Легенда о кицунэ

За окном уже спустилась густая темнота ночи, тяжёлые тучи заполонили небосвод, закрывая собой луну и звёзды. Наверняка, пойдёт снег. Только бы утром открыть дверь, ведь если её завалит сугробами, придётся лезть через окно с лопатами и это хорошо, если ещё с первого этажа. Шинске думает об этом пару секунд, потом отвлекается, пытаясь утихомирить дочь, которая прыгала на кровати, иногда падая на подушки, при этом громко хохоча. Он ловит её руками, укладывает заново, накрывает одеялом и дарит поцелуй в лоб. Девочка жмурится, трёт кулачком место, где только что были папины губы, и наконец-то более менее успокаивается, прижимая к себе брата. — Пап, расскажи нам сказку! — требует малышка Теруко, яро размахивая ручками. — Теру, я не знаю сказок, — спокойно отвечает Шинске, чуть взлахмачивая волосы зевающему Нишики. — Как насчёт легенды? — Да! Да! Хочу легенду! А она интересная? Про кого она? Там будут лисы? — в карьих глазах блестят огоньки любопытства, а у самой на щеках розоватый румянец от волнения. «Вся в Атсуму» — говорит про себя Шинске, чуть улыбаясь. — Лисы… Я знаю одну такую легенду, но расскажу, если только ты пообещаешь мне заснуть после неё, — он смотрит холодно, так, как умел всегда. Дочь сразу же замирает, а по её телу пробежался табун мурашек, такая же реакция последовала и у Нишики, которому всего лишь год, но с таким взглядом дяди знаком и уже осознано боится, даже со́ску перестал жевать. — О-обещаю. — Вот и хорошо, — Шинске чуть приподнимает уголки губ (Теруко и Нишики облегчённо выдыхают). — А сейчас слушайте внимательно. Это легенда о Богине Инари… Шинске старался вспомнить всё, что слышал от бабушки, ещё тогда, летними вечерами, когда он маленьким, не мог заснуть из-за жары, тогда Юмиз-сан ложилась рядом, перебирала пряди волос внука и тихо-тихо начинала рассказывать о мифических существах, окуная в загадочный мир легенд. Шинске верилось слабо, но восторга не убавлялось. Всё же, была в этих мифах своя изюминка. Он пытался передать ту неуловимую атмосферу мистики, рассказывая о кицунэ, посланных Инари на Землю во времена засухи и неурожаев, чтобы предотвратить ужасные бедствия. Рассказывает о том, чем отличаются посланники Богини, что бывают и добрые, и злые, о магии, которой они обладают, и о способности превращаться в человека, чья красота подобна божественному свету, а голос— пению прытких белоглазок*, скрывающихся в цветах сакуры, как кицунэ в тумане на заснеженных верхушках гор, прячась от людей. Малышка Теруко удивлённо хлопает глазками каждый раз во время рассказа, чуть приоткрыв рот. А когда Шинске перестаёт говорить, дёргает за рукав, тем самым привлекая внимание папы к себе. Он уже мысленно готов к вопросам (любопытность присуща ей с рождения), склоняет голову в ожидании. — Папа, а кицунэ ведь настоящие, да? — Конечно. — А я смогу их увидеть? — Если ты сильно этого захочешь, то, возможно, Инари исполнит твоё желание. — он улыбается искренне, обнимая дочь и поглаживая по голове. — Я очень-очень хочу! Нишики тоже хочет, правда, Нишики? Они переводят взгляд на мирно посапывающего мальчика, который поморщился от громкого голоса своей сестры. Шинске поправляет одеяло и легонько целует его в щёку. — Так, ну всё, теперь ложись спать, Теру. Иначе тебя заберут Куко*. Ты же этого не хочешь? Теруко отрицательно мотает головой в разные стороны, оттчего светлая чёлка лезет ей в глаза, потом укладывается по-удобнее, зарываясь в одеяло по нос и говорит, улыбаясь: «Папка меня защитит», эта фраза заглушается зевком, но Шинске услышал. И честно, она ввела его в заблуждение. «Что ещё за «папка»?» — думает он про себя, желая детям сладких снов и целуя в макушки обоих. Он осторожно встаёт с кровати и так же старается закрыть дверь, только чтобы малыши не проснулись снова и не начали куролесить. Шинске спускается по лестнице и идёт на кухню, где застаёт Ринтаро, сидящего за столом, который потягивает чай из кружки и что-то печатает в телефоне. — Ну, как там они? — спрашивает он, завидев Шинске. — Уже спят, — отвечает он, усаживаясь напротив уже-Мии, думая о том, какой же этот стол не удобный (вероятнее всего, просто привык к котацу*), потом переводит взгляд на настенные часы. — Что-то их долго нет. Ринтаро щурит глаза и всем своим видом показывает, что это вполне себе естественно, объясняя одной лишь фразой: — Это же близнецы. Шинске согласно кивает, потому что знает ещё со времён старшей школы, как братья-Мия отличились собой, оставив неизгладимое впечатление у каждого, с кем были знакомы (в большинстве случаев — своими драками). Но он надеется на благополучное возвращение обоих, без каких-либо ссадин или синяков, оставленных друг другу, и с целыми продуктами. В прошлый раз они разбили бутылку молока и разорвали пакет с хлопьями, хотя, вроде бы, два взрослых семейных человека, у обоих дети… Шинске тяжело вздыхает, мысленно начиная отсчёт до прихода братьев. «1…2…3…4…5…6…7» — слышится хлопок двери из передней части дома. Мия думает — хороший знак — 7 всегда считается счастливым числом, надеется, что в этом случае тоже. — А вот и мы! — доносится из прихожей. Ринтаро закатывает глаза так, что видно лишь склеру (Шинске удивлён такой способностью), фыркает и подпирает подбородок рукой, выстраивая образ великого мученника, прошедшего девять кругов Ада и стерпевшего все пытки, и у него очень хорошо получается, всё же он настоящий актёр. Шинске переводит взгляд на дверной проём, где темнота сменилась яркой вспышкой света. Атсуму, ещё в полурасстёгнутой куртке, выходит из прихожей под возмущения брата и разводит руки в стороны для объятий. От него веет холодом, а с головы сыпятся снежинки прямо на щёки Шинске, когда его прижимают к груди. Мия с закрытыми глазами тянется за поцелуем, выглядя при этом безумно счастливым, но на обветренные губы и часть подбородка ложатся тёплые пальцы, прерывая попытку нежности. Он удивлённо распахивает глаза и смотрит в серьёзные омуты (как сам их называл) напротив, слышится холодное: «Нет». — Ну почему-у-у?! — снова этот обиженный, который Шинске прерывает. — Во первых: благодаря тебе мы час провели в машине под снегопадом и ждали, пока Осаму заберёт нас, потому что ты забыл проверить топливный бак, — у Атсуму рисуется виноватое выражение лица и он отводит глаза в сторону, как нашкодивший ребёнок, ожидающий наказания. — А во вторых: чему ты учишь Теруко? — В смысле? — Мия-младший наблюдает, как на фоне его брат тащит три набитых продуктами сумки к холодильнику, бросая в ответ уничтожающий взгляд и что-то бормочет под нос, а потом поворачивается лицом к Шинске. — Ты знаешь, что я имею ввиду. Когда я рассказывал Теруко и Нишики легенду, она никак не хотела ложиться спать. Вот я и пригрозил, что её заберут Куко, на что она мне ответила: «Папка меня защитит». Ринтаро прикрывает рот ладонью и отворачивается к окну, подавляя в себе смешки, а вот Осаму не сдерживается (даже не старается), смеётся до тех пор, пока его не толкает в бок первый, чтобы вёл себя потише, иначе дети могут проснуться. — Объяснишь, Атсуму? — А-а-а, это… Ну, я, — волейболист мнётся под строгим взглядом супруга, начиная мять собственные пальцы. Шинске смотрит изучающе, чуть толкает нерадивого мужа в грудь со вздохом, чтобы отстраниться. — Иди и разденься сначала. Почему ты снова не надел шапку? Так ведь и простудиться можно. — Да, Тсуму, не будь гадом и слушайся Шинске-куна, — ехидничает Осаму, роясь в пакетах. — И вообще, помоги мне. — А вот сам теперь мучайся, — Атсуму показывает язык и оттягивает нижнее веко, дразниться. Саму грозит кулаком удаляющемуся брату, под тихий смешок Ринтаро. Шинске подходит к Мие и помогает разобрать покупки. Вдвоём они справляются довольно быстро, но Осаму всё равно берёт бо́льшую часть продуктов на себя, не желая напрягать своего сэмпая, пусть и бывшего, и, на минуточку, уже как пять лет родственника, нет; он ненавидит только Тсуму и тот определённо этого заслуживает. — Спасибо, Шинске-кун, — благодарит Мия-старший. Шинске наблюдает, как он подходит к Ринтаро, укладывая руки на плечи, из-за чего оный дёргается (видимо, от холода), и целует в острую скулу. Мия фыркает и что-то тихо бормочет, пока его супруг наклоняется ближе, чтобы расслышать. Шинске решает проигнорировать момент, когда замечает, что Ринтаро, договорив, чуть вытягивается, пододвигаясь ближе к уху Саму, мажет кончиком языка по мочке, следом прикусывая её зубами. Ему не позволяет чувство такта и воспитанность, это их личная жизнь, поэтому он отворачивается, но только что навалившийся Атсуму не удосуживается сделать вид, что ничего не произошло. — Эй, вы вообще-то тут не одни! Могли бы и постыдиться, — нахально говорит он, устраивает свою руку на плече Шинске, который смотрит на подошедшего Мию с укором. — А тебе завидно? — парирует Суна. — Сам-то теперь на сексуальной диете. Осаму ухмыляется и обнимает своего супруга, который делает идентичное лицо с первым, пока Тсуму растерянно переводит взгляд с них на Шинске, убеждаясь, что Ринтаро-чертяка, прав. И он закипает, бросает фразу, что не пойти ли бы им куда подальше и уходит наверх с уязвлённой гордостью, Шинске желает хорошего сна и идёт за ним. Всё же, спят они вместе. Заговаривают они уже лёжа на специально разложенном футоне в полной темноте. — Шинске, ты спишь? — Нет. Что случилось, Атсуму? — тихо шелестит Мия, поворачиваясь к супругу. Тсуму скрещивает руки у него на пояснице, утыкается носом в основание шеи и просит прощение, много-много раз. Шинске зарывается рукой во вьющиеся волосы цвета пшеницы, играющей своей желтизной на солнце, которые в темноте кажутся чёрными, успокаивающе разминает пальцами голову, целуя куда-то в макушку. Потом Мия поднимает на него голову, заглядывая в глаза, хотя там вряд-ли что-то можно увидеть. — Ты прощаешь? — Шинске на это говорит тихое «да» и прижимается к телу, дарящему тепло, сильнее, наконец, они смогут спокойно заснуть.

***

— Папка! Папка, вставай! — Шинске слышит возбуждённый голос дочери, которая уже проснулась и пытается добудиться пускающего слюни Атсуму. — Проснись, ну! — М-м, да?.. — отзывается он, укладывая согнутую руку в локте на лицо (Шинске улыбается). — Мне приснились кицунэ и, представляешь, один лизнул меня в ладонь! — восторженно вещает Теруко, жестикулируя. — А утром, я нашла под подушкой пряник в виде лисы! — она переводит взгляд на Шинске, показывая тот самый пряник. — Это же от них, от них, да, папа?! — Да, Теру. Видимо, Инари услышала тебя и даже преподнесла подарок. Мия усаживает дочь поближе к себе, лицезрея яркие искорки детской радости в её глазах, и снова начинает рассказывать ту легенду о Богине, по просьбе Теруко, которая жует пряник (Шинске не смог отказать), отламывая кусочки и отправляя в рот ещё полусонному Ацуму. Шинске определённо догадывается, кто этот лис, что подсунул яркий пряник под подушку (вот он, лежит рядом, обнимая одной рукой задремавшую ненадолго дочь от спокойного голоса папы). Но не скажет об этом никому, всё же, пусть это манящей тайной, как и должно быть.