать: — Ты настолько глуп и жалок, что хватаешься за мысль о том, что ты нужен всем, как за соломинку. Но открою тебе глаза: люди жили до тебя и после тебя будут жить. И если тебя не станет, только я и, возможно, Мадара будем скорбеть. Потому что никому, кроме меня, ты и не нужен. Лучше бы он этого не делал. Хаширама вышел из себя мгновенно — подскочил, отвёл руку и с непонятно откуда взявшейся злостью ударил Тобираму по лицу, сразу над скулой, от чего нижняя челюсть захрустела, а сам Тобирама отшатнулся назад, согнувшись и уставившись в пол озадаченным взглядом, дёрнул его за шкирку в один рывок, едва подняв над полом. В такие моменты Тобирама полностью осознавал, насколько был жалок и никчёмен рядом с братом. Это ударяло по гордости и самолюбию, раздражало, как заживающая рана, которая нестерпимо чесалась, но было естественно, поэтому почти всегда незаметно и терпимо, ведь Хашираме нужна была сила для того, чтобы защищать, а не для того, чтобы мериться ею. Но когда он даже глазом не повёл, поднимая Тобираму за воротник водолазки, как ободранного щенка, это было унизительно. — Что ты знаешь о любви и преданности? Тобирама дернулся, вырвавших из хватки руки брата. Ему нужно было промолчать, вот просто даже рта не открывать, чтобы дать Хашираме возможность успокоиться, свести на «нет» вспыхнувшие злость и раздражение. Инстинкты тихо шептали ему об этом на ухо, но он притворился глухим и, возможно, глупым: — Я знаю о преданности всё! Я всю жизнь живу идеалами моего тупицы брата, я доверяю ему больше, чем себе, и повинуюсь ему, а похоже зря. И правда зря. Хаширама дернулся вперёд, прижал его к стене, с глубоким рыком впиваясь взглядом в глаза, его зрачки затянуло чёрным, как болото в самую тёмную ночь, его лицо было так напряжённо, что верхняя губа не переставая дрожала, и всем своим видом он давал понять, что не стоило сопротивляться, когда он поставил руки по обе стороны от головы Тобирамы, наклонился к лицу так, словно хотел растерзать зубами. Но вместо этого лишь почти беззвучно прошептал, заставляя Тобираму по-настоящему испугаться: — Посмотрим, насколько ты доверяешь и повинуешься. Он дернулся из рук Хаширамы, из одной получилось вырваться, вторая же рука брата коротким рывком вернула обратно, обе скользнули вверх над головой, по запястьям легла удерживающая печать и прибила к стене, словно гвоздями, от чего, не было возможнсти пошевелить ладонями. Тобирама повис, чуть согнув колени. Как досадно получалось: он сам написал эту печать для хвостатых демонов и сам оказался заперт ею на одном месте, когда Хаширама собирался его… Чёрт, нет! Тобирама прилип к стене, когда брат резанул ткань водолазки лезвием танто, тупым концом задевая кожу на животе, и почувствовал вспышку страха: привычку не бояться людей, которые хотели тебя убить, прививали с рождения, но о том, что кто-то мог захотеть надругаться над твоим телом, никто не говорил. Паника и страх, ещё в самых зачатках, мелкие и робкие, подступали к горлу. Нужно было запереть их где-то поглубже, так глубоко, чтобы забыть, что они были. Брат скинул с груди разрезанную водолазку, прошёлся по оголенному телу рукоятью танто сверху вниз, к штанам, и оттянул резинку, обнажая тазовую кость под напряженной кожей. Тобирама уперся коленом в его грудь и оттолкнул с такой силой, что Хаширама покренился к полу, но всё же устоял на ногах. — Что ты творишь, Хаши, — сквозь зубы произнёс Тобирама. Но брат не слышал, он лишь в два шага вернулся к нему и ударил по лицу ладонью наотмашь, кулаком в рёбра, а другим — в живот, и ещё раз по лицу перед тем, как впился пальцами в волосы, поднимая лицо кверху. — Я делаю то, что хочу, и ты ведь не сможешь меня остановить, правда? Единственный, кто здесь жалок — это ты. Брат говорил серьёзно. Было тяжело. Было неприятно. Тобирама замер, не зная, чего стоило ждать, что нужно было делать. Он просто замер, а Хаширама спустил с него штаны, развязал фундоши, провел по лобку и члену ручкой танто к внутренней стороне бедра. Тобирама замер, мелкая дрожь пустилась от места на бедре, где его касалась рука брата, разлилась по всему телу, а затем расцвела слабостью, от которой не держали колени, из-за неё было невозможно вдохнуть и моргнуть, лишь похолодеть от ударившего осознания, что Хаширама завёл рукоять танто между ягодиц. — Прекрати, перестань, — тихо попросил Тобирама, едва шевеля губами, едва ощущая себя. Все его чувства моментально слились лишь в одно и оно яростно, неистово просило брата перестать втаптывать в грязь честь, прекратить ломать через колено достоинство. Хаширама не перестал. Надавил на анус ручкой танто, и Тобирама был готов и рыдать, и умолять, и что угодно. А первая мысль, вспыхнувшая в голове, была подавлена саднящим воем в запястьях, под коленями и в лодыжках. И когда брат протолкнул клинок глубже, Тобирама вцепился зубами в свое плечо, душа болезненный стон, до крови, чтобы притупить одну боль другой, более ясной и понятной. Но куда острее боль была в груди: чувство, словно всё внутри сгнило, и хотелось сломать себе рёбра, чтобы вытащить его из себя руками, без пощады и сомнений, главное, чтобы оно перестало изводить, доводить, выводить до предела, дальше которого не было ничего. Он знал, что брат не остановится, а ещё думал, что его сегодня порвут. Хаширама держал лезвие голой рукой, по его пальцам скатывалась горячая кровь, катилась к сгибу на локте, и срывалась Тобираме на бедро, её запах ударял в ноздри и он чувствовал: вот-вот и его бы стошнило, ещё немного и его вывернуло бы на брата. Ему было больно, ему было мерзко, ему было отвратительно до глубины сознания находиться перед братом сейчас и не иметь возможности с этим ничего сделать. Оставалось лишь трепыхаться, раздирая запястья сдерживающей печатью до костей, так, что кровь стекала по рукам, плечам, огибала рёбра, впитывалась в ткань водолазки. Хаширама вводил танто глубже, поворачивая ручку по сжатым, неподготовленным стенками. Прижал Тобираму затылком к стене, а сам прижался к его лбу, жадно впиваясь взглядом в его напряжённое, перекошенное лицо. Стиснув зубы, обводил носом щеку, губы, шею, с благоговейным восторгом выдыхал в висок и запихал в рот Тобирамы два пальца, расцарапывая тонкую кожу ногтями. Тобирама замычал, сжал зубы, дергая головой, и почувствовал себя собакой, вцепившейся в руку обидчика. Он был близок к правде. Брат надавил пальцами на челюсть под языком, большим пальцем сдавил подбородок, дергая Тобираму на себя с глухим, предупреждающим рыком в самое ухо: — Посмеешь сделать это ещё хотя бы раз, засуну в тебя кинжал другим концом. Хаширама мягко огладил его язык, и Тобирама, всхлипнув в отчаянии, сжал губы, заелозил языком по пальцам брата, смешивая всхлипы с мычанием, тяжёлыми выдохами через нос и биением собственного сердца: они слились воедино, став бесконечной пульсацией, что брала свое начало вокруг танто и пальцев. Хаширама убрал танто, вытащил пальцы со рта Тобирамы и наспех растянул его, будто бы у него отвалился бы член, если бы он не запихнул его в Тобираму ну вот прям сейчас. Эта мысль, почему-то, заставила беззвучно усмехнуться, и осознать в крадущемся ужасе, что когда настигало понимание, что ничего не сделать со своим положением — приходило безразличие. Безразличие к тому, что могло быть дальше: «давай, Хаширама, избей ещё сильнее, засунь кинжал любым концом, сделай что угодно, если оно приближало эту веселуху к финалу». Сердце наперегонки ударилось о саднящие рёбра, а мозг, казалось, споткнулся о толстые стенки черепа. Тобирама выкашливал короткий болезненный стон вместе с кровью, которая наполнила рот ещё при первом ударе по лицу, разбив щеку с внутренней стороны, Хашираме на грудь, повиснув из последних сил. Брат отводил бедра и входил так глубоко, что Тобирама поскуливал от каждого толчка, который колючей, острой болью расцветал между ягодиц, внутри, и волной разливался по всему телу. Отвратительно и больно. Больно и отвратительно — и никак иначе. Эта боль не шла в сравнение с любой другой, которую Тобирама испытывал раньше. Он плотно закрыл глаза и рот, да и уши бы закрыл, если бы у него была такая возможность, когда Хаширама застонал, согнувшись в спине. Ему было хорошо и приятно. В их с братом жизни было столько счастливых моментов, что не сосчитать, но с годами их становилось всё меньше, они меркли за ссорами и конфликтами, за тем, что происходило сейчас, поэтому Тобираме было так больно. А потом Хаширама замер. Тобирама вымученно открыл глаза, медленно дыша, чтобы посмотреть на него, а когда посмотрел, не нашёл в себе сил сдержать слезы: глаза брата прояснились, он смотрел на Тобираму испуганно и разбито, словно был только что ото сна. Словно он не понимал, что делал. Неужели ему нужно было кончить, чтобы это понять? Хаширама поспешил снять печать, и Тобирама рухнул на пол, не чувствуя рук, не способный пошевелить пальцами первое время. Он не моргая смотрел на свои ладони, лежащие на коленях, и был настолько пуст внутри, что забывал дышать, а в голове было настолько пусто, что крикнуть в ухо — эхо будет. Хаширама обтёр его тело мокрым полотенцем, без умолку повторяя лишь «прости», перемотал бинтом раны от печати на запястьях. А Тобирама не мог или не находил смысла противится, сопротивляться или даже двигаться. Он чувствовал, что был на грани, и ему очень хотелось переступить её и посмотреть, что будет. Посмотреть, что было за ней, и разве там могло быть хуже, чем с братом сейчас? Разве хоть в одном месте в мире шиноби могло быть хуже, чем с Хаширамой рядом, с его рукой на плече, его голосом в ушах, его губами рядом с лицом и этим проклятым «прости», будто это могло заставить Тобираму тут же забыть стон удовольствия брата? Тобираме хотелось переступить грань, потому что ему было необходимо почувствовать себя ещё хуже, чтобы сейчас с Хаширамой ему было не так мерзко, отвратительно и больно. — Мне кажется, я перегнул палку. — Нет, — хриплым, едва слышным голосом возразил Тобирама и поднялся. Он попробовал сделать шаг дрожащими ногами, но тело кольнуло болью, дышать стало сложнее. — Всё нормально, — и тихо продышался, чувствуя, как каждый вдох отдавал слабой судорогой в пальцах, — Надеюсь, тебе понравилось. Он подошёл к стулу возле окна, на котором лежала юката брата, и завернулся в неё, на долгие секунды забыв, кем он был, куда ему нужно было идти, и что ему нужно было делать. Он помнил лишь горящие глаза брата перед своим лицом и то, как они изменились, когда он наконец, пришёл в себя. — Позволь мне убрать синяк с твоего лица, — Хаширама зашагал ближе, но Тобирама слабо вытянул руку перед собой, шатнувшись, вместо просьбы не подходить. «Не сейчас, пожалуйста. Не нужно» — крутился ответ в его голове назойливой мухой. Нужно было что-то сказать, сделать что-то, чтобы Хаширама перестал смотреть так раздавлено и разбито, но не получалось произнести даже звука. Тобирама чувствовал, скажи он сейчас хоть слово утешения брату, его бы вывернуло наизнанку на месте. Поэтому он завязал оби, не заботясь о том, что юката сползала, обнажая плечи и грудную клетку в синяках, ранах и засосах, и поспешил выйти из кабинета, проигнорировав слова Хаширамы, которые в ушах стали обычным шумом без смысла и сути. Стоя под холодной водой, Тобирама страшился заглянуть в себя и осознать, что он боялся брата. Теперь боялся. Болело тело, но куда сильнее болело место за рёбрами, не давало хорошенько вдохнуть, лишь выталкивало из глаз слезы, заглушая всхлипы шумом воды. Но в какой-то момент боль и воспоминания отступили, и осталась только дымка. Наверное, он это и правда заслужил, иначе зачем Хашираме поступать с ним так? Он натворил много плохих дел и за них расплачивался, верно? Он совершенно точно своим ртом предложил Хашираме секс с ним там, где брату будет угодно и как ему будет угодно? «Так чего же ты ноешь, жалкое подобие человека? Всё ещё будешь продолжать мнить себя умным и сильным? Да как же». Сам предложил, сам получил. Вместе с водой с тела стекали размытые следы крови, оставляя на коже едва заметную рябь, в нос забирался странный едкий запах унижения и разочарования, от которого тошнило, и хотелось вывернуться костями наружу, во рту горько щипала обида и злость, которые не давали ясно мыслить, говорили с ним о том, что то, что сделал Хаширама, делать было нельзя. Нельзя было окунать в грязь честь даже далёких людей, что уж говорить о близких. Нельзя, потому что каждый в мире шиноби пережил очень много дерьма, и подкидывать ещё горстку, при этом говоря о любви и мире, — жестокость. Тобирама уткнулся лбом в стену, дерево несмело скрипнуло, вызывая боль в ушах, но дрожь ушла, и слабость ушла, а вот чувства никуда не делись: он пытался ухватиться за любую мысль о деревне или о клане, но они ускользали, были шаткими, неясными, размытыми и сквозь них сочились мысли о брате, и они причиняли боль, простую и незатейливую, доводящую до слез и нервов. Тобирама не сдерживал эти слезы и эти нервы — бил кулаком по стене до треска досок, закрывая рот ладонью, чтобы не завыть во весь голос. Хаширама постучался с другой стороны двери и Тобирама вздрогнул, нервно подняв глаза. — Я не знаю, что на меня нашло. Прости меня, — его голос был низким и глубоким, таким голосом брат говорил только тогда, когда был в ужасном состоянии, — прости меня. Хочешь, избей меня или оскорби, хочешь, трахни танто. Сделай и скажи то, что поможет тебе простить меня. — Скажи то, что чувствуешь ко мне. Тобирама закрыл воду и замер. Он чувствовал, что от ответа Хаширама зависело их общее будущее и сможет ли он находиться с ним рядом. — Я очень сильно тебя люблю, брат. Сердце Тобирамы пропустил удар, а затем больно закололо, словно слова Хаширамы переплавились в кунаи и вошли ему прямо в грудь. Тобирама не знал, что будет так больно. Это произошло буквально за секунду: слух пропал, зрение, осязание, запахи притупились, была лишь мимолетная вспышка слабости и пустой головы, из глубин которой вырывались вся любовь и нежность к Хашираме, потекли через край и смылись в сток под ногами, но было их так много, что, сколько бы Тобирама не пытался избавиться от них, не выходило. Он заглянул в себя, и услышал оттуда ответ. — Уходи, — всё, что он смог выдавить из себя. Хаширама глухо опустил кулак на створу сёдзи и ушёл. Тобираме сделалось лучше. Ему нужно было что-то делать, когда он ничего не делал в память забирался сдавленный полустон удовольствия Хаширамы, когда он под ним мычал сквозь сжатый рот от обиды и унижения. Хоть чем-нибудь занять свою голову и не ломаться под тяжестью воспоминаний, которые всегда знали, куда стоило надавить, чтобы продавать и вывести на эмоции. Тока вела его к реке, распускала волосы и раздевалась догола, приглашая присоединиться, развлечься самую малость. С Токой всегда было хорошо: в меру прямая, она могла поставить на место и изойтись на пару едких, как кислота, фраз; выдержанно понимающая, она могла угадывать настроение по взгляду, но против «я не хочу об этом говорить», не шла. Наверное, поэтому Тобирама думал, что если однажды решится создать семью, то ему хотелось бы сделать это с Токой. Он потянулся к краю водолазки, и память ударила по голове почти сразу: у него не только на лице багровый синяк, но и все рёбра в синяках, вся шея и плечи в засосах, все ноги в слабо заживших ранах от тугих корней, он весь, словно его хорошенько прожевали и выплюнули. Огоньки вечернего света, что прыгали по коже бабочками, отражались от прозрачной речной воды и слепили глаза. Тобирама стоял в воде по колено, подкатав штаны, раны тихо и робко болели то в шее, то на ноге, то под рёбрами, не давая забыть о том, что они были рядом с ним, прямо под одеждой. От реки, что омывала ноги, Тобираме легче думалось о Хашираме, и сколько он не пытался ненавидеть и презирать брата, не выходило, словно он кричал в пустоту и ждал ответа. Но знал ведь, что не ответят, знал, что Хаширама слишком многим пожертвовал, слишком многого лишился ради того, чтобы у людей, у Тобирамы, если уж совсем честно, был мир, была хотя бы призрачная надежда растить своих детей без войны. У него не было никаких прав ненавидеть Хашираму, ему было не позволено презирать Хашираму, как бы сильно этого не хотелось. Поэтому Тобирама позволил себе вспомнить жаркий день в Хи но Куни, охапку подсолнухов в руках брата и улыбку на его лице, которая не пропадала до самой ночи, и казалось, что она была такой же яркой, как подсолнухи в руках Хаширамы, тёплая, как солнце в жаркий день, с разницей лишь в том, что от солнца хотелось занырнуть поглубже в озеро, а от улыбки Хаширамы — улыбаться самому. Тобирама всегда помнил брата таким: до зубного скрежета добрым, до отвращения весёлым, до последних нервов любящим. И оставался таким до сих пор, ведь не мог же он уснуть, а проснуться не ставящим ни во что человека, с которым шёл рука об руку всю жизнь? Не мог ведь. У Тобирамы был только Хаширама, один единственный Хаширама, только он и никого больше, уже давно никого и больше никогда не будет. Он был его семьёй, он был его смыслом, он был его жизнью — с самого рождения, когда родителям было совсем не до детей, Хаширама становился и отцом, и матерью, и рассказчиком сказок, и спасением от грома и молний, и теплом в холодную зиму, и учителем, и наставником, и защитником. Хаширама отдавал всё и не требовал взамен ничего. Это было нормально, пока не думаешь о том, сколько брат провел ночей без сна, утешая Тобираму, сколько раз был готов умереть за него, не колеблясь даже, а как подумаешь, так поверить сложно, что Хаширама мог бить и не щадить. Что он мог, не колеблясь, унижать и уничтожать чужую честь, хотя сам знал, как это было важно для шиноби. Как это было важно для Тобирамы. Брат был как всегда — делал шаг, не страшась того, что под ступней: пропасть, грязь, трава или лотос, лишь удивлялся потом, почему падал, или оставлял за собой грязный след, лишь разгребал потом всё, что натворил с душой и напором. Тобирама же доверял интуиции, опыту, который просчитывал всё наперёд, но даже предположить не мог ни в одном из случаев-шансов, что всё могло обернуть так. Даже когда смотрел под ноги, даже когда кончиками пальцев ног прощупывал почву, даже когда думал, что под ступней твёрдая, крепкая земля, отказало, что он добровольно и смело вошёл в торфяное болото, которое затягивало глубже одной единственно долгоиграющей мыслью: «Хаширама бы не сделал ничего подобного в здравом уме на здоровую голову», Тобирама достаточно времени провел с ним рука об руку, чтобы знать об этом. Неожиданная мысль в голове заглушила все остальные, она появилась в раз и заслонила собой любые звуки, терзала его. Мысль о том, что у Хаширамы сегодня намечалась встреча с Мадарой, за которым Уфаса Учиха бегал по пятам. Обида и злость отступили на второй план, он спешил в поместье к дому Окамэ, где собрались все старейшины, они встретили Тобираму, как доброго друга. Он поклонился в ответ, прислушиваясь к ощущениям: волнение, переживание, усталость и навеяное лицами стариков раздражение. — Я подумал над вашим предложением. Уверен, мы смогли бы работать вместе, — Тобирама вежливо улыбнулся, одним усилием выкинув все мысли из головы. Решить вопрос со старейшинами нужно было здесь и сейчас, но Тобирама не был уверен, что готов. К чему, для начала, решить бы? Он хорошенько продышался, пока главный старейшина о чём-то увлечённо говорил, успокоился, мысли не думались и голова была пуста и легка, впервые за последнее время. Тобирама бы даже тихонько обрадовался этому, если бы у него была такая возможность. Но, окруженный стариками, которые были вооружены, серьёзно настроены и вели его в штаб клана Сенджу, он чувствовал дергающую боль в сердце, как будто нерв дёргали и тянули. — После смерти Хаширамы ты станешь нашим лидером и главой деревни, ты поведёшь нас туда, куда нужно, а мы будем тебя направлять. А куда нужно то? Тобирама сам, как слепая мышка, шёл на сомнительные слова брата о любви и мире, а отбери у него и их, и ничего бы не осталось. Когда главный старейшина объявил о начале чего-то, что Тобирама пропустил мимо ушей, он попросил подождать немного, сложил печати хирайшингири, в своей спальне у измятого футона взял Райджин но Кен, вернулся, и под замершие, встревоженные взгляды старейшин достал меч из ножен. *** — Я ведь не могу их убить, Мадара. Я их глава, я глава деревни. — А ты и не убивай, Хаши. У тебя есть тронутый головой братишка, готовый за тебя любого порвать. Просто подтолкни его в нужном направлении, но так, чтобы он не понял, что ты манипулируешь им. Воспоминания о разговоре с Мадарой были словно сном, далёкими и нечёткими, хоть они и говорили об этом всего лишь неделю назад. Хаширама настороженно ступил по земле, когда увидел сломанные ворота, что вели к поместью Сенджу, прошёлся с краю широкой зазубрены в земле, что уходила вглубь двора, к дому главного старейшины и замер, позабыв дышать. На террасе, опустившись на колени, Тобирама грузно опирался на Райджин но Кен, с его серебристых волосы капала кровь, руки и лицо тоже были в крови, сквозь которую не было видно отметин на щеках и подбородке. А на земле старейшины, обожженные катоном, разрубленные, мёртвые. Хаширама шагнул вперёд. Тобирама его заметил. Брат его уже давно заметил, но не поднял головы и глаз. Он даже не шелохнулся, когда Хаширама опустил ладонь на его плечо, слабо встряхнув, но рывком скинул с себя руку. — Ты сделал то, что должен был. — Я сделал то, что должен был делать ты! — высокий почти скулёж Тобирамы заставил застыть в нерешительности. Тобираму нужно было подвести к грани и столкнуть с неё, что Хаширама и сделал. Когда дело касалось родных, пусть даже они были жадными и подлыми, победителей в конфликте, как правило, судили: всю оставшуюся жизнь смотрели немым осуждением, шептались за спиной, ведь где это видано, чтобы кто-то родных убивал. Хаширама не был готов к порицанию и осуждению, а Тобирама всю свою жизнь был белой вороной, он привык к тому, что в него тыкали пальцем, он никак не реагировал на шёпот о себе за спиной, и сейчас в глазах людей будет лишь немного больше несогласия и страха перед ним. Тобирама — не Хокаге, он не Бог Шиноби, не глава сильнейшего клана, Тобирама по сути — никто и его имя для людей всего лишь «младший брат Хаширамы Сенджу», людям можно было его осуждать, ненавидеть или быть против, а Хашираму нет. Поэтому Тобирама и был здесь, ему нужно было лишь сделать несколько шагов. Это было легко — сначала одну ногу вперёд, потом другую, и брат (почти) добровольно пошёл на это, просто нужно было завести и довести его тело и разум, не давая вдохнуть полной грудью, вывернуть его душой наружу, вывести из себя и всё сработало. Вот только, стоя над раздавленным, едва держащимся на руках Тобирамой, Хаширама чувствовал боль, сильную и острую, она не шла в сравнение со всем, что он чувствовал раньше: вина и жалость к брату пронзили насквозь почти сразу, как Тобирама поднял голову, поймал взгляд полуоткрытыми глазами, в которых отражалось такое отчаяние, что Хаширама утонул в нём сразу, как только посмотрел. У каждого был свой предел и, казалось, Тобирама своего достиг. — Мы с этим справимся, Тора… — Хаширама почти коснулся его щеки ладонью, тихо шепча, но в последний момент замер в нерешительности. — Мы сможем. И почувствовал тугой узел за грудиной, когда с губ сорвалось «мы». «Мы» — это кто? Тобирама со своим отчаянием, или Хаширама с собственными виной и жалостью? «Мы» — это Хаширама и Тобирама. И ему было нестерпимо жаль, почти до боли, самой сильной, какую он испытывал за всю свою жизнь. — Ты ни черта не знаешь меня! — голос брата поднялся почти до крика, он встал на шатких ногах, с волос, прилипших к виску, скатывалась кровь, катилась по щекам и срывалась с осунувшегося подбородка прямо на голые пальцы ног. Хаширама тоже падал, и разбивался с высоты своих тревоги и колючей боли, которая распалялась от каждого вздоха, как огонь, который жег изнутри. — А ты знаешь себя? — без эмоций произнёс он и всё же сделал шаг ближе, протянул к Тобираме руку, чтобы коснуться его плеча и щеки, и брат не стал противиться, лишь замычал сквозь плотно закрытый рот (это прозвучало, как вой откуда-то изнутри), несмело положил руки на лопатки, когда Хаширама своими прижал его к себе одним рывком, так близко, чтобы от этой близости вспомнилось, насколько Тобирама был ему важен и дорог. Брат едва слышно всхлипнул в его плечо, тяжело дыша и с трудом держась на ногах, цепляясь пальцами за спину так, словно отпустив, он мог бы утонуть, мог бы умереть. Поэтому Хаширама сильнее прижал его голову к своему плечу, а сам прижал рот к его виску, чувствуя кожей, как Тобирама быстро вдыхал и выдыхал через раз через приоткрытый рот, словно задыхался. Но он не задыхался, он плакал. — Мы с этим справимся, — обещал Хаширама, — вдвоём, вместе… Я не оставлю тебя одного.