Пять Догматов на живых примерах

— Догматы, дитя, это заветы Тёмного Братства, и мы неукоснительно следуем им, ибо только соблюдение Догматов гарантирует Братству процветание и величие, — привычно объяснял Люсьен очередному рекруту. Тот, подтянув тонкое одеяло к подбородку, ошалело смотрел на явившегося к нему Спикера. Люсьен понимал всё без слов: убийство было совершено какие-то пару часов назад, и как он мог не только узнать о его исполнении, но и успеть явиться сюда, за Посвящённым? Не объяснять же ему про вестников и скорость Тенегрива, у которого расстояние от города до города измеряется не в милях тракта, а в минутах бездорожья и бешеной скачки? Пусть считает, что Длань настолько всемогуща, что её посланникам неважны ни время, ни пространство. — А кто их придумал? — задал Посвящённый самый дурацкий вопрос, который мог. Люсьен подавил тяжёлый вздох — юноша шокирован, впечатлён, дезориентирован и вообще только что проснулся от колдовского сна, в который его погрузил вестник, следивший за тем, чтобы первый контракт был выполнен. — Догматы были всегда, по легенде их написала сама Мать Ночи, чтобы дети её в будущем процветали в мире и гармонии, — терпеливо ответил Люсьен, невольно покосившись на бутылку вина, стоящую на столе рядом с не остывшим ещё ужином нового брата. Есть хотелось невероятно — он с раннего утра в седле, и уже успел сделать круг Брума-Чейдинхол-Имперский-Скинград-Брума. А вот пообедать не успел. — Если я могу украсть немного твоего времени, уважаемый Спикер, я хотел бы больше узнать о Догматах, — попросил Посвящённый, отходя от первого шока и обретая своё обычное, видимо, любопытство. «Гарвин, — вспомнил Люсьен имя любознательного мальчишки, — его зовут Гарвин». Большие зелёные глаза, россыпь веснушек на носу и щеках, тонкие капризные губы, белёсый шрам на скуле, тёмные выразительные брови. От седла уже болело даже то, что болеть не могло, и Люсьен опустился на стул, откидывая капюшон с лица. Он ненамного старше двадцатилетнего рекрута, всего на пять лет, но жизнь в Братстве с раннего детства сделала из него идеального глашатая Семьи. — Хорошо, Гарвин. Спрашивай, я готов уделить тебе время, — мягко улыбнулся Люсьен, замечая, что новый брат разглядывает его с каким-то жадным интересом, будто пытается запомнить черты лица своего Спикера. — А что происходит, если их нарушить, Догматы? Ярость Ситиса — это что вообще? Фигура речи такая? Вроде дисциплинарного взыскания? — Гарвин сел удобнее, подбирая под себя ноги и укрываясь одеялом лучше. Слух Люсьена резанул термин: откуда деревенскому мальчишке, который кроме рисовых полей да тыквенных плантаций ничего не видел, знать о дисциплинарном взыскании? Горло сжало неприятным предчувствием, и Люсьен замаскировал заклинание кашлем, вызывая вестника. Отчётливо подумав о том, что новый рекрут в таверне «Фарегил»выглядит очень подозрительно, Лашанс небрежным жестом стряхнул заклинание вестника с пальцев, этим же движением зажигая под потолком магический светильник. — Ярость Ситиса, дорогой брат, это мстительный дух, который всегда знает о твоих прегрешениях, в каком бы укромном безлюдном месте ты ни совершил преступление, — ответил Люсьен, удобнее откидываясь на спинку стула. Есть уже не хотелось, он разглядывал интерьер дешёвенького номера, мысленно сожалея о том, что здесь нет окон. — А можешь рассказать о нарушениях? Как это бывает? Ты говоришь, вы… мы — семья, так разве не семейные отношения связывают всех… ну, нас? Чтобы не красть, не убивать, разве это не очевидно? — Конечно, дитя, — медово улыбнулся Люсьен, ослабив завязки робы, под которой скрывалась перевязь с метательными ножами. Пусть лучше потом он будет укорять себя за излишнюю подозрительность, чем попадётся в ловушку. — Устраивайся удобнее, мой рассказ будет долгим.