Курение убивает

Что обычно говорят люди — нормальные люди! — когда встречаются: — Я тебя люблю. — Ты мне нужен. — Я хочу от тебя детей. — Мы смогли вместе поклеить обои! Что происходит у них: — Курение убивает. Блять. Забавно, правда? Антон к этому привыкает. Знаете, это как к назойливой мухе, которой хуй пойми, чё надо, и не ясно, какого лешего она жужжит — в такой ситуёвине человек просто натягивает одеяло до носа и делает вид, что всё окей. Ну, окей же? А Антон по аналогии натягивает Сеньку. Заткнуть не помогает, но тему изменить — вполне. Ой, бля. Тут, короче, с самого начала нужно рассказывать. *** Антоха возвращается после съёмок очередного выпуска «Контактов». Стасян сегодня встал явно не с той ноги, поэтому умудрился за несколько часов его доебать так, что теперь хочется не только ориентацию сменить, но и профориентацию в довесок. Но это ладно — с хмурым таким ебалом и утробным замаскированным рыком — ладно, хорошо. Курить хочется жутко. И вот это уже не ладно и совсем, блять, не хорошо, потому что сигарет в пачке ни одной, да и самой пачки нет тоже — какой дебил вообще таскает с собой пустую. Невъебических размеров раздражение разом доходит аж до кончиков пальцев и скапливается там — Антон стучит ими по рулю, чтобы хоть как-то от этого чувства отделаться. Но это ещё сложнее, чем от Арсения — и это при всём к нему уважении, потому что Сенька отлипать не умеет вообще. Но больше чем курить, ему хочется только просто скорее оказаться дома: закрыться там ото всех, развалиться на диване и повтыкать в потолок, в мыслях собирая разваливающуюся тушу по кусочкам. Кажется, ему нужен отпуск, но пока с его-то графиком отдыхать получается разве что только в пробках, прямо как сейчас. Сил нет никаких, поэтому Антон просто отбивает Арсу: «пойдёшь за хлебом — сиги возьми» и убирает телефон подальше. Родные люди они или кто — пусть заботится о ближнем и в горе, и в радости, и при никотиновой, сука, зависимости. Что Антоха сделать может, если ему так нравится пихать всякое разное в рот — уже жить без этого нормально не получается. В тачке приятно ебашит хип-хопчик — Антон как-то раз очень сильно заморочился от нехуй делать и составил себе идеальный плейлист — расслабляет даже немного, отвлекая от пробки, в том смысле, что уже не хочется каждую впереди стоящую машину сдать на металлолом. Хотя обычно Антона от всяких там пробок не отвлекает уже ничего, да и тормоза срывает напрочь так, что не ебаться с этим не получается. Дома, когда он оказывается на балконе и не видит своё спасение, накатывает ощущение, что он может убить. Кого? Да любого, блять, и без особых проблем. Хоп — и размазал как муху, потому что у каждого человека есть лимит терпения, и свой Антон израсходовал, когда в машине Басте подпевал, стараясь отвлечься. А теперь, нахуй, всё — теперь только рычать и остаётся, и это уже не реп, а рок какой-то для особо не шарящих. — Душа моя, — Антон даже не пытается ласково начать и стискивает зубы так, что они начинают скрипеть. А если начнут крошиться, Арс сто пудов спизданёт что-то вроде «а это всё твои сигареты!». Но, к сожалению, для Арсения и настоебавшего уже Минздрава это всё — их, блять, отсутствие. — Иди-ка сюда. Знает, что слышно. Дверь-то на кухню открыта — полный коннект. Арсений высовывается на балкон, кутаясь в огромный пушистый плед. Он улыбается аккуратненько, будто тигра пытается усмирить, только вот хуй там плавал, в реальности же он просто дёргает животину за усы. А Антон из тех, кто при желании сожрёт и не подавится, потом, может, даже кости обсосёт, оправдывая многолетний статус самой влюбленной фанаточки. Но ему при этом всяко проще — он Арсения ебёт, пока остальным о таком лишь мечтать приходится. — Сиги мои где? — Антон говорит отрывисто, с злобным придыханием на каждый слог. И у нормальных людей, ясен пень, от этого возникло бы желание сбежать, а этот отбитый ещё ближе подходит: Антон теперь ему даже пиздануть боится, а то вдруг это финалочкой для Сеньки станет. — Я не буду покупать эту гадость, — Арсений такую морду делает, будто весь день смотрел шоу с Гудковым. И Антон бы его, разумеется, пожалел и утешил, если б к нему самому так относились в этом доме. Но на «нет» и суда нет как бы. — Ты уже сам похож на одну сплошную сигарету. — Ага. Длинный, и надо запихнуть в рот, чтобы получить удовольствие. Проблема в чём? — Вредно, — Арсений фыркает. — И вообще я не это имел в виду. Вот с этого всё говно и началось. И что там Сенька имел в своей припизднутой голове, Антон, представьте себе, узнал во всех подробностях. *** Коренной перелом застаёт его за завтраком между кусочком яичницы и глотком кофе. И хорошо, что между, а иначе Антон бы подавился, но нельзя — это у него ещё впереди, причём в огромных количествах, так что не стоит зря растрачивать силы и энергию. — Тебе надо бросить курить. Это звучит даже хуже, чем приговор к смертной казни. Просто вот нахуя нужна жизнь, от которой отрывают лакомый кусочек. Это как с тортом, когда достаётся не та часть: вроде вкусно, а вишенки нет. Антон меряет его хмурым взглядом, отводит глаза к тарелке, и тут же история повторяется, правда, эффекта как не было, так и нет: Арсений стоит, сложив руки на груди, и ни в одном глазу у него извинениями за сгоряча выпаленную хуйню и не пахнет. Прёт танком. «Пантерой». И у Антона ни единого шанса не остаётся, потому что, когда Арсений включает вот это вот своё, исконно Арсеньевское, он готов к ногам падать, пока у него самого закономерно встаёт. Не, это шутка, конечно. Но в каждой шутке есть доля шутки — и при желании пластичностью и вилянием жопки из Антона можно неплохие верёвки вить: на повеситься, чтоб не мучиться, точно сгодятся. Но сдаваться прямо сейчас — вот так просто — Антон не собирается. В этот раз всё не так просто вообще-то, и на кону не хуйня какая-нибудь стоит, а то, без чего он обходиться не сможет. И даже пробовать желанием не горит. Это как руку отрезать, приговаривая, что вторая есть: она есть, факт, но с ней не так удобно — и вообще Антон предпочитает довольствоваться «всё включено». Поэтому под сверлящим в ответку взглядом отпивает всё же кофе и только после этого максимально похуистичным тоном говорит, пародируя максимально уверенных в себе людей. Антон же таким только пытается казаться. — Ну, смотри: ты старенький, я курю: у нас так больше шансов счастливо умереть в один день, — Антон еле сдерживает невозмутимую мину, пока лицо Сеньки аж вытягивается, того и гляди лопнет вместе с ним самим от праведного возмущения. — Не убивай мою веру в то, что тебе нравится всё сказочное: истории, секс, долбоебизм. А самому Антону нравится не получать в ебало полотенцем, но увы — его тут вообще не спрашивают. *** Арсений Попов точно уверен, что не хочет больше целоваться с пепельницей. А ещё он знает, что, когда бросают курить — сосут конфетки. Ну, или не конфетки, если стоматологов человек боится, или на него попросту денег нет. От этой гениальной идеи у Антохи брови ползут вверх. И он вообще ни капли не удивится, если они срастутся с волосами на башке. Его сейчас больше заботит, насколько сильно пизданулся его мужик, и где и как это лечится. Просто уж очень хочется верить, что лечится. — Арс, скажи мне честно: ты больной? — Таким тоном обычно к голосу разума взывают, мол, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Но где Арсений, а где разум, смешно аж пиздец. — Больные не трахаются, — Сенька, аки великий мыслитель, приподнимает палец вверх, и Антон искренне считает, что он лучше бы смотрелся в заднице. Как и язык, которым это чудище хуйню какую-то несёт, вот честно. — И откуда тогда в этой стране дети? Антон бы с удовольствием забил хуй на всю эту историю, если бы дело ограничивалось одним только капанием на мозги. В конце концов, если что — если совсем припрёт — можно нацепить на голову одну из Сенькиных гандонок, и все «бу-бу-бу» будут приземляться на неё мягче. Да и Арсений ему не мамочка с папочкой, слава богу, чтобы слушаться, скрипя зубами. Он — взрослый человек, и если хочет травиться, то имеет на это полное право, особенно, если делает это в специально отведенных для этого местах: Антон — мальчик в принципе воспитанный. Но ведь нет. Сенька тактику меняет, когда до него доходит — случается это быстро — что старая не имеет никакого эффекта, и дело топчется на одном и том же месте и кряхтит, заебавшись. Антон — по словам Арсения — тоже кряхтит пиздецово, как дед старый, и это всё сигареты виноваты, на которых он плотно сидит. И ладно бы речь про лестницы шла, но оно ведь и на нагрузках поинтереснее отражается. На самом деле Сенька просто пиздун, как и всегда, ничего нового. Нравоучительные разговоры, ссылки на статьи, зловещие ролики, попытки выбрасывать и прятать сигареты сходят на нет. Антон сначала удивляется, потом выдыхает с ошибочным «фух, пронесло», но его почти сразу же обламывают так, что Антоха по ощущениям половины своего роста лишается. А это всё не просто так: когда ходишь великаном — чувствуешь себя более значимым что ли. А тут хуй. Вот реально, как будто хуй на него забивают, потому что следующая стадия тотальным игнором называется. И это полнейший пиздец, потому что тут желание уебать даже сигареты не притупляют, а ему так-то лавров коллеги с канала не надо — Антона своё амплуа устраивает. Ну, как бы ситуация: с ним даже говорить не хотят, пока он после сигаретки зубы тридцать раз не почистит и десятью жвачками не зажуёт, не говоря уже про всё остальное. Всё остальное светит Антохе разве что во влажных фантазиях, а он к такому не готов от слова совсем. Ходят слухи, что за него всегда и всё другие дяденьки придумывают. Тут у любого нервы сдадут: — Ладно, блять. Ладно! *** То, что на одной только силе воли у Антона не покатит, понимали все — во избежание «пошли покурим» Арсению под недовольным взглядом Антона пришлось раз сто рассказать, что он бросает. И даже он сам понимал. Вот особенно он сам. О какой силе воли вообще может идти речь, если он из тех людей, что покупают три бутылки пиваса на вечер, а потом бегут в круглосуточный у дома ещё за одной, потому что совсем чуть-чуть для охуенчика не хватило. Он пробует — срывается. Пробует — срывается. А Арсений, который в случае провала, сначала морду воротит, а потом уже поддерживает, тоже сил особо не придаёт. Поэтому с самым очевидным способом они завязывают почти сразу и переходят к тому, который всё это время не выходил из Арсеньевой дурной башки. И заключается он в том, чтобы теперь кое-что не выходило уже из головы Антона. Сосать. Постоянно. Ну, то есть, когда хочется курить, а это значит — постоянно. Вариант с леденцами Антон сразу отклоняет. Вообще он сладкое любит, но в последнее время с зубами из-за него творится какой-то пиздец, и доводить до греха он не хочет, — и так уже в шаге от убийства столько времени находится. Второй проёб душа не выдержит, и черти скажут: «Пошёл вон». Приходится согласиться на авторскую методику избавления от одних привычек путём приобретения других: любой пацанчик с района скажет, что курить пизже, чем сосать, и вообще сосать не круто, так только опущенные делают. Но Антон давно уже к пацанчикам с района никакого отношения не имеет, поэтому Арсения такими заявлениями не проймёшь. Антона больше всего беспокоит, а что ему делать, если курить захочется за пределами этой квартиры. А ему захочется, в этом сомнений нет никаких. Не послать же им нахуй весь мир и не закрыться дома, — хотя это звучит куда романтичнее отсосов ради борьбы с курением. Антон не большой эксперт, но предпочел бы, чтоб с ним такое по любви проделывали. Но Арсению виднее, конечно, он же за правое дело борется и может даже жертвует собой. Им как по заказу максимально разгрузившийся график подыгрывает: соси не хочу. К счастью, не лапу, потому что до этого нормально так заработали на безбедное, сука, пидорство. *** Антон честно не понимает, как у человека может так часто вставать. Во всяком случае, раньше он за Сенькой таких подвигов не замечал, а теперь не совсем натурально охуевает. Вот как должен человек приходить на помощь — вставать и двигаться, блять — и это действительно заслуживает уважения. Хоть картину пиши и выставляй потом в музее для потомков, чтоб пример брали и просто брали, что уж там. Иногда хуй заменяется пальцами, и это тоже та ещё забава — Антону даже нравится — они каждый раз так тесно и интимно сидят, взглядами обмениваясь, что у Антона встаёт, как у школьника, если честно. Но из-за этого даже не стыдно. Кого ему стыдиться? Арсения, с которым он столько лет уже спит? Антон потихоньку втягивается. Курить всё ещё жутко хочется, система нихуя не работает, потому что он как курил, так и курит, только научился более-менее это скрывать. Или Арсений смилостивился и закрывает теперь на проёбы глаза — маловероятно, конечно, но как вариант. Но вот сама эта хуйня явно им обоим нравится. Процесс и нескончаемый поток извращений после пары месяцев плодотворной работы на грани воздержания, во время которой до кровати хотелось дойти, чтобы вместе спать, но никак не трахаться. А теперь организм и желание берут своё. И Антон от этого не отнекивается, — дурак он что ли? К тому, же как выяснилось, с хуем во рту даже отказываться сложно. Но вот после повыебонить никто не мешает. Тут сам бог бы велел, если бы Антон в него искренне верил: — У меня такое ощущение, что ты меня где-то наёбываешь, — Антон говорит задумчиво, лежа на спине, и голову к Арсению поворачивает, отвлекаясь от созерцания потолка. Одного голоса ему мало, он ещё для полноты картины за выражением морды к нему тянется. Кто-то серьёзно думает, что так можно бросить курить? Антон даже насчёт веры Арсения сильно сомневается. Уж больно морда у него каждый раз сметанно-кошачья. — Где? — Сенька святой невинностью прикидывается. Но кому как не Антону знать, что в нём ни святости, ни невинности давно уже нет — причём он сам к этому приложил руки, ноги, голову и самое главное член. — Во рту, бля, — усмешку даже не сдерживает. *** Вообще у них это по-разному бывает. Иногда Антон шутливо склоняет голову, облизывает губы и говорит «разрешите отбыть наказание», но чаще просто смотрит в самую душу — во всяком случае, ему так кажется! — и выдаёт что-то вроде «Сень. Мне надо. Сейчас. Сень». И от этого отрывистого, скачущего по всем нервным окончаниям тона у Арсения безумно красиво загораются глаза — Антон аж слепнет. По классике на коленях. При этом Арс может стоять или сидеть, что тоже добавляет в их жизнь некое оральное разнообразие. Лежа на кровати, меняя при этом положения. Антону больше нравится опять же старая добрая классика, в которой Арсений лежит, а он, молодец такой, его качественно ублажает. А вот Арс предпочитает другой расклад, при котором лежать уже должен сам Антон — и Антоха уж больно сильно из-за таких изысков боится подавиться. Он в некоторых вещах та ещё нелепость. А этому управлять, блять, хочется — ага, щас, обязательно. Но всё дело в том, что отсосы всегда были именно отсосами без поцелуйного начала и анального продолжения — просто исполнение обязательства и всё. Поэтому теперь, когда Арсений поглубже в глотку пихает ему язык и присасывается, Антон мычит то ли согласно, то ли протестующе, но с удовольствием в любом случае, это да. Ему так качественно рот вылизывают, пиздец — и если бы Антон уже не сидел на полу на своих многострадальных коленках, то совершенно точно туда бы пизданулся. В такой ситуации любые ноги перестают держать, а уж его — тем более. И Арсений тоже хорош, конечно: он выпрямляется и смотрит так, что Антона в жар бросает моментально. Хочется лоб себе вытереть и волосы назад зачесать, но руки совсем не туда тянутся — к Арсению хочется всё-таки больше. — Ты мне рот так старательно вымыл, потому что твой хуй достоин самого лучшего? — Антон за штанины Арсения к себе поближе дёргает. Он же пока не знает, что он — хуесос и без него прекрасно справляется. — Конечно. Кручусь, как могу, пока с тобой. Пелена возбуждения спадает немного, и Антон награждает этого идиота таким взглядом, что как бы он в штаны не нассал и планы им не попортил. Но идиот на то и идиот, что на это только хихикает. Сучность зато вся на «нет» сходит, и с этим уже можно работать. — Рот закрой, иначе ролями поменяемся, — о да, Арсений этого, конечно, испугается. Браво, Антон. Да и он сам по другому раскладу соскучился, но они уже вроде как определились, позу приняли, и вот это вот вставать, меняться, шевелиться лишний раз — да ну нахуй. Дедовство заразно или чё? — Мои роли тебе вряд ли понравятся, — Арсений цокает языком, а Антон на это только глаза закатывает: если угораздило связаться с мстительным злопамятным хуйлом, то теперь только и остаётся, что пользоваться правилом трёх «т»: терпеть, трахать и тупить, но в нужных моментах. Как сейчас, например: ничё не понял, ничё не знаю, ты разве что-то говорил? Антон решает, что лучшим вариантом будет перейти со скользкой темы на скользкий член — в таких ситуациях он уже на зубок знает, что ему делать. И на зубок нельзя, кстати — это он уже на ус намотал. Оглаживает руками бедра, причём очень хорошо это делает, качественно — Арсения заводит очень, а желания клиента для таких трудяг как Антон не закон, а законище. Жопу мацает: обычно такие отступления в программу входить никак не должны, но если им обоим нравится, то чё нет, если да — ещё немного, и Сенька сам это шептать начнёт: да, да, да — а Антон кончаться от этого как личность. Мнёт, сжимает, радуется по-детски, что на каждую его шалость реагируют — пока что тихими вздохами. Под штаны к заднице лезет, трогает уже ближе к коже и башку задирает вверх, чтобы считывать все эмоции — у Арсения взгляд дурнеет, а ещё он кусает себя за губу, а когда видит, что за ним наблюдают, эпичнее представление разыгрывает: втягивает всю нижнюю, затем верхнюю в рот и облизывает, лупалками своими в Антона при этом стреляя. Штаны приходится стащить. И трусы следом. У Арсения полувставший, и Антон пялится на это так, будто только признал в себе пидора и открыл для себя мир мужских — в том смысле, что настоящих — хуёв. На самом деле все дело во владельце: с любимым человеком тем ещё извращенцем становишься — сразу хочется смотреть, трогать, изучать, что Антон с упоением и делает хоть в сотый, хоть в сто первый раз. А потом Антон в него утыкается. Арсений недавно был в душе, от него несёт какой-то бабской фруктовой хуйней, и Антон носом трётся и втягивает запах как псина — преданная, ласковая, при желании способная уебать. Всем ебалом ласкается, поцелуи оставляет беспорядочно и моментами втягивает кожу в рот — у него для этого раздолье со всеми, сука, условиями: у Сеньки лобок выбрит, хотя, зная его, делалось всё явно не бритвой. Это Антон просто махнул рукой, не вдаваясь в подробности, и принял как данность: какая разница как, если выглядит секси. Лижет член по всей длине — он уже полностью к этому моменту встаёт — и Антон может сказать, положа руку на сердце, что вот это вот — удовольствие. Но пока, под влиянием ситуации, положить получается только на ягодицу. Ну, а че, в некоторых ситуациях иметь сердце — та ещё жопа. А Антон, может быть, будущий современный философ — станет пиздеть за жизнь с юморком. Но ща не об этом. Надолго внимание Антохи на члене не задерживается, он отлынивает от основной части и по одному яички в рот забирает, посасывает. Звуками сверху наслаждается, они льются на него, как музыка в пиздатых наушниках — Арсений не стесняется особо, мурчит красиво и ахает в тон. Антону нравится. Это же самое главное для того, чтобы самому удовольствие от процесса тоже получать — нужно фидбеком наслаждаться, тогда и желания приятно сделать будет, хоть отбавляй, и штаны от стояка затрещат точно. Но всё-таки в рот. Антон концентрирует своё внимание на головке: лижет, посасывает, помогает себе языком, доводя Арсения до состояния не стояния — и речь про ноги, разумеется, потому что с хуём у него всё заебись. Сенька жопой к стене прижимается и становится как-то получше. А ещё руку Антону в волосы запускает, и он восторженно с членом во рту мычит. Классно, что пиздец — чё тут ещё скажешь, к тому же если занят рот. Горловые Антон не практикует, да и смысла в этом особо нет, в их случае так точно. Может быть, когда-нибудь они и поэкспериментируют, но не сейчас. Пока его максимум до середины, помогая себе рукой, пока второй он за бедро цепляется. Арсений на большем и не настаивает: трется затылком о стену и стонет красиво на выдохе. Антону тоже хочется — у него стоит так, что становится почти больно, но он продолжает сосать, о себе нихуя не думая. Мог бы, понятно, приподняться, шмотки с себя приспустить хотя бы, не говоря уже про дрочку, но для этого отвлекаться надо, а это обстоятельство его нихуя не радует. Ускоряется, губами плотнее обхватывает и двигается почти что в темпе вальса, а то и быстрее, зная, что Арсений слабенький — он от такого кончает быстро. Антон его в целом знает, как себя самого, поэтому не удивляется нихуя, когда его тормозят, сгребая волосы покрепче. Горло расслабляет максимально, чтобы не закашляться в первую же секунду — Арсений толкается глубже и кончает. Еблан, блять, охуевший. Но совсем себя ёбнувшимся чувствует, когда Арсений ему членом сперму по языку размазывает, водит им по губам, и Антону кажется, что он готов спустить в штаны как лох позорный. *** Однажды утром Арсений широко зевает, трёт глаза и внимательно смотрит на Антона. И Антоха сразу как-то напрягается и прячется за чашкой чая, потому что это совершенно не тот взгляд, который он предпочел бы видеть с утра. И Антон с удовольствием об этом скажет, если кто-нибудь хоть раз в этой ебучей жизни всё-таки спросит его мнение. Ну, хоть, блять, просто для галочки. Но пока говорит Арсений, и вопросительными интонациями его речь даже близко не пахнет. Что ж. Антон готов ему это простить. Тем более то, что он слышит только-только проснувшимися ушами — может, они барахлят? — стоит всего, блять. Это ж Сенька буквально тупость своей идеи признает, а когда он его вообще таким баловал? Да никогда. Тут момент ловить надо, чем Антон и занимается. — Ладно раз, ну два, — Сенька тянет задумчиво и в глаза особо не смотрит, хотя он тот ещё любитель в переглядки с Антоном поиграть. — Но это всё уже какая-то новая зависимость. Подсадил, бля. — На иглу мужского одобрения? — Антон расслабляется сразу, понимая, что ничего криминального ему сейчас не скажут: утро доброе, все дела. Вот и ржёт по-скотски. — Смотрел бы ты меньше рекламы, — Арсений ебало корчит. Фу! Ну, фу же. — Не могу, я на ней столько денег делаю.