Ожидание так печально

Поместье писателя выглядит огромным, обстановка в нем приятна глазу, но ощущается это все совершенно безличным — как будто локация из простенького вечернего сериала. В комнатах нет ничего, что связывало бы дом и человека — ни беспорядочно раскиданных безделушек, ни забытой посуды, ни вразнобой расставленных на полках книг. — У вас есть несколько дней, прежде чем ваше местоположение станет известно ищейкам, — тускло говорит писатель. — Здесь достаточно свободных комнат. Наберитесь сил, сколько сможете. — Вы волнуетесь за Рампо-сана? — невпопад спрашивает Ацуши. Ему тяжело, но хозяину дома, человеку без боевой способности, наверное, тяжелее — его голос печален и ласков, а в глазах слёзы. — Я не должен, — откликается Эдгар-сан. — Не должен в нем сомневаться, это было бы все равно что предательство. Но со смерти небожителей прошёл месяц… или два? И я не знаю, где он и в каком состоянии. Они молчат каждый о своем, и не могут придумать, о чем бы поговорить. Все слова пусты, прозрачны и лишены смысла — погода, природа Иокогамы, новости и книги лишены смысла, когда долго ждешь вестей. *** Эдгар укрывает в пустом загородном доме сотрудников Агентства, которые ещё на свободе — и теперь это не дом, а собрание тревожных умов. Эдгар не знает, что с его возлюбленным детективом, а юноша-тигр не знает, где все остальные сотрудники — знает только, что нужно выжидать момент, нужно получить добрые вести от информаторов, терпеливо проживать час за часом. Ожидание тягостно. В пустой комнате время тянется медленнее, сильнее душит страх — и в отличие от писателя, Ацуши признал это, и пришёл к хозяину дома развеять своё одиночество. У Эдгара не нашлось причин запираться в неприбранном кабинете, не впускать посетителей — а может, не нашлось сил сказать «Нет» на тихое «Позволите побыть с вами? Здесь так пусто, это внушает тревогу». И вот они сидят у несуразно высокого окна, из которого видно одно лишь небо, а ночью можно услышать шум моря. Говорить все еще не о чем — новостей нет и не будет, а за день ничего не происходит. — У вас руки искусаны, — замечает Ацуши. — Это Карл на вас злится или… Эдгар прячет свои искусанные, исколотые кисти поглубже в рукава: — Карл бы никогда, он совсем ручной… Это всего лишь дурная привычка. Не обращайте внимания. Следы зубов на его руках оставил он сам, и длинные царапины от железного пера вывел он же. Иногда не нравится текст, вышедший из неловких рук, и он начинает яростно придумывать новую версию — и часто не замечает, что ярость направлена против самого себя. Эдгар считает, это совершенно безобидно. Он всего лишь не умеет проявлять злость. Это прерогатива сильных духом, а он… что ж, бывают и сильнее. — Я тоже так делал, — признаётся юноша-тигр без удивления или жалости. — До того, как открылась способность. Когда слишком много мыслей наваливается, их никак не отогнать… но царапины потом так медленно заживают. Позвольте? Эдгар думает: ладони Ацуши сильные, шершавые от множества битв, совсем непохожие на мягкие и бессильные руки Рампо — а юноша-тигр уже подносит их к лицу, и касается губами одной из множества царапин. Эдгар не препятствует, не отдергивает ладонь — смотрит сверху вниз тускло и без интереса. Когда горячий язык проходится по контурам царапин, тёплая дрожь проходит под кожей запястий. Это забавно. — Вам хотя бы есть восемнадцать? — спрашивает Эдгар. Он не против продолжения, но понятия не имеет, сколько юноше-тигру лет. С одинаковой вероятностью ему может быть и четырнадцать, и двадцать пять. Ацуши только издаёт звук, похожий и на «угу», и на «неа», и это можно понимать как угодно. Эдгару это не очень нравится, и он снова спрашивает: — Вы хотите… — Пожалуйста, — перебивает Ацуши, не поднимая головы, как будто боится услышать окончание вопроса, но пересиливает себя, пытается посмотреть Эдгару в глаза. — Пожалуйста, позвольте мне разделить с вами немного… приятного времени… Эдгар редко видел, чтобы люди красиво краснели, и сейчас Ацуши больше обычного похож на простуженного подростка — его щеки и лоб идут красными пятнами, он пытается смотреть прямо, но сбивается, смотрит куда-то вбок. Эдгар не хочет отказывать, ему в целом трудно говорить «нет», и незачем — он даже благодарен за скромное проявление приязни, за эту попытку скоротать время. Ещё некоторое время писатель позволяет целовать свои руки, а потом склоняется ближе к Ацуши, касается лбом белой макушки — нежный, заботливый жест, и юноша тут же отзывается на ласку — поднимает голову, и прижимается мокрыми губами к губам Эдгара, его язык кажется обжигающим. Эдгар отстраненно думает — если бы на его месте был Рампо? — но такие мысли отвлекают, усиливают печаль, от них сдавливает виски. Не надо думать. Эдгар не умеет отвлекаться. Он думает, что есть чему поучиться у Ацуши — поцелуй с его стороны кажется таким голодным, таким отчаянным, на самую простую ласку юноша дрожит и вздыхает — вроде бы это и правильная реакция, а кажется таким непривычным, таким странным, как будто писатель читает сто раз читанный текст, но наконец-то понимает его иначе. Когда Эдгар едва заметно обнимает острые плечи Ацуши, мягко нажимает подушечками пальцев у основания шеи, касается языком мочки уха, царапает клыками кожу у кадыка — чужое тело податливо изгибается, или дрожит, или вздыхает, и даже жаль, что Эдгар не чувствует того же. Знал бы, что так будет, не стал бы с самого утра пить таблетки с побочными эффектами вроде сонливости и заторможенности сознания, но сейчас уже поздно делать раньше. Писатель по привычке думает, как будет описывать неожиданную страсть в тексте. На что похоже касание двух разгоряченных тел в нескольких слоях одежды? Смешно сказать, но на долгую поездку в стареньком переполненном поезде. Нет, плохое сравнение… А вот забавно: волосы Ацуши казались мягкими со стороны, а на ощупь они сухие и жёсткие, как скошенная трава. И жаль, что Эдгар не заметил, когда именно прохладный воздух в кабинете стал удушливым, как им перестало хватать дыхания. *** Ацуши не надеялся на многое, но в кои-то веки ему повезло, и печальный и нервный друг Рампо-сана неожиданно ответил на глупое, неловкое, отчаянное предложение близости — и теперь Ацуши едва держался, чтобы не зарыдать, как дитя малое. Эдгар-сан, хоть и не выглядел возбужденным детскими просьбами, все равно был с ним так отзывчив, так аккуратен — не пытался ни шутить, ни иронизировать над его жадностью до ласки, ничего не требовал и не ожидал взамен. Ацуши нравится шептать сентиментальные слова вроде «пожалуйста» или звать по имени «Эдгар-сан», а ещё больше нравится переплетать пальцы — как давно он держал кого-то так трепетно? Когда кто-то медленно и неторопливо целует шею, когда не отдергивает руку — это как видеть прекрасный сон. Эдгар-сан сидит на его бёдрах, склоняется над ним, не произносит ни слова — расстегивает пуговицы на рубашке, разводит тонкую ткань в стороны, и Ацуши ненадолго ёжится — грудь и живот обдаёт прохладным воздухом, но куда более холодным кажется стылый и неподвижный взгляд нежданного союзника — как будто Эдгар-сан спит с открытыми глазами. Невозможно угадать, о чем он думает, чувствует ли что-нибудь, смущается ли хоть немного или представляет на месте партнера кого-то другого, более желанного. Но Ацуши ничего о бывшем сотруднике Гильдии не знает, и решает не додумывать и не строить предположений, только спрашивает: — Вам самому не жарко? Вы не будете раздеваться? Эдгар-сан пожимает плечами. — Зачем бы, — произносит он. Склоняется ниже, даже горбится, чтобы поцеловать его в уголок губ — мягкий, успокаивающий жест, ласковый до невозможности. Ацуши вцепляется в его плечи, пальцы его дрожат от щекотного возбуждения, и он иногда отстраняется, чтобы увидеть чужое выражение лица. Смотрит снизу вверх, против воли любуется — писатель из Гильдии красив, несмотря на все признаки нездоровой печали — у него тонкие черты лица, и красивый рисунок скул, и тонко изогнутые губы, раскрасневшиеся от неожиданной работы, и очаровательно волнистые мягкие волосы спадают на лоб, на глаза, сколько бы он не сдувал их, чтобы не мешались. Пальцы писателя невесомо проводят ему по рукам, от запястий до плеч, сам он касается губами кадыка Ацуши, касается ключиц, и середины груди, и сосков, и каждое касание сладкое-сладкое, теплое, неторопливое — нижней губой, потом верхней, обдать дыханием, иногда прихватить зубами — легко-легко, не больно даже; Ацуши облизывает губы, выгибается навстречу, наверное, даже и не стонет, скорее скулит, и все равно просит ещё, стонет свое «пожалуйста, продолжайте», как мантру. Эдгара-сана это не впечатляет, он не дает партнеру ни целовать себя в ответ, ни достичь пика: продолжает свою аккуратную работу, медленно и последовательно, будто Ацуши перед ним — очередная история, которую нужно закончить. *** Юноша-тигр мелко дрожит, и метается из стороны в сторону, и кусает губы; Эдгар находит это весьма очаровательным. Жаль только, зрелище совершенно не трогает никаких струн души и тела, и ничего кроме вежливого интереса Эдгар почувствовать не может. Писатель проделывает всё механически, как будто во сне, его дыхание остаётся ровным, а глаза закрываются — но отстраняться и отказываться кажется глупым. Писатель говорит себе: мне интересно, как нервно хватается за мою талию Ацуши; мне интересно, какой горячей становится чужая кожа под губами; мне даже нравится слушать сбившееся дыхание, и нежные вздохи. — Вы знаете, еще никто не ласкал меня так, — шепчет ему в ухо юноша. И Эдгар не находит ничего лучше, чем вздохнуть: — Мне так жаль. Он не хотел бы этого знать. Не хотел бы вспоминать, что так никто не ласкал его тоже — не то чтобы не было желающих, нет. Эдгар боится принимать ласку, отталкивает все протянутые к нему руки — и завидует Ацуши, который так сразу раскрылся перед ним, незнакомым человеком. Может быть, из этого выйдет хороший задел для истории. Брошенный ребенок доверяется незнакомцу, насколько ужасно это звучит? Тем удивительней, когда это не заканчивается ничем плохим. Но ему уже начинает надоедать. И хочется спать — видит бог, он уже выполнил свою норму человеческого взаимодействия на месяц вперед, а собранного материала хватит на десяток откровенных текстов. *** Когда Эдгар-сан стягивает с него штаны вместе с нижним бельем, Ацуши почему-то пугается, смущается, сжимается, отталкивает его лицо от своих бедер — хотя казалось бы, какой вред ему может причинить этот печальный и аккуратный человек. — Вам не нужно, — выпаливает он. — Я вовсе не ждал от вас… Я лучше сам… Почему-то даже мысленное представление этого красивого лица с членом во рту приводит Ацуши в панику. — Вы думаете, что принуждаете меня? — спрашивает Эдгар-сан без особого выражения, послушно прижимается щекой к его талии. — Я просто… вы уже так много мне дали, — пытается объясниться Ацуши, не успевает перевести дыхание между фразами. — И никто не касался меня губами до этого, я боюсь… — Да, это уместно, — замечает писатель. — Как скажете. Легкие касания без разрядки — это тоже… — Он не договаривает, зевает Ацуши в бок. — Тоже так утомительно. Ацуши проводит костяшками пальцев по его волосам — они легкие и мягкие, как цветы хлопка. Писатель не препятствует — только отстраненно водит кончиком пальца узоры на животе Ацуши, но уже без цели, без ожиданий. — Спасибо вам, — выдыхает Ацуши, опять на грани сентиментальных слёз. — Вы меня совсем не знали, а все равно позволили… — Не думайте об этом слишком много, — едва разборчиво шепчет Эдгар-сан. — Вы еще молоды, у вас таких касаний еще сколько будет… И если хотите поговорить, идите свяжитесь с информатором. Я уже засыпаю, если разбудите в середине идеи — как я ее вспомню? Ацуши замирает, затихает, боится слово сказать — только перебирает мягкие пряди под пальцами, только берет холодную руку на своем животе в свою. Он не хочет узнавать никаких новостей. Он хотел бы задержаться в этом моменте — долгом, тихом, с кучей невысказанных слов, непонятных моментов, нежданных касаний. И может быть, когда Эдгар-сан проснется, он позволит Ацуши проявить нежность?